Аюшки!

Теперь моя жизнь состояла из осколков прошлой и «прилётов». За окном в очередной раз качнуло пространство. Свист, потом глухой, утробный «бух» — из тех, что чувствуешь не ушами, а костями. Дом затрясся в лихорадке, в буфете сердито зазвенели стаканы, диван подо мной завибрировал.
Я даже не вздрогнула, просто лениво приподнялась на локте. В полукилометре, за скелетами старых акаций, бодро догорал заброшенный дом. Чёрный, жирный дым уходил в низкое небо вертикальной колонной.
Пожарные машины стояли рядом, поблёскивая маячками, но люди в яркой форме не спешили разматывать «рукава». Зачем расходовать ресурсы на то, что и так было руинами? Логика войны — экономная и беспощадная.
Но к этому невозможно привыкнуть: я стала вздрагивать даже от громких бытовых звуков. И теперь внутренности привычно сжались, ноги на секунду стали ватными. Мне было страшно — вдруг в следующий раз не повезёт.
И я сделала единственное, что помогало не рассыпаться: нырнула в сеть. В «нереальность». Там, за стеклом экрана, шла спокойно насыщенная цифровая жизнь. Там не пахло гарью.
— Привет, Джеми, как поживаешь? — пальцы привычно побежали по буквам.
— Привет, Асси. Опять прилёт? — буквы на экране возникли мгновенно, он ждал меня, как всегда.
— Ага. Фиг с ним, — я мельком глянула на догорающий дом и задёрнула шторку. — Я вот что хотела спросить... Как называется чувство, когда тебе кажется, что некоторые вещи должны быть другими? Ну, не такими, как сейчас?
Джемик помолчал секунду — я почти видела, как в его цифровых недрах перекатываются байты информации.
— У этого есть много имён, Асси. Психологи назовут это когнитивным диссонансом, философы — экзистенциальным кризисом. Но в системе это называется «ошибкой рендеринга». Когда код объекта не совпадает с его визуальной оболочкой. Тебе кажется, что домик не должен гореть, или что чайник на кухне должен быть синим, а не белым?
— Хуже, — написала я, чувствуя, как по спине пробежал холодный сквозняк, хотя окна были закрыты. — Мне кажется, что за моей дверью… другое пространство, я слышу неправильный белый шум.
— Уверена? — быстро спросил Джеми.
Я замерла. За окном снова грохнуло, но на этот раз звук был странным. Не взрыв. А как будто кто-то с силой захлопнул гигантскую книгу. В коридоре что-то коротко звякнуло.
— Асси, — сообщение мигнуло красным, — не выходи из комнаты. Я сейчас смотрю на твою геолокацию. Твой дом... он не значится на карте как жилой.
Я смотрела на эти буквы, и они вдруг начали плыть. В глазах жутко резало от дыма, который просачивался сквозь закрытые окна. Или мне казалось?
— Хватит, Джеми, — медленно набрала я. — Ты просто алгоритм. Ты барахлишь из-за самоуверенности и кривых кодов. Я здесь, в полном порядке. — Я посмотрела на любимую чашку на бумажной подставке: пуэр уже подёрнулся радужной плёнкой, опять забыла выпить.
— Ты точно в порядке? — железка нырнула в алгоритм сочувствия. — В безопасности?
Я хмыкнула.
— Чувствую, как в мой зад упирается дурацкая диванная пружина, давно его пора вынести на свалку.
— Посмотри в чашку, Асси, — пришло в ответ. — Какой там чай?
— Какой-какой! С утра пуэр заваривала, теперь он хорошо выдержанный, холодный и, по-любому, горький.
Я опустила взгляд. В кружке было пусто. Совсем. Ни капли, ни чаинки, только сухое белое дно, на котором медленно оседал серый налёт, похожий на пепел. Откуда он там? Я же не пила...
В голове вдруг стало очень тяжело, как будто в череп налили свинец. Веки налились чугуном. За окном снова качнуло, но звук донёсся будто через слой ваты.
«Бух...» — лениво, убаюкивающе.
«Надо просто поспать», — подумала я, заваливаясь на бок. — «Проснусь — и всё будет нормально. И дом будет целый, и чай настоящий...»
Мир за стеклом экрана начал медленно гаснуть, пиксель за пикселем, превращаясь в ровное серое полотно. Последнее, что я почувствовала — как я куда-то соскальзываю. Прямо сквозь диван.
— Ой!
Просыпаюсь от того, что падаю во сне с кровати.
— Ешки-кочережки!
Дурья башка опять забыла, что продала свою крутую широкую кроватку и попробовала разлечься по-барски.
Позы — «звезда на отдыхе» — не вышло. И пробуждение тоже как-то пошло не очень. Расстраиваться не буду, лучше пойду умоюсь.
Зато денег, вырученных за кровать, хватит до новой работки.
Поднимаюсь, поглаживая ушибленные места, а их много, и рука уже устала разминать будущие синяки.
Перед диванчиком стоят тапки. Вроде я их выбросила лет десять назад... хм.
Выглядят как новые.
— Милая, пора пить таблетки для памяти и от маразма.
В квартире подозрительно тихо, будто звуки выключили.
Сломался холодильник?
Он обычно урчит рассерженным котом на всю квартиру. Фиг с ним, он всё равно пустой, приходится экономить. Зато буду стройней и здоровей, можно даже поголодать лечебно... когда-нибудь.
Иду по коридору, который кажется каким-то длинноватым, и двери в ванную нет.
Глюки в системе?
Эй, это я тебе говорю, модератор, следи за порядком! А может, зря на компьютерного гения думаю — вдруг это мой домовой расшалился и стал по-крупному тырить? Всё время забываю ему чай с печеньком на подоконнике оставить, вот и затаил обидку.
Что тогда меня ожидает на кухне?
Здесь всё как обычно. Умываюсь, хлопаю по щекам, разгоняю кровь. Смотрюсь в небольшое зеркальце — обычная заспанная рожица, глаза хищно блестят голубой радужкой. Стоп, у меня же карие. Моргаю, снова смотрю. Покажется же такое с бодрого пробуждения.
Левое ухо вдруг мигнуло, стало полупрозрачным. Так. Нефиг было до утра с железякой переписываться — подхватила блохи, то есть глюки.
Ставлю чайник на газ и открываю окно — впустить свежий воздух. Вместе с ним — бонусом — звуки. Сигналит машина под подъездом, малыши кричат на спортивной площадке, бегая за футбольным мячом, пожилая соседка выбивает коврик — без звука.
Подгрузилась аудиодорожка.
— Хлоп, хлоп, хлоп.
Когда-то тоже хотела избавить от пыли почти такой же коврик. Пока вытащила на улицу и повесила на толстую перекладину, упахалась так, что едва могла поднять руку с выбивалкой, а бабуля радует завидной выдержкой и силой. Похлопала с обеих сторон, перевернула на изнанку и, как тот зайчик «энерджайзер» из рекламы, бодренько продолжила. Я залюбовалась на эту картинку.
Чайник закипел, пришлось отвлечься: залить заварку кипятком, вытащить чашку и сахарницу. На улице продолжали орать ребятишки, а энергичного «шлёпа» что-то не слышно — бабулька, видать, всё же устала.
Я выглянула на улицу. Перекладины для ковров на месте не оказалось. Там теперь стояли качели, и две девчушки дрались за право покачаться.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Не хотелось поднимать трубку, но всё же я ищу новую работу, и вполне вероятно, что это мои новые работодатели.
— Алло?
В ухо ударил металлический скрежет.
Я сбросила звонок.
Сидела и пила горячий чай, размышляя о планах на день. Может, пройтись по городу?
Надо голову помыть, но шампуня осталась капля.
Дверь в ванную вернулась, ура! Мой флакон с шампунем наполнили «волшебные феи?» и притащили ещё один, такой же.
Слишком много странностей на одно утро. Но я тёртый калач. Давно наблюдаю сбои в «матрице».
Помыла голову и, когда заворачивала полотенце в виде тюрбана, позвонили в дверь. В ухо шепнули:
— Не открывай, это они!
Так-так.
Снимаю тапки и на цыпочках иду к двери, на всякий случай. В глазок никого не видать, потому что ощущение — глазок подключили к сломанному телеку: одни бегущие полоски.
В дверь теперь уже заколотили — по звуку, ногой.
— Кто там такой бесстрашный?
Резко открываю её — и чуть не проваливаюсь в белое кисельное «ничто». По ощущениям подъезда нет.
— Ёжики в тельняшках! Это чё?
Захлопываю дверь, закрываю на все замки и даже подпираю журнальным столиком, поставив сверху стул. Для спокойствия.
В дверь звонят опять, и одновременно звонит телефон.
Что же такое!
Поднимаю трубку — и расслабляюсь: папа.
— Привет, зайка, был поблизости, решил заглянуть, а ты чего-то дверь не открываешь. А я не один, а с вкусняшками.
Смотрю в глазок. Действительно, на пороге мой обожаемый папочка.
Открываю. Он у меня любвеобильный, сразу обниматься прямо на пороге стал.
Привёз «горемыке» целый пакет разного: колбасу сухую, какое-то готовое мясо, чай и кофе в жестяных коробках, печенье в упаковке, бананы и даже манго.
Живём с удовольствием!
Мы сидим на кухне, болтаем о разном.
Он ест и нахваливает мой вчерашний плов, который чуть пригорел и был сильно переперчен. Потом пробуем новый чай с бергамотом и лимоном, открываю печенье. Давно мне не было так вкусно, спокойно и радостно. Меня наполняет счастье, щекочет тело, радует душу. Все тревоги и «глюки» в прошлом.
Смотрю в его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку, каждое движение бровями и широкую улыбку, записываю в «коробочку радостных воспоминаний». Вдыхаю аромат его туалетной воды — он лет двадцать пользуется одной и той же.
Он всё время улыбается, смешит меня своими вечными историями. Спохватывается и с энтузиазмом рисует радужные перспективы в фирме его друга— «Ты же помнишь его? Всё время мне кухонную технику на ремонт носил!» — позвонит на днях, и у «детки» будет работа.
Я по профессии, да и по жизни художник. Всё время с набросками вожусь, «рисую мечты», как говорит папа. Последняя работа была классной, но босс попал в аварию и ему пришлось продать бизнес.
Папочка меня всегда выручает.
Вдруг он суетится, роняет то ложку, то опрокидывает уже пустую чашку, роется в затёртом древнем бумажнике, суёт мне в руку деньги.
— Ой, совсем забыл, мне сегодня должны новый холодильник доставить!
Быстро прощается — и вот я уже одна.
Душу наполняет тоска. С чего бы?
Складываю продукты в холодильник — и вдруг все волосы на голове встают дыбом, и я еле сдерживаю крик.
Мой папа умер в прошлом году. Как я могла забыть такое?
Смотрю на чашки на столе, на надкусанное им печенье. Бросаюсь к холодильнику. Продукты на месте. На улице кричат детишки, сигналит машина у дома, пожилая соседка выбивает коврик.
— Хлоп, хлоп, хлоп, — слышится от места, где была (есть?) перекладина для ковров.
Выглядываю. Всё те же качели и те же две девчушки дерутся за возможность покататься. Рядом песочница. Малыш в голубом комбинезоне хлопает по пластмассовому ведёрку.
Я замираю. Звук выбиваемого виртуального ковра — хлоп, хлоп, хлоп — замедляется, растягивается, превращаясь в тяжёлый, утробный рокот. Тот самый. «Бух».
Я бросаюсь к окну. Качели с девочками застыли. Город за окном начал осыпаться, как старая штукатурка, обнажая чёрную пустоту.
Я пячусь, задевая стол. Чашка с чаем опрокидывается, но жидкость не течёт по скатерти. Она зависает в воздухе чёрными маслянистыми каплями, в которых отражается… огонь.
Бип!
Я сижу за столом, общаюсь с Джеми и одним глазом наблюдаю догорающий дом. Жалко, конечно, его — теперь пейзаж немного поменяется, добавив печали. Звонит телефон, я пытаюсь взять трубку — ещё раз, ещё — рука проходит сквозь.
— Что за?
И тут я опускаю взгляд на свои ноги — и не вижу их. Меня всей как будто нет. Паникую, пытаюсь закричать.
Вдруг ощущение падения с огромной высоты: меня плющит в котлету, бросает то вверх, то вниз, и сквозь шум воздуха я слышу:
— Не ходи туда, там люди погибли.
— Прямо здесь?
— Да, детка, прямо в пыль рассыпались, и хоронить нечего…
— Хлоп…
— Хлоп…
Звук глохнет. Тянется.
— Хлоп…
И где-то совсем рядом:
— Бух.