26 Апреля трагедия на Чернобыльской АЭС

Любовь  Геннадьевна Волкова - Пьянова

Чернобыль  Ноябрь 1987-го

Я часто думаю о том, что память — это не столько хронология, сколько ощущения. Запахи. Цвета. Тишина, которая вдруг становится громче любого звука.

В ноябре 1987 года мы, ансамбль «Красная звезда», оказались в зоне отчуждения. Двадцать шесть человек. Вокалисты, балерины, оркестранты. Мы приехали давать концерты для ликвидаторов. Приказ есть приказ, но тогда, наверное, мало кто из нас до конца понимал, куда мы едем и что увидим.

Там было жёлто. Я запомнила этот цвет на всю жизнь. Листва на деревьях не опала, а пожелтела и застыла — неестественно. Леса стояли мёртвые, но при этом какие-то… нарядные? Страшно было смотреть. И тишина. Птицы молчали.

Животные — кошки, собаки — бродили без шерсти. Кожа серая, глаза больные. Мы смотрели на них и отводили взгляд. Казалось, что смотреть слишком долго — значит забрать эту боль в себя.

Девушек поселили в медсанчасти. Парни — в казарме, сколоченной наспех, из сырых досок. Кормили в бункере. Спускаешься по бетонным ступеням, и каждый шаг отдаётся в груди глухим эхом. Туалет один на всех. Форточки не открывали — запрещено. Вода питьевая привозная, а из-под крана — ни умыться, ни руки помыть. Одежду потом сожгли. Всю, без сожаления.

Самое странное чувство — сонливость. Тяжёлая, липкая, она накатывала волнами. Хотелось лечь прямо на пол, закрыть глаза и не просыпаться. Это радиация давала о себе знать. Никто нам тогда этого не говорил вслух, но мы чувствовали кожей.

Каждый день — два концерта. Залы полные. Военные в бушлатах сидят рядами, слушают. Аплодируют, улыбаются, но глаза… Глаза у них были уставшие до такой степени, что это невозможно описать словами. Такая усталость бывает только у людей, которые каждый день смотрят в лицо смерти и продолжают работать. Мы пели для них. «Катюшу», «Смуглянку», классику. Они плакали. Мы плакали. Но на сцене держали спину прямо.

Мы видели реактор. Четвёртый блок. Он стоял, накрытый саркофагом, и от него веяло такой мощью, что мурашки бежали по коже. Мы стояли и молчали. Кажется, никто из нас не произнёс тогда ни слова. Просто смотрели.

В медсанчасть привозили людей, которые заболели прямо на реакторе. Мы не спрашивали, кто они и что с ними будет. Это была не наша зона ответственности. Но когда проходили мимо палат, опускали глаза.

Прошло почти сорок лет. Из тех мальчиков, что были с нами в той поездке, почти никого не осталось. Они ушли одними из первых. Девочки — мы выжили. Вышли замуж, родили детей. Носим в себе ту осень, наверное, до конца дней.

Я не знаю, зачем мы туда поехали, если не считать приказа. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: мы были нужны. Мы не тушили реактор, не разбирали завалы. Мы просто пели. Но, может быть, тому солдату в бушлате, который слушал «Очи чёрные» в промёрзшем клубе, именно в тот момент было нужно услышать, что жизнь продолжается. Что есть красота. Что будет завтра.

Мы были и остаёмся военным ансамблем. И это — моя история.

Светлая память моим товарищам.