Етим Эмин тот свет или этот свет?

Более 55 лет назад лучший лезгинский литературовед Ф.И.Вагабова о сути творчества Етима Эмина писала так: «Преодолевая традиционное мировоззрение, Эмин вырвался из идей религиозно-этической трактовки образа человека и создал новый эстетический идеал» [Вагабова Ф. И. Формирование лезгинской национальной литературы. – Махачкала, 1970. С.242].
Этот новый эстетический идеал у Эмина как художника был связан с образами тех, кто хочет жить на этом свете счастливо, а не с образами тех, кто живет мыслями о грядущих удовольствиях на том свете.
«Художник не был атеистом так же, как никогда не был слепым приверженцем религии, не исключая и самые отчаянные минуты жизни. Разве когда-нибудь к Эмину пришла успокаивающая, умиротворяющая мысль о грядущих удовольствиях, которые сулит та, другая жизнь на небесах?» [Вагабова Ф. И. Формирование лезгинской национальной литературы. – Махачкала, 1970. С.231-232].
Благодаря тому, что основой произведений Эмина стала не религиозно-этическая трактовка образа человека, а реальная жизнь с её страстями, его стихи были любимы лезгинским народом и до революции, когда имело место господство религии, и при Советской власти, когда с религией мало считались, и сегодня, когда количество мечетей на душу населения в Дагестане – самое большое в мире.
Но ныне находятся люди, желающие из-за непререкаемого авторитета Эмина среди лезгин «переписать» его творчество, сделав его сторонником мысли «о грядущих удовольствиях, которые сулит та, другая жизнь на небесах», т.е. превратив поэта-мыслителя в обычного муллу.
С апологетами такого желания я столкнулся в одной группе в Ватсапе, во главе которой стоит некто, чьё имя в телефоне отражается как «Колпаки и парапеты». По большому счёту, в наличии таких групп нет ничего странного, так как в интернете и мессенджерах встречается великое множество «чудиков» и им необходимо где-то общаться. В случае же мною упомянутой группы в Ватсапе есть одно «но». В эту группу с помощью районных администраций в буквальном смысле вогнаны учителя Юждага и «модераторы» заняты их религиозной обработкой, хотя целью группы объявлено «изучение» лезгинского языка. По указанной причине я реагирую на попытки «Колпаков и парапетов» представлять Эмина в качестве муллы.
Так, недавно в той группе учителям этот индивид объяснял, что в сборнике стихов Эмина, изданном в 2022 году, я «исказил» его стихотворение «И дуьнья са фана багъ я» (Этот мир – бренный сад»), приписав ему обращение к Аллаху с призывом не на том свете, а на этом свете «создать рай».
На эти слова индивида под псевдонимом «Колпаки и парапеты», не имеющего системного образования и толком не знакомого с поэзией Эмина, можно было бы не обращать внимания, если не одно обстоятельство: ему в споре со мной «аргументы» подбрасывали работники издания «Лезги газет», хотя он их с трудом читал по бумаге…
В чём суть спора? В 1960 году известный литературовед А.Агъаев издал сборник стихов Е.Эмина, в котором впервые было опубликовано стихотворение под названием «Эмина вич рекьидайла лагьай чIал» (Стихи, озвученные Эмином перед смертью). Стихотворение состояло из 5 строф и последняя строфа в найденном А.Агаевым его варианте была такая:

А Эмина лагьай гафар,
Дуьнья акваз, рикI хьана дар:
«Я сад аллагь, чи пайгъамбар,
Рази жер гьуьрмет ая тIун».
(/Это/ – тем Эмином сказанные слова,
Когда, наблюдая за миром, /он/ впадал в тоску:
«О Единый Бог, наш пророк,
С чем можно было бы согласиться милосердие проявите же!»)

Любому знающему лезгинский язык очевидно, что в этой строфе слово "гьуьрмет" имеет смысл слов "добро" и "милосердие".
В 1995 году известный арабист и собиратель наследия Эмина Г.Садыки нашёл и опубликовал другой вариант этого стихотворения, последняя строфа которого была такая:

А Эмина лагьай гафар,
Дуьнья акваз, рикI хьана дар:
«Я Сад Аллагь, я пайгъамбар,
И дуьнья женнет ая тIун!»
(/Это/ – тем Эмином сказанные слова,
Когда, наблюдая за миром, /он/ впадал в тоску:
«О Единый Бог, о пророк,
Этот мир в рай превратите же!»)

Очевидно, в этих строках Эмин как поэт встаёт во вес рост, становясь в один ряд с такими великими поэтами-философами как Омар Хайям: он от имени человечества обращается к Аллаху с просьбой на этом свете создать «рай», т.е. облегчить людям реальную жизнь на этом свете, а не «утешать» их обещаниями «рая» на том свете после смерти. Получается, что даже в самые отчаянные минуты жизни к Эмину не приходила «успокаивающая, умиротворяющая мысль о грядущих удовольствиях, которые сулит та, другая жизнь на небесах?»
В 2022 году я нашёл ещё один вариант этого стихотворения, последняя строфа которого имела такой вид:

А Эмина лагьай гафар,
Дуьнья акваз, рикI хьана дар:
«Я Сад Аллагь, чун пайгъамбар
Рази жер уьммет ая тIун!»
(/Это/ – тем Эмином сказанные слова,
Когда, наблюдая за миром, /он/ впадал в тоску:
«О Единый Бог, из нас, /чтоб/ пророк
Был доволен, религиозное общество создай же!»)

Для меня было очевидно, что мною найденный вариант строфы является неуклюжей попыткой переписчика стихотворения уйти от «вольных» мыслей поэта, содержащихся в варианте этих строк, найденных Г.Садыки и А.Агаевым. Желая уйти от «вольных» мыслей, переписчик пришел к «богохульству»: строки в "поправленном" варианте от Аллаха требуют, чтобы Аллах превратил людей в религиозное сообщество, которым был бы доволен пророк, в то время как Коран провозглашает, что в исламе не имеет значения ничье довольство, в том числе пророка, кроме «довольства Аллаха».
К тому же, в первых строках этой строфы речь идет о "мирских", т.е. общественных порядках, из-за которых поэт впадает в тоску, с которыми обращение к Аллаху с просьбой людей объединить в религиозное общество ("уьммет") не имеет никакой связи, ибо согласно Корану общественные порядки - от Аллаха и потому только Аллах может их изменить. Кроме того, Эмин это слово в своих произведениях ни  разу не использовал, он в них никогда "даават" ("приглашение к вере") не делал.
Иными словами, использование слова "уьммет" в последней строфе обсуждаемого стихотворения Эмина невозможно в силу того, что оно по смыслу не вписывается в смысл всей строфы, само это слово не использовалось поэтом в других произведениях и Эмин никогда не прибегал к призывам к вере, чтобы в указанном контексте использовать это слово.
Естественно, этот новый вариант последней строфы стихотворения я указал в комментариях к сборнику стихов Эмина, изданному в 2022 году, опубликовал само стихотворение под новым названием "И дуьнья са фана багъ я", но не заменил в самом стихотворении мною найденным вариантом вариант, найденный Г.Садыки, считая, что мною найденный вариант является кем-то «поправленным» после смерти Эмина и не имеющим особой эстетической и смысловой ценности. 
Вот за это – за то, что я не заменил, вариант последней строфы стихотворения, найденного Г.Садыки в 1995 году, вариантом последней строфы стихотворения, найденного мною, некоторые индивиды начали меня обвинять в том, что я неправильно «перевёл» Эмина, т.е. «исказил» мысли поэта, хотя эти мысли я оставил такими, какими их нашёл арабист Г.Садыки, и я ничего не "переводил", а текст на лезгинском языке, записанный арабскими буквами, всего лишь переписал буквами кириллицы.
Обосновывая этот тезис о неправильном "переводе", тот же индивид под псевдонимом «Колпаки и парапеты» начал ссылаться на переданные ему другими и плохо читаемые им по бумажке слова: «М.Куьревиди къейдзавайвал, ихтилат физвай эсердай чаз аквазвайди «дуьньядихъ галкIиз алахънавай Эмин» туш, акси яз, …Эхиратдиз гьазурвал аку лугьуз эверзавай Эмин я». (В произведении, о котором речь идёт, мы видим не «цепляющийся за этот мир Эмина», как подчёркивает М.Куьреви, наоборот, видим Эмина, …призывающего готовиться к жизни на том свете).
Видимо, кукловоды, стоящие за «Колпаками и парапетами», само обсуждаемое стихотворение читали невнимательно. Читали бы внимательно, то обратили бы внимание на предпоследнюю строфу, которая связана с последней строфой своим смыслом:

Гьахъ я, чун рекьида вири,
Амукьдач хьи гьич са гъейри –
Нече-шумуд, ажуз-дири...
Са касдиз муьгьлет ая тIун!
(Это – правда, мы умрём все,
/Также/ не останется ни один из чужаков –
Многие тысячи /умрут/, и слабые, и сильные…
/Хотя бы/ одному человеку отсрочку /от смерти/ дай же!)

Если задуматься над последними строфами стихотворения, то становится очевидно, что Эмин не призывал других "готовиться к жизни на том свете", а просил Господа дать «отсрочку от смерти» одному человеку – тому Эмину, который обращался к Аллаху и пророку с просьбой «этот мир» на земле превратить в «рай». Получается, произнося в самом стихотворении слова: «Са касдиз муьгьлет ая тIун!» (/Хотя бы/ одному человеку отсрочку /от смерти/ дай же!), которые никем не ставится под сомнение как эминовские, поэт не соглашался с решением Аллаха отправить его на "тот свет", прося себе дать «отсрочку»!? Кто после этого скажет, что Эмин «не цеплялся» за жизнь на земеле?
Кто после этих слов скажет, что Эмин был поэтом печали?! Эти требования – требование дать ему «отсрочку» от смерти и требование превратить жизнь на земле в «райскую» жизнь – были последними требованиями поэта к небесам. Вероятно, он не представлял какой-либо другой жизни, кроме земной. Представляющий себе другую жизнь человек не написал бы такое:

Вил атIудач дуьньядихъай – ширин я,
Айиб мийир, инсан я, лагь дустариз.
(Не насытиться этим миром – так /он/ сладок,
Пусть меня за это не осуждают, ведь я человек, передай друзьям.)
(из стихотворения «Дустариз» («Друзьям»)).
 
Эти строки показывают, что Эмин умер, до последнего своего вздоха оставаясь жизнелюбом, несмотря на все неимоверные тяготы, выпавшие на его долю в жизни, т.е. он до последнего вздоха никого не призывал «готовиться к жизни на том свете», а в буквальном смысле «цеплялся» за жизнь на этом свете, жил мыслями о земной жизни: ему нужен был «рай» на "этом свете", а не "утешение" обещанием «рая» в будущем на "том свете". В ином случае он не был бы поэтом, а был бы обычным муллой и его давно лезгины забыли бы...