5. Библиотечная повесть. Часть 4. fin

Рассказ является пятым и заключительным в сборнике "Конструкторы Мира".
Все рассказы сборника взаимосвязаны и выстроены автором в определённом порядке. Разумеется, читатель имеет право самостоятельно определить для себя верную последовательность рассказов в сборнике, или же вообще читать их, как самостоятельные произведения. Однако первый и последний рассказы написаны автором именно, как вступительный и заключительный для данного сборника.
Сборник "Конструкторы Мира" ИЗДАН и входит в серию "Сны Болотной Ведьмы".
Приятного прочтения!
С уважением, М.П.

1. "Магазинчик мадам Джеро" - первый рассказ в сборнике "Конструкторы Мира":
http://proza.ru/2023/09/01/724
2. "Хранители времени" - второй рассказ в сборнике "Конструкторы Мира":
- http://proza.ru/2023/09/25/914
- http://proza.ru/2023/09/28/644
3."Гибель Атлантиды" - третий рассказ в сборнике "Конструкторы Мира":
http://proza.ru/2023/08/24/634
4. "Последняя фантазия маэстро" - четвёртый рассказ в сборнике "Конструкторы Мира":
- http://proza.ru/2024/11/18/1672
- http://proza.ru/2024/11/20/1054
- http://proza.ru/2024/11/25/700
5. "Библиотечная повесть" - пятый рассказ в сборнике "Конструкторы Мира":
- http://proza.ru/2026/04/21/1063
- http://proza.ru/2026/04/21/1072
- http://proza.ru/2026/04/24/996
______________________________________

БИБЛИОТЕЧНАЯ ПОВЕСТЬ. Продолжение...

***

Что и говорить, связи — вещь крайне полезная. Если, конечно, они не порочные и не приводят к неприятным заболеваниям. Но бывает, что и связи играют с людьми злую шутку.
 Так, кстати, несколько десятков лет назад, вот в точно такой же ненастный августовский вечер, получила своё начало и ещё одна прелестная история, полная разнообразных связей. Известна сия история стала благодаря профессору психиатрии, заслуженному врачу и вообще спасителю человеческих душ всея Руси — Александру Ивановичу Апостолову.
 На седьмом десятке лет в поле зрения отечественной психиатрии попал некогда известный поэт, писатель и журналист Вячеслав Геннадьевич Лядов. Профессор Апостолов давно привык иметь дело с представителями как бывшей, так и настоящей богемы, и пациент Лядов прекрасно вписывался в «золотую коллекцию» хворой творческой интеллигенции. Да и сам типаж бывшего правдоруба и словореза Лядова оказался прямо-таки собирательным. К тому же и психически погорел Вячеслав Геннадьевич с огоньком, можно даже сказать, художественно.
 Так, третьего января, примерно к одиннадцати утра, Вячеслав Геннадьевич явился на экскурсию в музей-квартиру одного из деятелей Великой Октябрьской революции и сподвижника самого Владимира Ильича Ульянова-Ленина. Волею судеб в том же музее рассматривала экспозицию и молодая пара. Ребята пришли раньше Вячеслава Геннадьевича, и (по утверждению бдительной смотрительницы) были безобразно трезвы
и вообще без каких-либо признаков новогоднего пьянства в поведении и во внешности. Что же до Вячеслава Геннадьевича, то он вот уж несколько лет пребывал
в глубочайшей завязке, поэтому списать дальнейшие события на алкогольный делирий не получилось бы даже у самого предвзятого нарколога.
 Переступив порог первой экспозиционной комнаты, будущий пациент Лядов буквально сразу же проникся революционной атмосферой музея и стал громогласно цитировать мятежных поэтов прошлых столетий, равно как и себя самого. Несколько раз Вячеслав Геннадьевич под угрожающее шипенье смотрительницы пытался проверить экспонаты на
достоверность (а вдруг людям какую-то липу демонстрируют?). Лядов беспрестанно вступал со смотрительницей в идеологические полемики и, конечно же, пытался втянуть в спор и двух других экскурсантов, применяя обильную жестикуляцию, фирменный ленинский прищур и сильно исковерканную марксистскую пропаганду.
 Однако смотрительница и молодые люди быстро устали от революционно настроенного Вячеслава Геннадьевича: смотрительница заняла свой смотрительский пост, а молодая пара решила как можно скорее окончить осмотр экспозиции и направилась к гардеробу, расположенному рядом с постом смотрительницы. Лядову тоже стало скучно без публики, и он устремился вслед за остальными. Тут-то и приключился «новогодний фейерверк» взбунтовавшейся психики.
 В квартире-музее было душновато — коммунальщики топили на совесть! — и блузка смотрительницы была допустимо расстёгнута. И ладно бы бывший бабник и фат Лядов загляделся на женские прелести — нет! Вячеслав Геннадьевич увидел на шее смотрительницы нательный крестик… И уже через пару минут рьяный революционер и коммунист Лядов устраивал всем присутствующим допрос с пристрастием, интересуясь:
в какие церкви и как часто те ходят, какие молитвы читают при всяческих жизненных обстоятельствах и как именно отправляют свои религиозные нужды? Лядов требовал у всех собравшихся предъявить свои кресты или хотя бы образки и ладанки (что у вас там есть? показывай!), а то, мало ли, бесы посмели попутать честных христиан и вручили им какие-нибудь неправильные побрякушки.
 Попытки молодой пары незамедлительно покинуть квартиру-музей, не вступая в религиозные споры с новоявленным крестоносцем Лядовым, не увенчались успехом — Вячеслав Геннадьевич встал намертво: он намётанным глазом угадал в молодёжи богомерзких атеистов и попытался немедленно приобщить безбожников к истинной христианской вере, и не только словом божьим, приправленным для надёжности ещё
и крепким пролетарским словцом, но и развязным рукоприкладством! Что делать? Пришлось вызывать полицию. И уже из отделения Вячеслав Геннадьевич был передан на поруки бригаде скорой помощи.
 Но как же так вышло, что Вячеслав Геннадьевич Лядов под старость лет докатился до жизни такой?
 Всё началось с его бунтарской молодости. В шестнадцать лет Слава Лядов ощутил в себе неудержимый поэтический талант. Школа Славику немедленно и категорически наскучила, и он взялся за писательское перо, одновременно поступив в ПТУ и встав у пролетарского фрезерного станка. Шёл тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год.
 Сначала сочинительство шло вяло — сказывалась нехватка жизненного опыта. К тому же творчество требовало приключений и, как следствие, острых ощущений, чтобы все вытекающие из них (из острых ощущений) последствия сами собой складывались в стихотворную форму. И вот спустя пару лет, проведённых в творческих муках и духовном голодании, Славик всё же нашёл источник поэтического вдохновения всех недорослей-бунтарей: отчаянный поэт Лядов влился в ряды перестроечной свободолюбивой молодёжи, где и состоялось судьбоносное знакомство Славика с другими вылезающими из подполья писателями-правдорубами и рок-трубадурами. С лёгкой руки одного из корифеев русского рока Вячеслав Геннадьевич Лядов получил своё модно вычурное прозвище — Ляд.
 Ляд — это тебе не какие-нибудь скучные бесы-упыри, земноводные гады и прочая затёртая и зажёванная пошлость! Слава Ляд — это марка, это фирмА, это стиль! Особенно если читать слитно — СлаваЛяд! Вот хочешь не хочешь, а слышишь в этом что-то эдакое, давно забытое, можно даже сказать, былинное!
 В общем, «новорождённый» СлаваЛяд мгновенно подхватил знамя свободы и рок-н-ролла и в скором времени в буквальном смысле вписал себя в историю рок-просвета, рок-бунта и рок-перестройки! «За всё хорошее против всего плохого!»
 Славу знали, его уважали и ценили, ему завидовали и поклонялись; его любили женщины, и он любил их в ответ; его стихи превращались в оглушительные песни, а повести и пьесы — в помпезные арт-хаусные спектакли и фильмы. Он был оппозицией, он был борцом, он был идейным вдохновителем и, чёрт возьми, путеводителем к новой свободной жизни. Архитектором демократических душ! Он впечатывал в вечность слова. Он пел оды и поэмы всему новому и высмеивал всё старое…
 В девяносто первом году, в тот самый злополучный августовский вечер, с которого и начинается история о полезных и бесполезных связях, Ляд, как и другие его громогласные единомышленники, стоял на баррикадах. Он скандировал и призывал, он изобличал и откровенно поносил. Он по-детски ликовал, когда всё получилось и красный строй рухнул к ногам победителей.
 СлаваЛяд уже предвидел неминуемое светлое будущее без гнусного социализма: вот-вот кругом засияет ослепительная радуга долгожданной демократии! О, если бы друг Сашка — несчастный покойный друг и соратник Сашка, — ах, если бы он дожил до этого дня; если бы не роковая случайность, если бы не трагедия… Если бы только незабвенный Сашка увидел, что ИМ удалось, что ОНИ справились: ОНИ своей волей сорвали кроваво-красный покров с Родины! И теперь, с сего дня, всё будет по-другому, иначе, ЛУЧШЕ! Теперь всё плохое уйдёт, а хорошее станет неизбежностью!
 Что и говорить, СлаваЛяд был совершенно уверен, что его, как и давних героев Октябрьской революции, будут отныне знать все новые пионеры благодарной демократической Родины, его именем будут называть улицы, а может даже, и целые города. Конечно же, прогрессивному Ляду никакой орден «За заслуги» был не нужен. Но вот от какой-нибудь памятной медальки (ну или, на худой конец, отличительного значка) он бы точно не отказался — чтобы все видели, благодаря чьим трудам народ обрёл долгожданную свободу от красных пут и теперь живёт припеваючи в самой замечательной и богатой стране в мире. Славик даже придумал свой собственный лозунг: «СлаваЛяд для славного люда!» Звучит? То-то!
 Как бы то ни было, но после двухмесячной необузданной пьянки по случаю удавшегося государственного переворота Славик, к своему вящему удивлению, обнаружил, что ни его творческих, мятежных собутыльников, ни самого Славика никто из представителей новых властных кругов не разыскивает. Никто не жаждет отблагодарить, вознести и увековечить героев перестройки. К тому же мошна Славика как-то неприятно полегчала… Нужны были деньги.
 И тут оказалось, что деньги внезапно изменили свой статус и умудрились за два месяца превратиться в нечто крайне условное и субъективное. И вообще никто теперь толком не знает, как именно они, деньги, должны выглядеть и какой правильный номинал иметь. Кто бы мог подумать, что новоявленная демократия быстрее любого коммунизма сможет переформатировать понятие денег!
 К тому же за продолжительную пьянку, пускай и в новой стране, Славика пинками выперли с завода, пожелав в доступной форме всяческих благ и процветания на творческих перестроечных нивах. И Славик немедленно подался на те самые нивы. А именно в те творческие круги, с лучшими представителями которых он и прокутил с августа почти что по самый ноябрь. «Друг всегда поможет другу!» — Славик был абсолютно уверен в этой максиме.
 Но не тут-то было! Быстро выяснилось, что прежние Лядовы дружки — поэты, музыканты, художники, кинематографисты и прочая интеллигентская братия — не горели желанием общаться с рок-пророком СлаваЛядом, а чуть погодя связь с ними и вовсе оборвалась. И даже августовско-ноябрьские собутыльники успели буквально магическим образом исчезнуть из Лядова поля зрения (а заодно и из круга друзей-товарищей).
 Короче, всем стало не до Славика с его романтическими чаяниями: в России-матушке расправлял плечи свободный рынок, и его (этот самый рынок) нужно было незамедлительно занимать и осваивать. А тут, как известно, не о соседях и друзьях думать надо.
 Но закоренелая советская привычка «не быть тунеядцем» (как бы усиленно бунтарь и просвет поэт СлаваЛяд ни старался взрастить в себе оного) настойчиво толкала в спину, заставляя идти искать работу буквально на каком-то животном, инстинктивном
уровне. И с каждым днём этот неискоренимый и проклятый (коммунистический!) инстинкт всё сильнее тянул Славика к праведной трудовой деятельности. И тут уж дело было не в каких-то там разбившихся юношеских мечтаниях о том, что «сейчас нам всё дадут», «Запад нам поможет», «светлое демократическое будущее неизбежно», «мы все будем олигархами без усилий и труда» и прочий максималистских бреднях — нет! Бывшему архитектору демократических душ банально и навязчиво хотелось жрать.
 Вот только самостоятельно найти работу в обновлённой России оказалось не так-то просто, как рисовалось ещё совсем недавно, а бывшие дружки уже в открытую слали неугомонного СлаваЛядя с его праведным трудовым рвением куда подальше.
 Тонкая душевная организация Славика не могла примириться с предательством друзей, и он стал писать изобличающие стихи о бывших соратниках в надежде обратить внимание общественности на подлое поведение творческой интеллигенции. Однако ж оказалось, что в зарождающейся демократической России всем было плевать на суды совести. Наоборот, скандалы и грязное бельё стали самой востребованной информационной пищей для соотечественников. «Чёрный пиар тоже может быть белым!» — так правильно заметил один иностранный политический деятель и в своём утверждении был абсолютно прав. Вот и получалось, что СлаваЛяд своими изобличающими стишками помогал творческим предателям и мерзавцам поднять их рейтинг.
 И не успел Славик загрустить окончательно, пеняя на несправедливость судьбы, как вдруг стало происходить что-то уж совсем запредельное, можно даже сказать пророческое: в течение последующей пары лет удар за ударом на бедовую голову Славика обрушились в прямом смысле регулярные похороны тех самых творческих дружков-предателей и прочих бывших идеологических собратьев. Одни гибли от пуль
разгулявшихся и обнаглевших преступных элементов, другие — от хлынувших в страну наркотиков, третьи — от банальной палёной водки.
 Наглядевшись на похороны, Славик надолго ушёл в завязку. Если наркоту он просто никогда не уважал, оттого и не потреблял, считая её «пошлым буржуазным наследием», то вот алкогольные приключения любил и всячески инициировал — мол, водка — это народный глас. Однако ж теперь сей «народный глас» назойливо отзывался в его, Лядовых, ушах вошедшим вновь в моду церковным отпеванием и колокольным прощальным звоном. В общем, будучи под впечатлением от последствий нового вседозволенного (в смысле демократического) образа жизни, Славик даже на всякий случай бросил курить. Правда, в этом надолго его не хватило. Да и сигареты стали какими-то заманчиво разнообразными и дешёвыми, и отказывать себе хотя бы в этом баловстве Славику было просто морально нестерпимо. И вообще: писатель без папиросы — всё равно что без музы! Как-то не по-писательски.
 Но и отказ хотя бы от части вредных привычек не вернул Ляду душевного покоя. С момента долгожданного перестроечного переворота шёл уже второй год, а какой-то светлой ясности в дальнейших государственных перспективах всё никак не было видно: по телевизору куражились новые политические элиты, а «раскрепостившиеся» юмористические передачи всячески подкармливали политическую клоунаду и параллельно учили обычных людей жить подобно праздным заграничным звёздам.
 Славик перебивался случайными заработками. Жрать хотелось уже нестерпимо. И не только Славику, но и его матери.
 Мама Славика, Людмила Борисовна, оттарабанила на ткацкой фабрике «Красный луч» почти что двадцать лет. Она была уважаемым и заслуженным сотрудником, мастером-наладчиком точного оборудования, деятельной и неутомимой вдовой героически погибшего в восьмидесятом году в Афганистане капитана ВДВ Геннадия Петровича Лядова. Людмила Борисовна после гибели мужа всю заботу и любовь обрушила на Славу: она кормила и одевала сына, пока тот становился на крыло; она поддерживала сына, ставшего уже поэтом Лядом, когда тот рвал коммунистические оковы; она, сколько могла, тянула сына, пока тот «искал себя» в новой стране… Но с недавнего времени Людмила Борисовна вместо зарплаты и продуктов стала приносить домой сначала продукцию фабрики — никому не нужные скучные сатины и нитки, — а затем вместо денег и продукции сотрудникам стали выдавать так называемые «лучики» — всё те же товарные купоны, в обмен на которые предъявитель мог получить в определённых магазинах города конкретные товары. Нет, конечно, это были не совсем те же «совковые» талоны. Это были именно демократические (честные!) купоны. Дирекция фабрики божилась, что, как только страна встанет на ноги (а это должно произойти уже вот-вот, буквально завтра-послезавтра), купоны немедленно превратятся в облигации, и их можно будет обменять на реальные новые деньги в любом филиале госбанка. Ну а пока нужно немного потерпеть, мол, перестройка — это вам не щи лаптем хлебать, на её реализацию нужно время. И вообще, скоро только кошки родятся, а вам бы, дорогие бывшие товарищи, только бы жрать да жрать! Где целеустремлённый взгляд в демократическое светлое будущее?!
 Очень быстро выяснилось, что магазинов, где можно было бы обменять «лучики» на продукцию, на весь город оказалось всего два, и оба состояли при ткацкой фабрике: один был продуктовый, другой — хозяйственный. Но полки обоих магазинов были девственно пусты (не считая сырого и тяжёлого, пахнущего плесенью хлеба и брикетов хозяйственного мыла). Что же до домашних залежей ткацкой продукции (сего добра в доме скопилось на целый склад), то реализовать её было ещё сложнее, чем ограбить банк. Притом что банков нынче развелось в величайшем и невероятнейшем множестве. Правда лопались эти банки оглушительно и буквально ежедневно (конечно же, вместе со вкладами наивных посткоммунистических граждан), но и с такой же лёгкостью эти же банки возрождались из пепла, разумеется, с новыми названиями, со старыми учредителями и уже с совершенно пустыми и вновь голодными закромами.
 От неуютной и вынужденной нищеты Людмила Борисовна очень грустила и тайком от сына продавала свои немногочисленные украшения, подаренные ей некогда героическим Геннадием Петровичем. Позже в комиссионку отправились и серебряные столовые приборы, оставшиеся Людмиле Борисовне в наследство от родителей.
 А потом был Чёрный октябрь, уничтоживший наследие Красного. Младореформаторам, обалдевшим от вседозволенности, потребовались кровавые жертвоприношения, и ритуал был соблюдён: и стали стрелять, и полилась кровь… Кровь того самого новодемократического народа!
 И надо ж такому случиться, что, пока свершался окончательный контрреволюционный государственный переворот, Славик валялся дома с банальнейшим гриппом. А когда хворь отступила и здравое сознание вернулось к бывалому переворотчику, всё уже было перевёрнуто — страна окончательно и бесповоротно вспучилась и стала валютной подругой европейских и американских друзей.
 Волеизъявление и замалчивание, конституция и анархия, бандиты и бизнесмены, клятвы и враньё — всё вокруг превратилось в совершеннейший кавардак и абсурд. В умах людей бурлило и кипело, а в желудках и карманах неуклонно пустело…  Поднаторевшие в плетении политических интриг представители творческой интеллигенции, а также внезапно поЧАСТневшие СМИ отрабатывали заказы своих хозяев, выливая на граждан килотонны «свободных» помоев, настоящее имя которым — антисоветская дрянь самого лживого разлива. И вот уже буржуазная демократия закусила удила и во всю прыть понесла Россию в капиталистический рай для избранных холопов.
 На «свободной» сцене, на «независимых» радио- и телеэфирах, на «неподкупных» магнитных кассетах вовсю балагурили чьи-то отпрыски, любовники и любовницы, а также неизменная творческая интеллигенция «совковых» лет. Масскульт сменил хозяина, но не изменился кадрово. А таким, как Славик — голодранцам без «крыши» и без капитала, — место теперь было только «на подпевках»: с крушением советского
режима необходимость в славиках пропала.
 Славик обивал пороги старых разорённых и новых модернизированных издательств, предлагая (хотя бы за еду!) свои писательские услуги. Самым удивительным было то, что многими новыми издательствами руководили старые (уцелевшие) знакомые — те самые творческие бунтари и бывшие приятели СлаваЛяда, стоявшие ещё на августовских баррикадах. Пережив алкогольно-наркотический беспредел и первые бандитские перестроечные годы, эти новорусские рок-тусовщики и прочие страстотерпцы проклятого коммунистического режима удачно вписались в рынок и стали настоящими бизнесменами. Теперь они сидели в роскошно обставленных кабинетах, запакованные в дорогие шмотки, и безвкусно блестели цацками; теперь при них состояла бдительная охрана и длинноногие секретарши… Но самым омерзительным были их сытые, завидно сальные рожи. (И как за такой короткий срок можно нажрать себе такие хари? И, главное, ГДЕ?!)
 Надо ли говорить, что никто из «обновлённых интеллигентов», как и прежде, не спешил брать бывшего рок-пророка СлаваЛяда на работу?.. Однажды Славику всё же удалось впихнуть свою поэму о «переворотном подвиге молодёжи» одному дружку-приятелю, влезшему в кресло главреда некоего весомого книжного издательства.
 Дружок сказал, что прочтёт и выдаст свой вердикт через месяц, мол, в последнее время всяк стал что-то писать и издавать, и не каждого новоявленного Толстого можно послать к известной матери. Нынешние писаки — это ж в основном кто: либо непосредственные держатели увесистого капитала, либо же те, кому полезные знакомства и спонсоры помогают творчески реализоваться. И всю эту, по большей части, макулатуру приходится читать и править! В общем, попеняв на бездарность «некоторых» и возрадовавшись настоящему гению СлаваЛяду, дружок поклялся, что поэма Славика как пить дать выстрелит и принесёт немалый доход. Но для проформы главреду нужно всё же прочесть неминуемо великое произведение.
 Прошёл месяц, затем второй, третий… Дружок-главред никак не выдавал своего резюме о прочитанном. Славик и звонил в издательство, и являлся к порогу кабинета — всё тщетно: секретарша бросалась в Славика отговорками, а сам дружок, молниеносно пожав руку Ляду где-нибудь в коридоре, сбегал на очередную важную встречу.
 И вот однажды, зайдя от скуки в книжный магазин, Славик увидел на выкладке книгу и не поверил своим глазам: это была его поэма, вот только под авторством другого какого-то персонажа!
— Плагиат! — голосил Славик в лицо подкарауленному им дружку.
— Докажи! — отвечал дружок.
— Тут и доказывать ничего не придётся — всё очевидно! — вопил Славик.
— «Очевидно всё» только тому, у кого крыша надёжная!
— Ты — главВРЕД!.. Ты — вор!.. Да я тебя… я тебя… я тебя в милицию сдам! — задыхался Славик.
— Рыпнешься — не найдут ни тебя, ни твою мамашу! — просмеявшись от ментовской угрозы, отсёк дружок, сунул Славику в руки гонорарную стодолларовую банкноту, сел в свою иномарку и был таков.
 И Славик рыпаться перестал. А поэма и впрямь выстрелила, и даже забралась на театральные подмостки, и уж наверняка принесла кому-то немалый доход… Вот только вор-главред радовался украденной поэме недолго: через пару месяцев после их встречи со Славиком главВРЕДа подорвали в его иномарке. «Крыша протекла!» — злорадно заметил тогда отмщённый высшими силами просветпоэт СлаваЛяд.
 Одновременно с очередным голодным спазмом Славик со всей ясностью осознал, что его «личное» творчество и какое-то там самовыражение никого более не волнуют — не интересны стали лозунги а-ля «За всё хорошее против всего плохого!». Как Ляду доходчиво объяснили бывшие творческие приятели, чтобы влиться в рынок, изволь теперь сочинять для новой элиты угодные ей, новой элите, стишки и пьески (а лучше — всяческие тематические песенки с налётом уголовной романтики). Не нужно нагружать мозги «высвободившейся» публики какими-то там заумными фабулами. Есть же живые и неиссякаемые источники людского интереса: роскошь и секс — вот на этих
всегда актуальных темах и следует сосредоточиться СлаваЛяду. А душеспасительные вирши и сказки про новый, светлый мир следует оставить воспрянувшим из небытия попам — это их хлеб. Тем более что платёжеспособных грешников и отчаявшихся страждущих нынче в России-матушке развелось вдосталь, и им, горемыкам, нужны индульгенции и успокоение обманутых душ, а не взывания к какой-то там бесполезной
чистой совести в честном обществе. Рынку невыгодны праведные души.
 Как-то не так представлял себе СлаваЛяд новый мир с его многообещающей демократией и капиталистическими благами западной цивилизации. Да, конечно, стране нужно было время, и она только-только начинала стряхивать с себя серый пепел красной власти. Тем более, по убедительным заверениям СМИ, американские друзья вовсю вливали свои «живительные» финансы в нашу старую, одряхлевшую экономику. И эти спасительные вливания в итоге просто обязаны были привести Россию к благоденствию! Но нужно время… Вот только дозированно жрать голые макароны на завтрак, обед и ужин Славику и его маме порядком надоело. Впрочем, и домашние запасы макарон вскоре стали подходить к концу…
 Голод отдавался в кишках уже язвенной болью, а в башке почти что божественным просветлением.
 «Как в блокаду…» — подумал однажды Славик и, немедленно испугавшись страшной догадки, постарался прогнать сии мрачные мысли. Не вышло! Запоздалое просветление отступать не собиралось и, более того, напирало на сознание и беспощадно резало правду-матку.
 Что же это получается-то? Он, СлаваЛяд — громогласный рупор перестройки, — своими собственными творческими стараниями спустя полвека помог старым врагам советской Родины всё же оккупировать заветные социалистические земли и разорить честных трудящихся граждан? Выходит, он сам привёл узурпаторов к власти?! (В тот миг Славик даже покачнулся на потерявших твёрдость ногах. А голодное просветление всё разворачивало перед его глазами картины минувших событий.) Нет, такого просто не может быть! Не может быть, чтобы их — продвинутую и хорошо образованную советскую молодёжь — обдурили наглейшим образом! Не может быть, чтобы хитроумный враг вручил им вместо автоматов и агитационных листовок гитары и «свободные» писательские перья; и они, избалованные советской сытостью сопляки, вместо того чтобы лупцевать внутренних идеологических врагов, продажных номенклатурщиков и их
зажравшихся жён и высерков, сами возомнили себя глашатаями каких-то там «ветров перемен»! И вот теперь не «добрый и ласковый ветер перемен» вёл сограждан в светлое будущее, а обдирающий до костей сквозняк дикого капитализма срывал заживо мясо и жир с униженных постсоветских людей… Враги и предатели взяли Россию-матушку без единого западного выстрела, заставив стрелять своих в своих же, советских. «Демократическая» гражданская война с уголовно-рыночным флёром!
    
     Купи подешевле, продай подороже!
     А совесть — в расход! …и подельников — тоже!

 Взбунтовавшееся просветлённое сознание бросалось в Славика откровениями, и прозревший рок-пророк был уже на грани обморочного безумия, когда всё в его голове разложилось наконец по полочкам и рассудительность взяла верх над отчаянным сумасшествием.
 Выживание. А ведь у этого слова не одно значение. И какое же стоит рассматривать в нынешних обстоятельствах? Выживание — в смысле борьба за жизнь или выкуривание кого-то с его насиженной территории? И если подумать, то оба значения применимы с той лишь разницей — про кого идёт речь: про бывших советских граждан или же про экзистенциальных врагов Родины?
 Теперь понятно, почему, выполнив свой пророческий долг, дурак и паяц, скабрёзник и пошляк поэт-песенник СлаваЛяд стал никому не нужен; понятно, почему испарились из Лядова окружения более прозорливые и расчётливые друзья; понятно, почему никто не хотел давать «слепому» Славику работу — бунтарю и правдорубу Ляду просто не было места в новых реалиях бандитского капитализма! И если Славик попытается открыть свой мятежный рот против «уважаемых людей», его просто-напросто пристрелят — неуправляемое бунтарство смертельно наказуемо! (А может быть, сами того не желая, бывшие друзья спасали ему, советскому валенку, жизнь, не позволив без просветления открыть его мятежный рот?..)
 Главным признаком правильности догадки и воспрянувшей рассудительности была совесть — она впилась в трепетную поэтическую душу СлаваЛяда алчущими зубами. Славик, как и многие другие прозревшие граждане новой России, сначала попытался уйти в запой. Но это оказалось слишком дорогим и опасным удовольствием. Тогда отчаявшийся Ляд подался в церковь искать успокоение надломившейся советской душе.
Однако и на пути к богу встал презренный металл. «Не на что купить свечку? Вали на паперть!» — так напутствовали Славика церковные лоточницы. Только ж и на паперти царили рынок и конкуренция. Выяснилось, что «нищий» — это доходный бизнес. И вообще: чтобы быть нищим, нужен талант! «А вам, молодой человек, — как
сказал один фактурный батюшка, — с такой фамилией к богу не подняться, даже если бы вы и были истинно юродивым!»
 И вот, в самый разгар Лядовых душевных метаний, на помощь сыну пришла Людмила Борисовна — главная духовная опора Славика и главный же почитатель его творчества. Людмила Борисовна здраво и рационально пояснила непутёвому творческому дитяти, что раздел обновлённой России только начался и пока что не ясно, кто станет окончательной правящей элитой. По вертикали и горизонтали власть ведёт промеж себя естественный отбор, и самопровозглашённая интеллигенция пытается угодить сразу всем, потому-то и поносит с остервенением старую власть
для услады новых царьков. Далее под воздействием легализованной антисоветчины у царьков, естественно, раздувается чувство собственной значимости, и под эту лавочку они сами выворачивают свои воровские (в смысле демократические!) карманы и всячески поощряют современную «БЕСкультуру». «Чем глупее — тем моднее!» — так буржуины решили оболванить людей? Фигушки! Пусть тоже живут в этом дерьме, пусть варят в нём своих баб и детей! И пока верхи самоуничтожаются, как физически, так и морально, низы должны всячески поощрять это их благородное стремление — прожигателям жизни нужно помочь поскорее промотать награбленные ценности. Рано
или поздно царьки вернут награбленное народу через своих ожиревших и отупевших детей.
 Запутанная, но революционно пламенная сентенция Людмилы Борисовны сводилась к тому, что Славику тоже стоит наступить на свою принципиальность и, уподобившись хамелеонам от мира «БЕСкультуры», искать заработок в усладе платёжеспособных и тщеславных нуворишей.
 Творческая чистоплотность СлаваЛяда ломалась недолго, так как жрать уже хотелось хронически, а обесценившимися вконец фабричными «лучиками» теперь разве что можно было обклеить квартиру вместо обоев. И Слава, плюнув на гордость, обратился за помощью к очередному давнему творческому приятелю, подавшемуся в шоу-бизнес.
 Приятель сжалился над доходягой Лядом и предложил бывшему прогрессивному поэту написать простенькую эстрадную песенку для любовницы какого-то богатенького папика. После множества упрощений текста до откровенного примитива Слава всё же получил свой первый гонорар (почему-то вновь номиналом в сто Что же до песенки, то она вышла, откровенно говоря, жуткой попсовой пакостью. Однако благодаря финансовому вливанию папика-спонсора зазвучала из каждого утюга, произвела фурор у общественности, и теперь безголосая девица гастролировала по России и ближнему зарубежью с этой одной-единственной песенкой, собирая каким-то чудом целые концертные залы.
 Далее тот же самый приятель, очевидно взглянув по-новому на таланты бывшего рок-пророка СлаваЛя да, заметил в нём немалый финансовый потенциал. Приятель предложил Славе потрудиться в одном крутом журнале, работающем по схеме государственного унитарного предприятия: расходы все за государственный счёт, а доходы все в карман. Ну и что, что просветпоэт — перекуёшься в журналиста-прозаика, всего-то делОв: песни песнями, а статьи статьями! Скандальная журналистика — это теперь модно и доходно, а эти ваши поэтические сопли — это так, на один поход в задрипанный ресторан!
 Славик, по наивности своей, бросился благодарить приятеля за протежирование, но приятель, усмехнувшись, сообщил, что за продажу таланта Славика он (приятель) срубит с редактора журнала столько, что все его (приятеля же) «благотворительные порывы» окупятся сторицей. Да и сам СлаваЛяд в накладе не останется.
 Ляд было вскипел, что его фактически продают, как некогда продавали крепостных крестьян — мол, это же натуральная работорговля на демократический лад! Но гонорар, полученный за написание дрянной песенки, целиком ушёл в уплату долга по квартплате, а жрать при этом всё так же было нечего. (Не считая, конечно же, гадостных голых макарон, рецептов приготовления коих семья Лядовых знала теперь больше, чем самые именитые итальянские шеф-повара.) Но неужели ж ему, СлаваЛяду, ныне предстояло стать живым товаром ради еды? Какой позор!
 На помощь ущемлённой сыновьей гордости вновь пришла мама. Людмила Борисовна посоветовала Славику хотя бы и «в долг» поработать в модном журнале, а уж через него вкрутиться в более высокие журналистские круги. «Творческая проституция —
неотъемлемая часть современной популярности!» — мудро изрекла Людмила Борисовна, и с этим странным благословением Славик отправился на собеседование в крутой журнал.
 Редактор журнала, простецкого вида мужчина, оглядел Славика поверх золотой оправы очков, ещё раз глянул в листки со щербатым машинным текстом…
— Лядов? — взглянул поверх очков он. — Это очень хорошо, что Лядов! Отличная фамилия! Настоящая? Верю-верю, не надо документов… Вообще великолепно!
 Только за одну фамилию (это же просто находка!) редактор был готов немедленно заплатить Славику целую тысячу баксов. Вот только творчество этого Лядова… Оно
как-то плохо сочеталось с такой яркой, можно сказать, надрывно-вульгарной фамилией…
— Фамилия-то отличная, — погрустнел вслед за своими мыслями редактор, — вот только пишете вы, голубчик, какую-то — простите бога ради — сопливую муру. Нет-нет, не обижайтесь! Вы меня неправильно поняли. Слог у вас отличный, захватывающий! И сюжеты хороши… Но как бы вам это сказать… Сюжеты хороши, но не интересны для современного широкого читателя. Сейчас уже никому не интересно читать про романтически настроенную молодёжь и молодецкие же приключения и свершения: это невозможно устарело. Сейчас нужно писать про другое…
 И редактор принялся рассказывать Славику, про что именно нужно писать и о чём именно сейчас интересно читать бывшим советским гражданам. Не так давно СлаваЛяд сам считался отъявленным скабрёзником, шутником и пошляком, каких поискать; он на
публике позволял себе такое, за что безоговорочно забирали в милицию… Но даже у бывшего китчмэна-Ляда от оглашения редактором новых интересов и потребностей постсоветской публики стало темнеть в глазах.
 Дослушав редактора до конца, Славик робко поинтересовался: собственно, а где же ему нужно брать всю эту новомодную мерзость, ведь у него нет никаких связей в милиции…
 Редактор поглядел на Славика как на глубоко больного, слабоумного человека.
— А я от вас, голубчик, и не хочу оперативных сводок — этим занимаются другие рубрики нашего журнала, — наконец сказал он. — Свои статьи вы будете брать исключительно из своей же собственной головы. Мне нужны от вас захватывающие, леденящие кровь и будоражащие душу сюжеты. Такие, чтоб читателя с первых строк брало буквально за грудки. Но, умоляю, придерживайтесь рамок реалистичности. Мистицизм и всяческая эзотерика — это сколько угодно. В этом есть некая перчинка. Но всяческие НЛО и встречи с потусторонщиной лучше исключить — это компетенция «специальных» печатных изданий… Наш же читатель идёт к нам за страстью: мы даём публике секс и насилие, кроткую грязь и порочную чистоту — короче, то, о чём бывший советский гражданин и помыслить ранее не мог. «Черничка» и «клубничка»! Поймите, голубчик, самое большое количество убийств, изнасилований и прочего человеческого непотребства происходит не в жизни, а на экране телевизоров и в прессе. И от вас я хочу самую развратную и захватывающую, но литературно упакованную ложь.
 И Славик начал писать. Он вновь стал востребованным и популярным, он опять влился в тусовку, он снова был СлаваЛядом! Да, не тем громогласным поэтом-песенником и рок-пророком, как прежде, но ему опять улыбались прежние дружки, и он улыбался им в ответ; его вновь любили женщины, и он вновь взаимно любил их…
 Жизнь налаживалась! Голод отступил. Славик и Людмила Борисовна стали обрастать жирком и даже роскошью. Были куплены новая квартира, автомобиль и дача; мама уволилась с обнищавшей вконец фабрики и теперь занималась бизнесом — подаренное ей Славиком модное ателье обшивало богатеньких тёток по последним пискам моды. В том числе использовалась для пошива и завалявшаяся в квартире продукция «Красного луча». Ну а чего добру-то пропадать? Ткань сама по себе хорошая, качественная, только покрасить её нужно в современные оттенки — и шей из неё что хочешь: никакие импортные дерюги с отечественными материалами не сравнятся!
 К девяносто шестому году Славик полностью «выкупил» себя у редактора и теперь капризничал и выделывался, как институтка, не желая писать простецкие статейки про всякую «клубничную» и «черничную» гадость, а брался только за какие-нибудь захватывающие «расследования» с закрученными сюжетами, погонями, оргиями, сокровищами и прочими ширпотребными приключениями. Публика буквально верещала от Лядовых статей! Одно скандальное «расследование» СлаваЛяда было способно целый месяц кормить журнал. И редактор позволял Славику всё. Никто бы не удивился, если б выяснилось, что редактор ежедневно заказывал церковные службы за здравие раба Божьего Вячеслава — настолько «сказки» Славика были восхитительно прибыльны.
 В том же девяносто шестом году Славик впервые женился на популярной в те годы певичке. Правда, супружеское счастье продлилось всего пару лет, впрочем, как и все последующие четыре официальных брака Славика. Зато в каждом браке родилось по сыну.
 А в девяносто девятом году редактор со слезой в глазах передал бразды правления журналом Славику, а сам с чистой совестью и ежемесячными отчислениями от деятельности журнала переехал с семьёй на Лазурный берег. Так сказать, отбыл на дожитие, но не в общежитие.
 Теперь к СлаваЛяду к самому приходили на поклон, а не он бегал к кому-то; теперь от него зависели судьбы дружков-приятелей, попавших в мясорубку рэкетных и рейдерских междоусобиц — тех самых дружков-лицемеров, которые некогда гнали его, Славика, с порога своих тогдашних роскошных офисов. Теперь он, СлаваЛяд, был «полезной связью» для других.
 Людмила Борисовна тоже не отставала от сына в обустройстве себя на просторах русского бизнеса. Ещё в девяносто седьмом Людмила Борисовна снисходительно выкупила родную фабрику «Красный луч», и теперь фабрика вовсю перестраивалась под
навороченный бизнес-центр, а бывшее ателье и вовсе превратилось в модный дом, в котором жаждали работать самые прогрессивные модельеры. В девяносто восьмом Людмила Борисовна снова вышла замуж. И новый муж — овдовевший, скромного вида олигарх — носил Людмилу Борисовну буквально на руках и откровенно высмеивал своих коллег, распалявшихся на молоденьких матрёшек, не способных отличить Канта от каната, зато прекрасно разбирающихся в ценниках на караты в Эмиратах. Благодаря новому мужу Людмила Борисовна уже сама почти и не занималась бизнесом — всю утомительную коммерческую деятельность взяли на себя грамотные управляющие, за которыми следил лично муж-олигарх, дабы те не профукали бизнес-детище обожаемой жены. Сама же Людмила Борисовна в перерывах между семейной и светской жизнями безрезультатно старалась устроить личную жизнь обожаемого сынули. Однако ничего путного, кроме внуков, из этой затеи не получалось — Славик плотно влез в прежнюю, доперестроечную, шкуру скандального писателя, фата и бабника Ляда.
 И вот однажды, на самом стыке тысячелетий, Славик понял, что город с его суетой и поганой экологией стал категорически невыносим для тонкой творческой натуры редактора крутого журнала. Но вместо того чтобы самому построить себе загородный дом, как это делали все нормальные богатеи, дух мятежного поэта-песенника СлаваЛяда потребовал незамедлительно и безапелляционно предоставить ему, духу, ни больше и ни меньше, как писательскую ГОСУДАРСТВЕННУЮ дачу. Мол, всякие медальки за вклад в литературу и журналистику государство так и так регулярно выдаёт, а вот пусть теперь подсуетится и, как в старые добрые времена, организует заслуженному журналисту и литератору дачу со всеми удобствами и полным пансионом. Славик мечтал сидеть на веранде с видом на ухоженный, благоухающий сад и творить.
 И не просто выполнять обязанности редактора крутого журнала и вычитывать всякие «грязносочинённые» статейки. Нет. Славик мечтал о труде всей его, Лядовой, жизни,
о монументальном произведении, о творческой исповеди!..
 Подключив всевозможные связи, Славик получил вожделенную государственную дачу в каких-то двадцати километрах от города, в живописнейшем районе, с хорошими, интеллигентными соседями. Точно такую же дачу, в какой творили все великие писатели прошлых, советских лет! Однако радость литературного творца длилась недолго. Мало того что сама дача, хоть и числилась на государственном балансе, никаких удобств и преимуществ лично для Славика не имела — дача была совершенно не приспособлена для жизни современного человека. А чтобы привести её в подобающий вид (разумеется, за счёт государства), требовалось оформление какого-то невообразимого количества документов и столь же невообразимого количества времени на их реализацию. К тому же выяснилось, что самостоятельно жить и работать за городом совершенно невозможно: невозможно следить в одиночку за домом и садом, чистить нужник и править забор и при этом заниматься каким-либо творчеством.
 И тем более исполнять ежедневную трудовую деятельность: ты либо редактор крутого журнала, либо батрак в своём же доме!
 СлаваЛяд выл и топал ногами, писал и звонил в инстанции, донимал всё тех же высокопоставленных знакомых — отъели себе, видишь ли, тыловые, кабинетные зады, а помочь, когда надо, ничем толком и не могут!.. Славик силился понять: как же великим писателям прошлых лет удавалось совмещать дачный быт и литературное творчество, если ему, столь же великому и не менее ужасному Ляду, вместо сочинительства приходится метаться по дому и участку, наводя хоть какой-то житейский порядок (в конце концов, вычищая поганым ведром всё тот же уличный нужник!). Оказалось — никак! Подлый советский режим подкинул бунтарю СлаваЛяду ещё одну красную свинью. Дело в том, что раньше ко всем писательским дачам в обязательном порядке прикреплялся и некий штат обслуживающего персонала, численность которого напрямую зависела от статуса самого писателя и площади выдаваемой ему дачи. Подлое советское государство брало талантливых и значимых деятелей литературы и прочих других искусств на полное довольствие и пансион, а теперь, в нынешней (демократической!) России, подобную роскошь за государственный счёт может себе позволить только лишь высший аппарат управления, да и то не весь.
 Проклиная тот день, когда им было принято решение выбить себе писательскую дачу, Славик занялся оформлением отказа от этой самой окаянной дачи.
 Как и следовало ожидать, процедура отказа от государственной льготы была ещё более утомительной, чем процесс её получения. Никакие связи не могли помочь в обратном порядке по-быстрому разделаться с бумажной волокитой. Нанятые юристы пачками заносили взятки в чиновничьи кабинеты, в обмен получая какие-то справки и резолюции, позволяющие продолжить, казалось, уже бесконечное путешествие по коридорам департаментов и АДминистраций. Сам же Славик был занят тоже чёрт-те чем: вместо того чтобы вести доверенный ему крутой журнал (про личное творчество в такой нервной обстановке даже и думать не приходилось), он без конца встречал и провожал на треклятой даче очередных каких-нибудь проверяющих из комиссий и комитетов, сверявших с гнилыми, пожелтевшими кадастрами и планами то, что нынче располагалось и росло на участке.
 И вот однажды, в один из таких «проверочных» дней, злой и чутка подвыпивший Славик тенью ходил за очередной комитетной тёткой, на полном серьёзе считавшей кусты смородины и крыжовника, которых по её бумагам должно было быть столько-то,
а по факту имелось на два куста больше. Понятное дело, что швабра-чиновница желала получить свою копеечку от глупого писаки и потому усиленно раздувала ноздри и закатывала глаза, одновременно умудряясь тыкать холёными жирными пальцами в какую-то филькину грамоту с новёхонькой гербовой печатью.
 Но тут у Славика зазвенел мобильный телефон. Слушая собеседника, редактор крутого журнала сначала покрылся обильной испариной, затем побагровел и в конце концов, став белее мела, осел на землю в почти бессознательном состоянии. Чиновница, в ужасе наблюдавшая за Лядовыми метаморфозами, не знала, что ей делать, куда звонить и как помочь. В итоге была вызвана карета скорой помощи, и Славика доставили в больницу в предынфарктном состоянии.
 Оказалось, что в тот самый миг, когда Славик только-только встречал комитетную тётку у ворот вверенной ему дачи, в здание редакции крутого журнала пришли люди с широкими плечами и с такими же широкими мордами, а уже через четверть часа в здании ни осталось никого в живых. А звонили Славику из милиции, так как среди трупов недосчитались только его, и по этому случаю у органов есть к Вячеславу Геннадьевичу несколько животрепещущих вопросов. Вскоре следствие выяснило, что имел место самый обычный рейдерский захват, организованный конкурирующим, не менее крутым журналом, а лично Славик — везунчик, каких поискать, и ту самую комитетную тётку, дотошно подсчитывавшую плодоносные кусты, он должен благодарить всю оставшуюся жизнь.
 Следующую пару лет Славик провёл во вдохновенном запое. Всем и каждому он рассказывал, что, дескать, это сам бог послал ему «во спасение» ту чиновницу, что, мол, она, чиновница, его ангел-хранитель, а её (опять же, чиновницы) корыстная скрупулёзность — это на самом деле божественное Провидение!.. Однако Лядовы бредни про «чудесное спасение» всем очень быстро надоели, и богоспасённый СлаваЛяд стал целенаправленно идти к социальному дну.
 Мама всячески пыталась вразумить беспутное дитя хотя бы и тем укором, что-де, если бог тебя спас, так уж и не разбазаривай спасённую им жизнь на водку и беспорядочные половые связи. Тем более что всё непосильно нажитое имущество Славик планомерно прогуливал во время своих алкогольных приключений, а помогать сыну в его самоуничтожении Людмила Борисовна не намеревалась. В итоге Людмила Борисовна настояла на том, чтоб Славик переписал всю имеющуюся у него недвижимость на сыновей, и с помощью мужа пристроила неугомонного в питии Ляда в закрытую наркологическую клинику при некоем церковном приходе, где обещали привести богоспасённого агнца Вячеслава в человеческий вид не только прогрессивными медикаментами, но и коллективным трудом в рамках строгого расписания дня. Ну и, конечно же, христианским словом — куда ж без него!
 Само по себе лечение, не считая дорогостоящих препаратов, было в церковной клинике бесплатным: пациенты полностью обслуживали себя, а медперсонал состоял на приходском балансе. Община существовала в основном на добровольные пожертвования
пациентов, их благодарных родственников, а также меценатов. Славику очень нравилось в общине — было в ней что-то давно забытое, из советского детства: эдакий пионерлагерь для взрослых! И воцерковлённый СлаваЛяд, обретя спустя год лечения божеский вид, так проникся религиозными мистериями и духом коллективного труда, что тоже не смог удержаться от добровольных пожертвований.
 Когда закончились свои сбережения, чудом уцелевшие во время продолжительного запоя, Славик стал под разными предлогами выманивать деньги у матери. Людмила Борисовна быстро смекнула, что алкогольная мания сына сменила вектор и перешла в своеобразный религиозный фанатизм.
 Привести в чувство Славика самостоятельно не удалось, и Людмила Борисовна обратилась к настоятелю общины с просьбой провести с рабом божьим Вячеславом обстоятельную беседу, а затем и вовсе выставить его вон из общины, благо Славик давно уже вышел из кризиса. Настоятель попытался объяснить, что он не может выгнать пациента Лядова из общины, если тот сам не готов уйти. Но Людмила Борисовна пообещала, что следующим к настоятелю на разговор приедет её муж-олигарх, и настоятель пошёл навстречу просьбе любящей матери.
 Славик ни в какую не желал выезжать из христианского общежития и по старой привычке пытался бунтовать: он угрожал, что силой прорвётся в клинику, божился удавиться, если его не пустят обратно и даже хотел отобрать у своих детей отписанную им недвижимость и переписать всё на общину… Но, несмотря ни на какие мольбы и посулы, Лядова всё же выпроводили в светский мир с благословением. В дополнение к благословлению Людмила Борисовна купила сыну справку об инвалидности, мол, с такой справкой Славику (да и его матери) в дальнейшем будет житься гораздо спокойней.
 Дальнейшая судьба бывшего архитектора демократических душ была предсказуема: прежние полезные связи оказались уже бесполезными или же и вовсе недосягаемыми; в творческую тусовку нового, непьюего и богобоязненного СлаваЛяда, переименовавшего себя в СлаваЛада, вновь не принимали; работы по журналистскому или писательскому профилю для сдувшегося Славика, вернее теперь уже для официального инвалида Вячеслава Геннадьевича, тоже не находилось. После истории с христианской общиной
Людмила Борисовна оказалась в опале и любые её попытки помочь сыну встречалась теперь враждебным отказом. А вскоре Людмила Борисовна умерла, и Славик стал жить окончательным и бесповоротным бобылём, подрабатывая сторожем на восстающем из
перестроечных руин электромеханическом заводе.
 Развлекал же себя Вячеслав Геннадьевич теперь не кабаками и женщинами, а исправным посещением храмов и паломническими поездками по святым местам. Также бывший антисоветчик СлаваЛяд любил всяческие тематические выставки, посвящённые становлению, развитию и процветанию Советского Союза, жизни и работе большевистских и коммунистических деятелей, ударников и героев и, конечно же, судьбоносной для всего мира Великой Победе над нацистской Германией. А за месяц
до знаменательного третьего января Вячеслав Геннадьевич со всей ответственностью, свойственной бывшему советскому гражданину, вступил в коммунистическую партию. Наперво, разумеется, Вячеслав Геннадьевич согласовал своё решение с батюшкой, который не первый год уж осуществлял духовное смотрительство за рабом Божьим Вячеславом, а также курировал современную коммунистическую ячейку.

***
 Огромных размеров кот, прищурившись, глядел на проясняющееся за окном небо. Пора было отправляться в путь. Кот потянулся, грузно спрыгнул со стола и направился к выходу из зала. Через несколько минут у крыльца здания остановилось такси; двери
открылись, хлопнули, и такси, окатив из лужи оконца читального зала, умчалось прочь.
 Смотрительница архива встрепенулась, будто очнувшись ото сна, глянула на часы — батюшки: полчаса уж как закончился рабочий день! Она окинула взглядом давно опустевший читальный зал и тут вдруг заметила на одном из столов «беспризорную» документацию. Оказалось, ушедший ранее кот всё это время лежал на развёрнутом чертеже. Смотрительница, ворча и негодуя, сверила инвентарный номер на чертеже с электронной карточкой-формуляром, желая узнать ФИО нерадивца — надо ж знать, какой ротозей забыл на столе секретную документацию!
 Странное дело, но чертёж ни за кем не значился вот уже почти полвека…
 Смотрительница нахмурилась: ну-ка, что там вообще на нём, на этом чертеже? Устаревший план Пушкинской детской библиотеки? Хм, и что же сей план забыл в научно-техническом секретном архиве? А, понятно: ранее под детской библиотекой, на уровень ниже, располагалось бомбоубежище. Так ведь бомбоубежище уже давным-давно приспособили под хранилище забытых и ненужных детских книг — вот и запись об этом имеется. И кому могли понадобиться старые детские книжки?..
08.07.2022
____________

Всем добра!
Ваша М.П.

ВК-группа: https://vk.com/marastales
Мой телеграмм-канал: https://t.me/maras_tales
Стихи.ру: https://stihi.ru/avtor/uraharafugeshi
________
Купить мои книги: https://t.me/maras_tales/96
Либо по запросу на Авито: Книги "Дочь ведьмы", "Конструкторы мира"