Старый чайник

Давным-давно,  по  ту  сторону  снов,  на  земле  стояло  детство,  ветры  молчали,  спали  за  далёкими  синими  лесами.  И  вот  из  растущего  с  каждым  годом  гербария  минувших  дней - пёстрых  и  зелёных,  тусклых  и  раскрашенных - память  вынимает,  любуясь,    всё  один  и  тот  же  листок - деревенское  утро.  Первым  дачным  утром  сырая  веранда  плавает  в  подводном  зелёном  полумраке.  Дверь  на  крыльцо  распахнута,  из  сада  тянет  холодком,  и  уже  приготовлены  гулкие  пустые  вёдра,  чтобы  бежать  на  озеро,  на  гладкое  ослепительное  озеро,  куда  в  ранний  час  упал,  перевернулся  и  отразился  весь  мир.  Булькнет  старое  ведро,  булькнет  далёкое  эхо.  Зачерпнёшь  глубокой  холодной  тишины,  замеревшей  глади,  посидишь  на  поваленном  дереве.

Раннее  солнце - робкое,  холодное,  чистое - дрожит  в  высоте,  запутавшись  в  сосновых  иголках.  Воздух  окрашен  в  зыбкие  утренние  тона - не  цвет,  а  предчувствие  цвета:  вздох  о  розовом,  намёк  о  прозрачном.  А  земля  чёрная,  плотная,  а  трава  сырая,  густая,  и  под  каждым  кустом  твёрдым  куском  лежит  лиловая  тень.  Сыро,  густо,  тенисто.  А  солнце  ползёт  вверх  и  пронизывает  сосновые  макушки  бледными  радужными  спицами.  Там,  на  самом  верху,  порхают  синие  птички,  и  нестерпимым  солнечным  счастьем  сияют  зелёные  игольчатые  зонтички.  Там  совершается  утро,  там  празднуется  праздник,  там  радость,  радость.
Под  ногами - зелёная,  колкая  страна,  сизые  черничные  подлески,  недозрелые  земляничные  горошины,  бело-розовые  поля  куколя,  а  за  светлым  лесом - тихая  гладь,  горящего  под  солнцем  озера.

Вы  когда-нибудь  держали  в  руках  старый  чайник?  Не  блестящий  новый,  а  такой,  у  которого  ручка  уже  обуглилась,  а  крышка  звенит,  будто  колокольчик?  У  меня  есть  такой. Вернее,  был  у  моего  деда.
Он  ставил  его  на  плиту  каждый  вечер.  Шипел  он  громко,  грел  воду  долго,  и  вечно  капал  -  как  старик,  что  бурчит  себе  под  нос,  но  не  сдаётся.
Мне  было  лет  семь.  Сидел  на  веранде,  болтал  ногами  и  мечтал  доесть  все  пряники  до  последнего.  А  дед  молча  наливал  чай,  клал  на  блюдце  крыжовниковое  варенье - бабушка  когда-то  варила.
Райские  долины,  колышущие  на  тёплом  ветру  розовые  травы;  холмы,  вздымающиеся  цветочным  дыханием,  а  вечерами - никогда  не  гаснущий  закат  за  чёрными  еловыми  пиками - оранжевый,  малиновый;  вечерами - аккуратно  расставленные  между  стволов  серые  волки  с  красными  глазами.  И  надо  всём  в  вышине  простирался  мир  взрослых - шумящих,  гудящих  высоко  вверху,  как  сосны  в  ненастье.  Взрослые:  большие  тёплые  столбы,  надёжные,  вечные  колонны,  протягивающие  стаканы  молока  и  придвигающие  перечёркнутые  крест-накрест  полотнище  черничных  пирогов,  выбегающие  с  кусачими  шерстяными  кофтами  на  вытянутых  руках  и  встающие  на  коленях,  чтобы  застегнуть  маленькие  пыльные  сандалии.

Дед,   не спеша,  рассказывал:

- Вот  был  у  нас  один  случай…
- А  бабушка  твоя  тогда  как  гаркнет…
- А  на  войне,  знаешь,  всё  иначе…
 
Я  уже  не  помню  всех  историй.  Иногда  он  ничего  не  говорил.  Просто  сидел  рядом.  И  этого  было  достаточно.  А  потом  он  умер.  А  бабушка  осталась  одна,  отказавшись  переехать  в  город.

Время  прошло,  и  я  стал  взрослым.  Занятый  своими  неотложными  делами  и  друзьями,  работами,  детьми,  я  отмахивался  от  бабушкиной  жизни,  а  ей  всё  труднее  было  выходить  из  дома,  и  она  звонила  по  телефону,  рассказывая  о  том,  что  никого  не  интересовало.  А  потом  и  её  не  стало.

Далеко  за  городом,  за  пустырями  окраин,  за  сорными  ольховыми  перелесками,  в  стороне  от  больших  дорог,  посреди  сосновых  лесов  и  полян  иван-чая,  заброшенный,  окружённый  разросшейся  сиренью,  тихо  стареет  дом.  Ржавеет  замок,  подгнивает  крыльцо,  чертополох  заглушил  цветочные  грядки,  и  колючая  одичавшая  малина,  отойдя  от  забора,  сначала  несмело,  потом  всё  увереннее  движется  по  саду,  сплетаясь  с  крапивой  в  жгучую  изгородь.
Ночью  поднимается  ветер,  пролетает  над  бушующим  пустынным  озером,  и,  набрав  водяной  пыли  и  гула  безлюдных  просторов,  срывает  с  крыши  железный  лист  и,  прогромыхав  им,  швыряет  в  сад.  Свистит  пригибающаяся  под  ветром  трава,  сыплются  на  влажную  ночную  землю  дикие  ягоды,  семена  диких  растений,  чтобы  прорасти  мрачным  урожаем  драконьих  зубов.  Старый  дом  вязнет  в  густых  травах,  как  полузатонувшая  лодка.  В  комнатах  темно  от  сирени,  сосны  сдавили  хрупкую  выпуклую  грудь  веранды,  ломкие  дудки  подмаренника  раскрыли  белые  зонтики,  сильно  кричит,  волнуясь,  неведомая  молодая  птица.  И  каждый  солнечный  сухой  клочок  земли  отыскала  и  усыпала  синим  сором  мелкая  вероника.  Нет  ни  дорожек,  ни  тропинок  в  океане  травы,  цветы  не  примяты,  только  там,  где  я  прошёл  от  ворот  к  крыльцу,  угадывается  глухой,  готовый  сомкнуться  коридор.  Жаль  обломать  плотную,  тугую  гроздь  сирени - на  ней,  как  на  искрящемся  свежем  насте,  лежит  синяя  снеговая  тень.  Жаль  измять  тихие  густые  травяные  леса.

 Дед  и  бабушка  живут  в  моей  памяти.  Дом  давно  продали,  но  старый  чайник  я  себе  оставил.  Он  всё  такой  же:  капает,  шипит.

И  вот  я  сижу  один,  ставлю  его  на  плиту.  Слышу,  как  он  зашумел,  будто  говорит  мне:
-  Ну  что,  дружок,  снова  вечер?  Садись,  нальём  чайку.

И  стало  так  тепло.  Как  будто  дед  снова  рядом.  Как  будто  бабушка  вяжет  носки  в  другой  комнате.  Как  будто  всё  ещё  есть  то  самое  "тогда",  в  котором  мы  -  никуда  не  спешим...