Зеркало

Тени скользили по стенам, словно шептали что;то на забытом языке. Я сидел у окна, вглядываясь в сумрак, и перечитывал письмо — то самое, что пришло мне ещё до пандемии, когда мир казался чуть менее безумным. Пальцы невольно сжимали лист бумаги, будто он мог выдать тайну, спрятанную между строк.

«Здравствуйте, Белозер!»

Голос автора письма звучал у меня в голове — мягкий, но надломленный, как старая ветка под тяжестью снега. Тётя, крёстная, помогла с заиканием Андрюшки… Я помнил эту историю. Тогда все хихикали над моим советом отвести мальчика на вокал. А теперь — благодарность. Но это было давно. Сейчас передо мной лежало нечто иное. История, от которой веяло чем;то древним, тёмным, будто сама земля шептала сквозь трещины времени.

Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и позволил воспоминаниям проступить, как силуэты в тумане.

Она вышла замуж в 24. Муж старше на четыре года, крепкий бизнес, она — юрист. Беременность, двойня, ипотека, дом… Всё шло гладко, пока тень не коснулась их жизни. Смерть прабабушки — бабули, как она её называла. 102 года. Ушла спокойно, за три дня до смерти со всеми попрощалась. «Мол, бабулечка, что ж ты такое говоришь?» — эти слова звенели у меня в ушах, будто кто;то повторял их снова и снова, нарочно, чтобы я услышал то, что скрыто.

Прошло два года. Дом прабабушки продали, деньги разделили между внуками — память о ней. Они с мужем планировали третьего ребёнка. Девочку.

А потом — звонок. Кафе. Без детей. Андрей, её муж, смотрит куда;то мимо, голос дрожит: «Не могу с тобой жить». Никаких объяснений. Никаких измен. Просто — не могу. Развод. Он остаётся один, общается с близнецами, содержит их. Время идёт. Поплакали и смирились.

Новый мужчина — Михаил. Милый, обходительный, старше на четыре года. Полгода — и они съезжаются. Всё гладко, без ссор. Но через девять месяцев — он меняется. Взгляд потерянный, словно что;то вытягивает из него душу. Командировка в Благовещенск. Месяц — и сообщение: «Прости. Мы жить не сможем. Мне больно расставаться с тобой. Прости. Я остаюсь в Благовещенске».

Я сжал кулаки. Снова. То же самое.

Пневмония. Год молчания. Новый мужчина — Данил. Руководитель аудиторской группы. Всё стремительно, слишком стремительно. Совместная жизнь. И снова — этот взгляд. Глубокое сожаление. Задержки на работе. Командировка закончилась — он улетел в Москву и просто исчез.

«Что? Что не так? Что я могу делать не так, чтобы они со мною так поступали?»

Крёстная убедила её написать мне.

Я отложил письмо, провёл рукой по лицу. Мысли крутились, как листья на ветру. Что;то здесь не так. Слишком гладко. Слишком идеально. Мужчины — словно куклы, которые в один момент теряют нить, связывающую их с реальностью, и уходят, не оглядываясь.

«Такое бывает либо у поцелованных Богами, либо у практиков, сразу после чистки», — подумал я.
  Я написал ей:

— Вы мне разрешаете просмотреть ваш Род?

Ответ пришёл быстро:

— Да, конечно, что для этого нужно?

— Да в принципе ничего, Вы уже дали разрешение. Пока я просматриваю Ваши родовые каналы, вы поговорите со своими родственниками, может, были где;то в роду подобные ситуации или вообще разводы, потери второй половины?

Через несколько дней она ответила: ничего. Ни по маме, ни по папе, ни бабушки, ни тётушки — никто не разводился. Все уходили с небольшим разрывом по возрасту. Прабабушка — за прадедом через два с половиной года. И так — плюс;минус у всех.

Я замер. Это не просто странно. Это невозможно.

«Может, разыгрывает кто? Или проверяет?» — мелькнула мысль. Но нет. Я чувствовал: здесь что;то другое. Что;то древнее. Что;то, что прячется за обыденностью, как хищник в высокой траве.

Я уже почти решил извиниться и отказаться. Какие тут советы? Карты сошлись — мне нужно ехать в Омск. И я подумал: а что, если встретиться с её крёстной? Узнать больше о том заикающемся мальчике. Да и, признаться, есть во мне этот грешок — люблю покупаться в лучах славы. Я ведь в первую очередь человек.

В Омске меня встретила вся родня. Тепло, искренне, с таким радушием, что я почти забыл, зачем приехал. Они уговорили меня погостить. И вот я сидел за столом, окружённый улыбками, и чувствовал, как тяжесть на душе становится всё ощутимее.

Как я могу сказать ей то же, что сказали её мужчины? «Прости, ты очень хорошая, но у меня нет ответа»?

Мы остались наедине. Я начал расспрашивать, цепляясь за любую деталь, надеясь найти хоть что;то. И тут она, словно невзначай, обронила фразу. Ту самую. Которая раньше не имела значения. Обыденность. Норма. Но теперь… Теперь она звучала, как ключ, поворачивающийся в замке.

Я поднял глаза. В зеркале напротив отразилось моё лицо — бледное, напряжённое. И на мгновение мне показалось, что за моей спиной кто;то стоит. Кто;то, кто давно ждал этого момента.

  Я впивался взглядом в каждое слово, ловил интонации, искал трещину в этой истории — хоть какой;то след, который выведет на истину. Наталья рассказывала о муже, об их жизни, о мечтах о третьем ребёнке, о доме прабабушки… Голос её звучал ровно, но в нём таилась боль, будто она уже привыкла прятать её глубоко внутри.
— Всё у нас, вроде, только процветало, — говорила она. — Ведь мы уже стали планировать третьего ребёнка, оба мечтали о дочке. И решение всей родни с домом прабабушки… От продажи которого мы погасили остаток ипотеки.
Я наклонился ближе, стараясь уловить малейшую деталь:
— А вот вы говорили, что остаток разделили на всех внуков и правнуков. Может быть, кого;то обделили?
— Нет, что вы. Всем поровну, с условием, что все не просто потратят в никуда, а купят на них себе что;то, что будет напоминать им о прабабушке.

— Все приобрели?
— Да. В основном это были добротные иконы.
— А вы? Вы что приобрели?
Она улыбнулась чуть смущённо, словно стыдясь своей скромности:
— Ну как что? Дом. Ведь я закрыла нашу с Андреем ипотеку и поэтому не участвовала в разделе остатка денег от продажи бабушкиного дома. Мне было достаточно. Я себе оставила её пуховый платок, он мне всё моё детство нравился. Мягкий, лёгкий, как воздух. Просто огромных размеров. Какие;то книги, старинное большое зеркало… Мы, детьми, любили крутиться возле него, представляя себя фройляйн. Оно просто огромных размеров, хоть и помутневшее, но в очень красивой резной деревянной раме. Я его поставила в нашей комнате.
Я замер. Воздух в комнате будто сгустился, стал вязким.
— Стоп. Зеркало. Вот оно. Что же вы мне раньше не говорили?
Наталья пожала плечами:
— Да ну, какое оно имеет отношение?
— Возможно, самое прямое. Нужно смотреть.
— Да ну бросьте вы. Столько поколений оно простояло у прабабушки, никому вреда не приносило. Да и какой вообще вред может принести? Мы с вами в XXI веке живём.
Я улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.
— А всё;таки, могу ли я к вам в гости напроситься и посмотреть это зеркало?
— Да, конечно. С превеликим удовольствием. Завтра жду вас у себя. А то как;то даже несправедливо: у крёстной гостили, у брата гостили, а у меня нет. Завтра вас жду.

Посиделки продолжились до глубокой ночи. Весёлые разговоры, смех, шутки — всё это казалось каким;то ненастоящим, будто декорации к спектаклю, за которыми скрывалось что;то зловещее.
На следующий день я приехал к Наталье. Дом её был просторным, уютным, со вкусом обставленным. В воздухе витала атмосфера благополучия — но я уже знал, что за фасадом благополучия может скрываться тьма.
— Наташ, пока не началось застолье, покажите мне зеркало, — сказал я, едва переступив порог.
— А, ну конечно. Пройдёмте в комнату.

Мы вошли. В комнате царил порядок, всё было на своих местах. И посреди этого уюта стояло оно — зеркало. Огромное, высотой больше двух метров, в массивной дубовой раме. Резьба поражала воображение: завитки, листья, какие;то странные символы, которые будто шевелились, если смотреть на них краем глаза. Ширина — больше девяноста сантиметров. Оно занимало почти всю стену, словно портал в иной мир.
— Как вы его сюда заносили? — ошарашенно спросил я.
— Шесть человек из фирмы мужа. Он ведь специализируется на грузоперевозках и доставках негабаритного оборудования.

— Наташ, могу ли я один остаться ненадолго?
Она кокетливо улыбнулась:
— Да хоть надолго. Если что;то понадобится — зовите.

Дверь закрылась. Я остался один на один с зеркалом.
Сел на край кровати. Долго вглядывался в потемневшую поверхность. Она была мутной, будто затянутой дымкой. Ни отблеска, ни тени — ничего. Просто пустота. Я провёл рукой по раме, ощупывая резьбу. Пальцы дрожали.
«Блин, да что ж такое;то. Кажется, облажался. Спокойное старинное зеркало. Ну никак не отвечало мне».
Вышел к гостям. Все балагурили, шутили. Я попытался влиться в разговор, но мысли мои были там, в комнате, перед зеркалом.
Позже приехала бабушка Натальи, Валентина Гордеевна. Мы разговорились, и я осторожно подвёл разговор к зеркалу.

— Ой, Белозер, оно у нас было, когда меня ещё в проекте не было, — усмехнулась она. — Моей маме оно досталось, можно сказать, по наследству. Оно у них появилось ещё до её рождения. Рассказывала моя прабабка, что её отец выторговал это зеркало у Петра Дмитриевича Горчакова, генерал;губернатора того времени. Плохо о Горчакове в нашем роду отзывались. Какой он был, не могу сказать, но то, что при нём чуть Омск не исчез, — это факт…

История текла, как река, унося меня вглубь веков. Купеческие роды, меценаты, крепость Силистрия на Дунае… Зеркало, которое преодолело тысячи вёрст, чтобы оказаться здесь.
За полночь гости начали расходиться. Наталья лихо убирала со стола, дети мирно сопели в своих комнатах. Мы ещё сидели, пили чай, разговаривали. Я вышел покурить, отвлёкся на сообщения в телефоне. Когда вернулся, Наталья спала в кресле, откинув голову, с приоткрытыми губами.
Я осторожно потряс её за плечо, но она не проснулась. Вздохнув, я поднял её на руки и понёс к кровати. И в этот момент боковым зрением уловил движение в зеркале.

Резко обернулся. Бросился к нему.

Оно проявилось.

Тени зашевелились, поверхность пошла рябью, как вода под ветром. В глубине проступил силуэт — высокий, сгорбленный, в длинном плаще. Лицо размыто, но глаза… Глаза горели, как угли.

Я отпрянул. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди.

Утром, едва Наталья проснулась, я спросил:

— Что вам рассказывали ваши мужчины перед уходом?

— Ничего, ровным счётом ничего. А что вы увидели в зеркале?

— Пока не могу этого сказать.

— Ну, Белозерчик, и ты туда же? — в её голосе прозвучала горечь.

— Я могу как;то поговорить с Андреем?

— Конечно. Я договорюсь с ним о встрече.

— Он приедет сюда?

— К сожалению, нет.

— Плохо.

— Он, когда забирает или привозит детей, только на территорию участка заходит. В дом ни разу не вошёл после расставания. Даже ни одной своей вещи не забрал.
«Та;ак, значит, я на верном пути», — мысленно сделал заключение я.


Кафе было полупустым — утренняя суета уже схлынула, а вечерний наплыв ещё не начался. Андрей сидел напротив, нервно теребя салфетку. Приятный молодой человек, в глазах — тоска, которую не спрячешь за улыбкой.

— Андрей, не подумайте, что я лезу в вашу жизнь, — начал я мягко. — Ко мне обратилась Наталья со своей бедой. Думаю, вы в курсе.

— Да;да, конечно, в курсе, — он кивнул. — Ведь я не только свидетель излечения от заикания нашего Андрюшки, я ещё и поддерживал Натуську в идее, чтобы она обратилась к вам.

В его голосе звучало такое неподдельное тепло, такая глубокая привязанность, что сомнений не оставалось: он до сих пор любит её. Всё его существо кричало о любви — не словами, а каждой чертой лица, каждым движением.

— Но тогда почему вы сами не обратились ко мне? — спросил я.

— Как и с чем? Что я вам мог рассказать?

— Вот что вы увидели в зеркале, то и рассказать.

Андрей замер. На мгновение его лицо исказилось — то ли страхом, то ли изумлением.

— Вы в курсе… — прошептал он.

— Да. Это моя работа.

Он выдохнул, откинулся на спинку стула и вдруг заговорил свободнее, словно сбросил с плеч невидимую ношу:

— Вот представьте. Образованный, вполне себе вменяемый мужик. Прошедший кадетку и срочку в ВДВ…

— Братишка! — я хлопнул его по плечу.

— Да ладно…

— Да!

— Ну так вот, — он заговорил быстрее, будто боялся, что его перебьют. — Я это начал видеть, как только это зеркало переехало из дома прабабки.

— Почему не сказал ничего никому?

— Представь всю ситуацию. Я никогда ни во что такое не верил. Да даже хрен его знает, мог верить или не верить, если о таком только в фильмах мельком. Ну не смотрю я мистику. Не знаю, никогда не привлекала. А тут в первую же ночь сон. Из этого зеркала появляется женщина, наверно царица какая;нибудь, потому что у неё такое платье, как во времена царей, и прям продирающе смотрит мне в лицо. Взгляд дикий. Холодящий. И при этом не могу пошевелиться и заорать.

Я слушал, не перебивая. В кафе стало тише — будто само пространство прислушивалось к его словам.

— Да погодь ты, братан, это только первые дни, может, десять. Но каждую ночь. Как по часам. Когда просыпался, было всегда 3:08. Как так? Чётко. Из дня в день. На таймере, что стоял на моей тумбочке, всегда показывало 3:08.

Он сделал глоток сока, руки слегка дрожали.

— Что я скажу? Крыша поехала? Это всё фигня. Потом началось круче. Без всякого сна просыпаюсь от того, что очень страшно, ну просто адски. Тело сковано. Это чудесное зеркало. Отражение в зеркале таймера, на таймере 2:58. От зеркала жуть. И из зеркала появляется вот та дама из сна. Она из него выходит. Медленно, но при этом как не шевелится. Я пытался орать, но глотку как будто перекрыли. Ни звука. Я чувствую, рот на всю открыт, и я ору. Но голоса нет. Звука ни малейшего. Даже писка. Натка рядом. Не могу даже пальцем шевельнуть, чтобы её как;то разбудить. И эта тварь со своим высокомерным взглядом, пронзающим, приближается ко мне по воздуху и пальцем показывает, мол, молчи. Это пытка. В этот момент ночь просто бесконечна. Причём я не сплю. Это прям по факту не сплю. Это, братан, наяву. И тут бац — на таймере 3:08. И эту тварину просто как пылесосом втягивает обратно, с искажённым лицом. С каждой ночью эта мразь всё ближе подходила ко мне. Ведь она так когда;то и дойдёт до меня.

Андрей замолчал, сжал стакан так, что костяшки побелели.

— Я не знал, вот веришь или нет, не знал, как сказать. Как в хреновом кино: только соберусь сказать, что;то да происходит. Вот просто в момент. То телефон у меня или у Натуськи, то дети отвлекут, то ещё какая;то ерунда.

— Ну а…

— Погодь, не всё ещё, — он намахнул стопарик и запил соком. — В одну ночь всё как по сценарию дня сурка. Но уже был полный кошмар. Просыпаюсь от скрежета по стеклу. Эта тварь, всё также с каменным лицом, стоит и ковыряет изнутри зеркало такой маленькой сабелькой, то есть гнутая сабля, но размером с большой кухонный нож. Не кинжал, а сабля. При этом она пальцем показывает, мол, тихо. Молчи. И появляется вторая тварь, раньше её не было. Мужик. Крепкий такой. Лысый, но с бородой. Серьга в ухе, круглая, как у пирата. Он подходит к ней, причём ногами вовсе не шевелит, подплывает. Смотрит на меня, поворачивая своё лицо. В глазах печаль, тоска, страх и нежелание, как будто его что;то толкает. Я, братан, всё это просто чувствую, как будто это я. Он потом поворачивает лицо к ней, задирает башку свою к потолку, подставляя ей шею. Сам косится на меня. Взгляд прям молящий о помощи, но понимающий безысходность. Тут взмах её руки с сабелькой, и всё — с той стороны зеркало залито кровью. Я вижу, как он падает. Она при этом не отрывает и не отводит от меня глаз, также держит свой палец у моих губ, показывая мне, мол, ни звука. А когда пятно крови сползло вниз, тут, братан, я охренел.

Он замолчал. В кафе играла тихая музыка, кто;то смеялся за соседним столиком, но для нас весь мир сжался до этого рассказа.

— На заднем фоне за мужиком гроб. И в нём я. Я вижу себя в гробу со стороны ног. И тут 3:08 — просто вот меньше мига, и ничего нету. Как и не было. Вот знаешь, братан, как кадр выдернули. Лежал, обдумывал. С утра попросил Натуську с работы уйти с обеда. Нужно поговорить. Сам не пошёл на работу. Дома были дети и нянька. Я в зале на диване прикимарил. Где;то, наверно, часов 11 дня. И всё кончено. Вот она, падла. Держит меня за шею одной рукой. Шея болит, но болит, как будто ледяной воротник или ошейник надели. Я хриплю. Забегают дети, стоят испуганно, как вкопанные, эта тварь своей сабелькой показывает в их сторону. Такой медно;трубный голос, в жизни не слышал и дай бог не услышать. С прерывистым эхом. На каком;то не русском языке. Понимаю, что не русский язык, но я его понимаю как свой родной: «Не вздумай, что задумал». Резко повернула лицо в сторону детей, на которых указывала своим ножом. Тут разлетелась она на мелкие атомы. Просто в пыль. Я упал. Оказалось, рухнул с дивана. В зал влетела нянька, за ней дети. Подбежали, смеются. Лезут на меня. Мелкота голопузая. Приснилось. Но как приснилось? Место, где она меня держала за горло, болело. Я приложил руку, а оно просто ледяное. Вот как замороженное мясо.

Андрей провёл ладонью по лицу, будто стирая воспоминания.

— Я в истерике хватаю телефон и на улицу. Доезжаю до кабака. Тут Натка пишет: «Мой лютик, выехала с проходной, еду домой». Я, естественно, чтобы не вызвать подозрения, пишу: «Маленькая моя, жду тебя в кабаке, таком;то таком;то», — ну, чтобы не дома с ней об этом говорить. Она приехала, пока там «вась;вась»… Ну, заказ туда;сюда. Подобрал момент, только хотел открыть рот, чтобы начать разговор, подходит официант, открывает вино и смотрит при этом на меня, глаза опустив. Как и тот парень, которого эта тварь порешила. Тот же взгляд. И тут как глюк. Его лицо. Борода. Всё в точности. Доли секунд — и смотрю, просто парнишка, но с такой же круглой серьгой, как у него. Я резко отвернулся в окно. А там эта мразь своей сабелькой медленно так стучит по стеклу. Знаешь, так: тюк, тюк. И исчезла. Братан. Как? Что? До сих пор всё это ощущаю…

Он замолчал. В его глазах застыл ужас, который не стереть никакими словами. Я знал: это только начало. Зеркало не отпустит так просто. Оно уже выбрало свою жертву — и не успокоится, пока не доведёт дело до конца.

Продолжение следует...