Пара в пяти возрастах

комедия в 5 возрастах





место действия: Колюпаев
время действия: 1966 – 2016 г.г.







действующие лица:

ЦЫПЛИН
МОКАШИНА









ВОЗРАСТ 1. 1966 год. В сквере - Цыплин, с фотоаппаратом и учебником, интересуется природой.

ЦЫПЛИН (к траве). Букашка, ты кто… А рога-то, рога! Спасибо природе, что ты такое маленькое, как звать не спросишь – забодаешь. Красавец! Травоядное или что? (К кусту.) Ух, ты, чудо! Не улетай, не смей, я только перезаряжу… Куда же ты, птица! Я же без крыльев, не догоню… Ну, как же офигенно-то в этих краях! Какое-то дикое разнообразие, с ума сойдёшь головой вертеть, шея скрипит.

Входит Мокашина.

МОКАШИНА. Так и знала, опять в сквере торчит.
ЦЫПЛИН. Лёка, солнце моё!
МОКАШИНА. Загорай-загорай, чего не загорать. Дел-то никаких нет.
ЦЫПЛИН. Ворчушка ненаглядная.
МОКАШИНА. Подарила фотик на свою голову, ничего кроме не знает и знать не желает. Лучше бы для дома полезное что-то купила. Меня моё добродушие погубит, вот помяни моё слово. И уже погубило, может.
ЦЫПЛИН. Да какой фотик, Лёка, я учебник штудирую, у меня же сессия на носу. Дрова и воду принёс, ковёр выбил. Не, ну, так-то бы, пофоткиваю помаленьку, само собой. Красотища вокруг! Воздух, птицы.
МОКАШИНА. Я беременна.
ЦЫПЛИН. От кого?
МОКАШИНА. Он ещё хамит, гад! Я тебе гулёна какая, что ли, развратная?!
ЦЫПЛИН. Нет…
МОКАШИНА. Ну, и?
ЦЫПЛИН. Не от меня же?
МОКАШИНА. Нет, от святого же духа. Вся наша великая советская страна как раз святым духом-то и пропитана, аж светится.  Да?
ЦЫПЛИНА. Ёк-маёк… Неужели я – папа!
МОКАШИНА. Ага, римский.
ЦЫПЛИН. Что «римский»?
МОКАШИНА. Папа.
ЦЫПЛИН. Не понял.
МОКАШИНА. Римский Папа.
ЦЫПЛИН. Как это?
МОКАШИНА. Ещё скажи, не знаешь, что это.
ЦЫПЛИН. Что?
МОКАШИНА. Издеваешься? Измываешься, выползок, над убитой страданием женщиной!?
ЦЫПЛИН. Да нет, конечно! Лёкунчик, что-то слышал, вроде в песне. Ну, правда, не знаю я, что это за выражение.
МОКАШИНА. Ты не знаешь, кто такой Римский Папа!? А в школе ты учился?
ЦЫПЛИН. Сама издевается…
МОКАШИНА. С кем я связалась, дура несчастная… не пара мы, не пара…
ЦЫПЛИН. Пара, пара! Лёка, не плачь. Обзывай, как хочешь, мне всё по боку теперь. Я – отец! Я счастлив. Поцелуемся?
МОКАШИНА. Нет.
ЦЫПЛИН. Ну, да…
МОКАШИНА. Не лезь, сказала!
ЦЫПЛИН. Так тебя обнять хочется… и завалить прямо здесь….
МОКАШИНА. Убью.
ЦЫПЛИН. Точно. И не сомневаюсь. Солнце моё, хотя бы погляди на меня. Видишь?
МОКАШИНА. Что вижу, что!
ЦЫПЛИН. Радость. (Поёт.)
«Жить и верить - это замечательно.
Перед нами - небывалые пути.
Утверждают космонавты и мечтатели,
Что на Марсе будут яблони цвести».
МОКАШИНА. Нельзя мне рожать, придурок, нельзя!
ЦЫПЛИН. Почему? Ты же женщина.
МОКАШИНА. Женщина!? Обрадовал. Я – советский человек, болван. Педагог!
ЦЫПЛИН. Женский!
МОКАШИНА. Да ну тебя…
ЦЫПЛИН (поёт и танцует «цыганочку»).
«Ай, данну, дану, данай! Дра да ну данай,
Ай, дану, дану, данай! Дра да ну данай.
Ай, да шатрица рогожитко,
Андэ шатрица чай бидытко.
Ай, данну, дану, данай! Дра да ну данай,
Ай, дану, дану, данай! Дра да ну данай».
МОКАШИНА. Псих сумасшедший…
ЦЫПЛИН. Я – папа, папаша – я, о-ба-на… (Поёт и танцует «цыганочку».)
«На заре не слышу новых песен я
Видно, пролетела молодость моя.
Ай не не не-не не
Ай не не не-не не
Молодость моя».
Это мы в пионерском лагере на конкурс зримой песни показывали, успех был феерический. Я Лялю Чёрную изображал, представляешь!? Вот это был угар, оттаскивай.
МОКАШИНА. Какой же ты, всё-таки, моветонный, Цыплин, просто оторопь берёт.
ЦЫПЛИН. Да ладно, не на общем собрании, можем быть, какими хотим. Я, значит, в чём был, так и вышел на сцену, только юбку сверху короткую надел и парик с косой, правда, русый. Я так хочу, чтобы у меня всегда был такой успех… хоть бы разок. Меня сразу все полюбили, я стал знаменитостью…
МОКАШИНА. Что за педагоги у вас там, в вашем Мухосранске, не понимаю. Пионеры и цыганщина – это же ни в какие ворота. Других песен не нашлось инсценировать, из нашей советской репертуарной политики?
ЦЫПЛИН. Если бы ты видела, какой был праздник в лагере!.. оттаскивай.
МОКАШИНА. Не смей при мне впредь употреблять это мерзкое выражение! Что значит «оттаскивай»!? Пошлятина! Как и вся эта ваша цыганщина.
ЦЫПЛИН. Ладно-ладно, успокойся, тебе вредно нервничать, Лёка моя…
МОКАШИНА. Непроходимый олух какой-то попался! Не понимаешь? Не включаешься? Я же сейчас непосредственно учусь в университете марксизма-ленинизма, у меня в следующем году выпуск. А что такое следующий год - объяснений не требуется, как с Римским попом… с Римским Папой. Не пялься на меня, бешеный, я боюсь ненормальных.
ЦЫПЛИН. Всё, отвернулся. Ладно, с римлянином, кажется, уразумел. А что такое со следующим годом-то?
МОКАШИНА. Господи, с кем я живу!..
ЦЫПЛИН. Ну, прости, не понимаю! У тебя свои горизонты, у меня свой фотик, свой скверик, я – не ленинградец и не москвич, и даже не колюпаевец. Обыкновенный, как воробей. Объясни, если я что-то должен понять, не надо устраивать тут спектакль надо мной с пренебрежением, уж какой есть. Сама дала, я тебя силой не брал.
МОКАШИНА. Воспользовался секундной слабостью.
ЦЫПЛИН. За секунду дитё не сделаешь, тут не одну минуту вламывать надо, и даже не один день, чтоб случилась эта секунда. С другими, небось, не залетала. Или невинность у тебя с рождения отвалилась, вместе с рубашкой в роддоме?
МОКАШИНА. Немедленно прекрати грубить! И не ори, не дома!
ЦЫПЛИН. Ой, да ладно… Я и так живу молчком, по стенкам передвигаюсь, по углам шарюсь…
МОКАШИНА. Дал бог мужчину, облагодетельствовал.
ЦЫПЛИН. Коммунистка, а религию через слово вставляешь, непартийно.
МОКАШИНА. Ты меня партийности, что ли, учить вознамерился…
ЦЫПЛИН. Всё-всё, молчу! Ни слова больше - ни в шутку, ни в юмор, и никакого сарказма в помине.
МОКАШИНА. Весь мир на планете знает, а этот пентюх глазищи таращит, ушищами хлопает. Пятьдесят лет Великой Октябрьской Социалистической революции, сельпо! Пятьдесят трудовых вахт, посвящённых юбилею страны, которые будут нести лучшие люди страны.
ЦЫПЛИН. А ты при чём? Не злись, я в хорошем смысле! В смысле…
МОКАШИНА. Без всякого ты смысла, Цыплин, ты - бессмысленный человек. Мне в школе обещали, что включат в районный список вахтовиков, понял? И в городском отделе народного образования, между прочим, наш предыдущий директор работает, своих обязательно поддержит.
ЦЫПЛИН. Ух, ты, поздравляю. Ты у меня замечательная.
МОКАШИНА. У тебя!? Ха-ха-ха. Я – у него… Я - у страны!
ЦЫПЛИН. Да, конечно, да.
МОКАШИНА. У него же! Ишь ты, хозяин меня выискался…
ЦЫПЛИН. Ладно-ладно, хватит уже меня принижать. Пожалуйста.
МОКАШИНА. Если всё будет в порядке, если звёзды сойдутся и все обстоятельства сложатся, мне дадут благоустроенную квартиру. Мало того, выпускники нашего вуза автоматически попадают в резерв руководящих работников народного хозяйства государственного уровня. Тоже не понимаешь?
ЦЫПЛИН. Пятьдесят трудовых юбилейных недель! Да, это здорово. Второе высшее образование – это круто для простого человека. Мне не потянуть. Я же не знал, что ты учишься в таком университете.
МОКАШИНА. Я не обязана отчитываться перед тобой, где, что я и зачем.
ЦЫПЛИН. Ты всего полгода, как в партии, всего-то кандидат, а изменилась, как с другой планеты приземлилась.
МОКАШИНА. Хочешь сказать, я – хамелеон?
ЦЫПЛИН. Я не имел ввиду, что ты – приспособленка, не передёргивай, пожалуйста, я сказал, что ты – другой человек.
МОКАШИНА. Разлюбил, что ли? Что молчишь?
ЦЫПЛИН. Нет.
МОКАШИНА. «Нет», и понимай, как хочешь. Ловко. Ты мой квартирант и – всё.
ЦЫПЛИН. Понятно, таких, как я, такие, как ты, в мужья не берут.
МОКАШИНА. Ой, да не в тебе дело, Цыплин, ты нормальный. Просто я вообще не собираюсь замуж. Разве, что по уму или по делу. Ни к чему мне семья, не хочу, досада это для современного руководителя, да и противно, если откровенно, семейные заморочки – это такая пошлость!.. Мещанство. Примитивизм. Бытовщина отупляет человека, лишает полёта. Я всё сказала.
ЦЫПЛИН. Да я преспокойно возьму на себя хозяйство.
МОКАШИНА. Парнишка, очнись, с кем ты разговариваешь!
ЦЫПЛИН. С кем, с тётенькой?
МОКАШИНА. А что, нет?
ЦЫПЛИН. Да плевать на разницу, подумаешь, восемь лет. Я же люблю тебя.
МОКАШИНА. Ой, не смеши. Любит он. Да хоть улюбись. У меня два иностранных языка, квартира, перспективы…
ЦЫПЛИН. Тебе тридцать лет, какие там перспективы. 
МОКАШИНА. Что-что! Сопляк, ещё разговаривает!
ЦЫПЛИН. Как в постели миловаться, сопли не мешают.
МОКАШИНА. Собирай вещи и сегодня же пошёл вон.
ЦЫПЛИН. Мне некуда. Лёка, ты же знаешь, я обожаю тебя, восхищаюсь тобой, мне никто другая не нужна. Ну, сходи в химчистку тогда, что ли.
МОКАШИНА. Что? Куда? Зачем?
ЦЫПЛИН. Ну, у нас в институте девчата так абортарий называют.
МОКАШИНА. Вот, про что ты с девками беседуешь…
ЦЫПЛИН. Я просто услышал.
МОКАШИНА. Была уже, отказали. Чаще двух раз в год нельзя, а я в декабре уломала врача на третий. Сегодня отказал наотрез.
ЦЫПЛИН. Как это? Я же весь прошлый год жил у тебя… каждый день почти вместе…
МОКАШИНА. Вот все три раза и были твои. Избавлялась, пока могла, а теперь не знаю. Что-то надо придумать, что-то обязательно надо придумать. Есть знакомые? Может, однокурсники кого-то знают, с кем-то родня?
ЦЫПЛИН. Поспрашиваю.
МОКАШИНА. Поспрашивает он! Спрашивай, выспрашивай, выпытывай, делай, и пошустрее.
ЦЫПЛИН. Солнце моё…
МОКАШИНА. Ещё раз так назовёшь, не только из квартиры вылетишь, но ещё и покалечу. Никакое я не солнце, понял? Что, намёк на пышные формы или лишний вес?
ЦЫПЛИН. Как ты умудряешься всё извратить, уму непостижимо.
МОКАШИНА. Помни меня и бойся. Или на зону отправлю, обвиню в изнасиловании и – вся любовь. Умные женщины так и мстят вам, кобелям.
ЦЫПЛИН. Да мне-то за что? Я же не кобель!
МОКАШИНА. Ты-то да, ты-то нет.
ЦЫПЛИН. Позвонить можно старосте, у неё, кажется, папаша какой-то доктор.
МОКАШИНА. Давай, звони.
ЦЫПЛИН. У меня двушек нет.
МОКАШИНА. У меня, по-моему. было… (Достаёт кошелёк.) Надо наменять. Вот есть. Даже две, три. На, держи. (Подаёт мелочь.) Автомат ближайший где здесь?
ЦЫПЛИН. На почте.
МОКАШИНА. Вот ещё пятачки, на автобус. Чёртова женская доля. Зайди в аптеку, как раз, вот рубль, купи мне анальгину.
ЦЫПЛИН. Зубы?
МОКАШИНА. И это возьми… этих… резиновых изделий.
ЦЫПЛИН. Каких?
МОКАШИНА. Каких надо. Для постели.
ЦЫПЛИН. Грелка же есть…
МОКАШИНА. Щенок. Цуцик какой-то. В инженеры собрался, проектировщик… Мозги включи!
ЦЫПЛИН. Презервативы, что ли?
МОКАШИНА. Тихо! Что ты орёшь? Услышат, красней потом.
ЦЫПЛИН. Может, вместе позвоним, рядом постоишь. Ну, я заикаться же начну, я всегда от стыда заикаюсь, краснею, сама знаешь. Там людей всегда куча.
МОКАШИНА. Нельзя так говорить, Цыплин. Из людей куч не бывает, кучи бывают из мусора и других отходов. Зайдёшь на почту, напишешь слово и подай аптекарю.
ЦЫПЛИН. Да зачем они теперь, когда уже беременные?
МОКАШИНА. Не ори, сказала!
ЦЫПЛИН. Да я же тихо.
МОКАШИНА. И откуда же тебе известны такие нюансы, когда зачем, а когда уже незачем? Послушать твои речи, невольно сделаешь вывод: занимательные у тебя беседы с однокурсницами и всё – ниже пояса. Мне, что ли, без пяти минут члену партии, спрашивать в аптеке резинку? Соображаешь, что говоришь?
ЦЫПЛИН. Лёка, напраслину-то не возводи, я верный. Ребята обещали приютить, а начальник пообещал поговорить насчёт койки в двухместной комнате, в малосемейке. Лёка, избавь от аптеки, лучше сама, а?
МОКАШИНА. Купишь анальгин и это, я сказала. Попробуй только заикнуться, что не сможешь. Ты – мужчина, и точка.
ЦЫПЛИН. Я не смогу, наверное. Вернее, смогу, но у меня не получится, обязательно опростоволосюсь.
МОКАШИНА. На порог не пущу, с чемоданчиком своим фибровым на вокзале обниматься будешь. И я тебе не Лёка, молокосос, я тебе, как и всем, Леонелла Гордеевна. Баста. Как брюхатить невинную женщину, так он нате вам, пожалуйста, а как вести себя по-мужски, так я должна? Ты меня внимательно расслышал, Цыплин?
ЦЫПЛИН. Через водонапорную башню, напрямки…
МОКАШИНА. Давай-давай, жми. Беги уже!
ЦЫПЛИН. Бегу, бегу, солнце… (Поёт и танцует.)
«Ай, данну, дану, данай! Дра да ну данай,
Ай, дану, дану, данай! Дра да ну данай.
Ай, да шатрица рогожитко,
Андэ шатрица чай бидытко.
Ай, данну, дану, данай! Дра да ну данай,
Ай, дану, дану, данай! Дра да ну данай».
День сегодня солнечный, мама. А я папа! (Убегает.)
МОКАШИНА. Пацан! Ничего не понимает. О, господи, вот же жизнь с закоулками!..


ВОЗРАСТ 2. 1972 год. Двухкомнатная хрущёвка. В «большой» комнате Цыплин, собрав фибровый чемодан, пишет записку. В прихожую входит Мокашина, с работы.

ЦЫПЛИН. Не успел…
МОКАШИНА (глянув в комнату). Что ты там пишешь? (Снимает уличную одежду, переобувается.)  После сегодняшнего хоккея вся страна на головах ходит. Смотрел?
ЦЫПЛИН. Начал, было, но как нашим вкинули парочку, я и выключил.
МОКАШИНА. У нас в школе просто фурор! Завхоз с директрисой уже знали счёт, им сверху спустили информацию, так они расстарались, чтобы в каждом классе стоял телевизор, и с двенадцати часов все, чтоб как один. Потом объявили торжественное собрание всей школы, представляешь! Сегодня, надеюсь, не опять макароны? Какая радость на лицах, какое торжество в глазах, а главное, единение! Учителя и ученики, как будто в единое целое собрались, как бы даже полюбили друг друга. Настоящий советский единый народ! Особенно, если учесть тот интернационал, что присущ нашей школе. Просто дух захватывает, каких настоящих людей мы растим! Эти ребята пятидесятых-шестидесятых годов рождения ещё покажут всему миру кузькину мать, такая силища в них чувствуется, такой заряд патриотизма, что даже полёты в космос меркнут! Великая страна наша, просто величайшая, плакать хочется навзрыд от радости за будущее!  А ты взял и пропустил такой матч. (Входит в комнату.)
ЦЫПЛИН. Как можно было подумать, что после пойдёт такой замес. Обед надо было сварить, Алёнушке фартук подшить, твои зимние сапоги подбил…
МОКАШИНА. Хороший ты, Рудик, иной раз жаль даже, что ты не нашего круга.
ЦЫПЛИН. Да, наши канадцев сделали, как шведов под Полтавой! Я вечером повтор посмотрю.
МОКАШИНА. Да что там шведы. Чемодан? А ну, дай почитать.
ЦЫПЛИН. Давай, после.
МОКАШИНА. Никаких «после». Немедленно дай.
ЦЫПЛИН. Возьми сама. Записка тебе.
МОКАШИНА (берёт записку, просматривает). Наши великие хоккеисты в Канаде, как триста спартанцев против трёхсоттысячного войска персов… Что-что?
ЦЫПЛИН. Какие триста спартанцев…
МОКАШИНА. Ты от меня уходишь!?
ЦЫПЛИН. Да. Леонелла Гордеевна. Я свою функцию в вашем существовании выполнил, дальше сами, без меня.
МОКАШИНА. Потихоньку хотел улизнуть, пока я на работе? Трус. Неблагодарный подлец. Мерзопакостный мерзавец.
ЦЫПЛИН. Здесь изложено моё видение нашей совместной несостоятельности. Алёнушка в следующем году в школу идёт, пелёнки-распашонки, которыми вы брезговали, давно кончились. Сами вы… завуч, член горкома партии. А я – человек маленький. Или, как вы любите ввернуть, бессмысленный мужчинка. Я – обыкновенный серый инженеришка проектного бюро, безо всяких перспектив выйти за пределы конторы. Даже в кабинет начальника. Впрочем, чёрт меня знает, может быть, наберусь духу и со всей нереальной решимостью выйду за порог. Чтобы пойти. И пойти, и пойти. Знать бы ещё куда и зачем. Не столько я сер, сколько сера окружающая действительность. Впрочем, сера, как известно, имеет обыкновение возгораться, взрываться. Хорошо, Алёнушку удалось получить и сохранить, вопреки всему и вся, до взрыва.
МОКАШИНА. Рудольф, остынь.
ЦЫПЛИН. Всё, прения окончены. Прочитаешь прощальное письмо медленно, обдумаешь, может быть, даже обмозгуешь, если не сочтёшь за труд, но без меня. Потому что меня нет. Прощайте, товарищ Мокашина, было по-разному, но в целом я не в обиде и не в накладе. Позвоню через пару-тройку дней, сговоримся на предмет материального содержания моей дочери. Нашей. Алёнушки. 
МОКАШИНА. Девку надыбал? Потаскун!
ЦЫПЛИН. А что делать, нормальной семьи нет, приходиться, где сам таскаешься, где тебя, короче, оттаскивай.
МОКАШИНА. Хотя нет, девки у тебя нет. Кому ты такой никчёмный, бесцветный нужен.
ЦЫПЛИН. На себя посмотрите, кчёмная вы наша и цветная, кому ты-то нужна, если рядом я, а не какой-нибудь партийный мачо или директор базы. По Сеньке и шапка, по Феньке – венец. Всё, товарищ Мокашина, читайте внимательнее прощальное письмо, а мне пора.
МОКАШИНА. Мне не надо читать всякие твои безграмотные рассуждения. Позорище, такого буйства орфографических ошибок от тебя я просто не ожидала. Высшее образование! Стыдоба. А синтаксис, синтаксис… кошмар.
ЦЫПЛИН. Описки.
МОКАШИНА. Какие писки?
ЦЫПЛИН. Наслаждайся.
МОКАШИНА. Некогда, сегодня мы, с тобой, идём в ЦУМ за цветным телевизором, для членов горкома выделили квоту. Хватит нам  уже пялиться в чёрно-белый с дурацкой раскрашенной плёнкой, вечно отклеивается. Так что, вместе с твоей Алёнушкой, дружной семьёй будем восторгаться нашими грандиозными спортсменами.
ЦЫПЛИН. Ишь, расщедрилась. Тебе меня бытом не купить.
МОКАШИНА. А кому тебя купить бытом? Имя!
ЦЫПЛИН. Я не продаюсь. 
МОКАШИНА. Чего ты хочешь? В двух-трёх фразах, типа синопсиса, чтобы не возвращаться к твоей писанине с описками.
ЦЫПЛИН. Любви!
МОКАШИНА. И всё?
ЦЫПЛИН. И – всё.
МОКАШИНА. Пожалуйста, я буду вежливее, деликатнее.
ЦЫПЛИН. Ты глухая или ненормальная?
МОКАШИНА. Хорошо, будем чаще встречаться в постели. И пусть у меня болит голова от производственных и общественных вопросов, пусть мир рушится, я, так и быть, согласна с тобой кувыркаться, сколько тебе заблагорассудиться. Ну, ты же хочешь… хочешь… Помнишь, ты просил. Столько раз.
ЦЫПЛИН. Что?
МОКАШИНА. Язык не поворачивается. Ну, ночью вчера. Ты просил о соитии неестественным образом. Я согласна. Всё, что хочешь. Правда-правда. У меня даже виски есть, выпью для храбрости. Может быть, понравится. Не знаю, как-то странно, ты должен понять меня, мы же люди, а тут как-то развратно, что ли. Но я не против! Правда, не возражаю. Хоть сегодня же!
ЦЫПЛИН. Пошли.
МОКАШИНА. Нет, не сейчас. Мне подготовиться надо, собраться с психологией. И не днём же, при свете! Ты что? Для близости существует ночь, ну, пусть вечер.
ЦЫПЛИН. Героическая женщина вы, Леонида Петровна. Ради карьеры на многое готовы, даже на такую неестественную близость с отцом родной дочери.
МОКАШИНА. Заткнись!
ЦЫПЛИН. Секс – это не любовь.
МОКАШИНА. Секс? Ты сказал: секс!? Боже мой, да ведь ты - натуральный враг в моём доме! Да, ты прав, мало я уделяла тебе внимания, вот - не доглядела. Западный образ жизни восхваляешь? А-то и американский! КГБ по тебе плачет, Цыплин, вот уж где тебя от всей души потаскают, потаскун!
ЦЫПЛИН. А что, слово «секс» антисоветское, разве?
МОКАШИНА. Вот в КГБ и разберутся, что, откуда и куда, ах, да: и по чём. В Советском Союзе секса нет! И быть не может! Секс – это там, у них, за кордоном и океаном, а у нас - это половое сношение, узаконенное воспроизведение граждан для государства. И все преимущества нашего мировоззрения вчера, третьего сентября 1972 года, очень даже наглядно продемонстрировала сборная Союза Советских Социалистических Республик по хоккею с шайбой! И хоккей-то называется канадским, а выиграли мы и выиграли не кого-то там, а Канаду! Родоначальников положили на обе лопатки. И на Олимпиаде в Мюнхене сейчас наши бьются сильнее всех, выше всех и крепче всех!
ЦЫПЛИН. Привет.
МОКАШИНА. Ты не имеешь права бросать свою дочь!
ЦЫПЛИН. Она и твоя тоже, гражданка Мокашина! Ты – мать, родная! Плоть от плоти! Когда уже ты это себе уяснишь и перестанешь все хозяйственные дела валить с больной головы на здоровую! Да, я человек маленький и серенький, но голова у меня ясная и светлая.
МОКАШИНА. Молчать, козлик! Прекратить мне тут истерику. Мне плевать, куда ты там и к кому намылился со своим убогеньким фибровым чемоданчиков, деревенщина, но из семьи ты не уйдёшь. Тебя отсюда или вынесут вперёд ногами, или выведут в наручниках. Понял?
ЦЫПЛИН. Думаешь, я не могу тебя приструнить? Стоит накатать на тебя телегу в прокуратуру. Да чёрт с ней, с прокуратурой, ещё посадят, нет, я просто отправлю анонимку в областной комитет партии. Интересно тебе знать, о чём?
МОКАШИНА. Ну-ка, ну-ка, поделись…
ЦЫПЛИН. И не надо мне тут ноздри раздувать и желваками двигать, не напугаешь. Уверен, партийным органам будет страшно интересно узнать, каким таким образом, родная мать стала бабушкой собственной дочери и тёщей собственному мужу. Уж не документы ли она подделала? А подделка документов что есть такое? Государственная измена.
МОКАШИНА. Змей поганый! Ты благодаря мне живёшь, как белый человек, в благоустроенной квартире с телефоном! У меня слов нет. Я задыхаюсь от возмущения.
ЦЫПЛИН. И ведь даже могилку нашла, с нужным надгробьем: «Цыплина Анджела Антоновна». И годы жизни: одна тысяча девятьсот сорок второй, как у меня, прочерк, одна тысяча девятьсот шестьдесят шестой, вроде как умерла при родах Алёнушки. Даже с нужным числом. Мне осталось только оградку установить. Откуда такой подарок судьбы? Хорошо, если могилка фиктивная. Но, может быть, ты сама нашла подходящую кандидатуру и собственноручно убила несчастную. И в одиночку ли, вот вопрос интересный. Может, у тебя подельники были. А ты – главарь шайки. Или просто тётка на доверии.
МОКАШИНА. Зря ты сказал. Надо было сначала сделать, болтун. Моими коллегами по заседаниям городского комитета партии являются и прокурор, и начальник милиции. С кем тягаться вздумал? Я тебя раздавлю и не замечу. Не на того человека замахиваешься, таракан беспортошный! А за компанию я всю твою родню так зацеплю, что они сами тебя порешат в тёмном закоулке. Ферштейн, майн либе? Вопросы есть? Думал, не разнюхаю, что ты – немец? И ведь молчал, ни гу-гу, как партизан на допросе. Чего сейчас-то молчишь?
ЦЫПЛИН. Ты сама запретила моей родне показываться тебе на глаза.
МОКАШИНА. Ах, так я ещё и злодейка!
ЦЫПЛИН. Ну, что ты, дорогая, ты прямо сущий ангел, гуманист из гуманистов, просто чудо-женщина! Как трудно любить людей, почти невозможно, но надо. Иначе как, зачем, для чего появился на этой земле.
МОКАШИНА. В следующий раз появляйся не на этой.
ЦЫПЛИН. Да… но уже не в этой жизни.
МОКАШИНА. Надо было не только фамилию менять твоим тупоголовым сородичам, но имя тоже дать, как у всех. Переделал же твой папаша своего Иоганна на русского Ивана. Только не надо говорить, что для удобства окружающих. Со страху. Или со стыда за войну, что ваша Германия устроила нашему Отечеству.
ЦЫПЛИН. Мои предки в России с 18 века, Екатерина Вторая позвала.
МОКАШИНА. Вы и понаехали, нищеброды. Да чёрт с вами, живите, места всем хватает. Вот только ни одной мировой войны мы вам не простим. Заруби это себе на переносице! И если прикажут, всех передавим, как клопов. И вас, и жидов, и всех, кто посягнёт на нашу великую Отчизну. А покуда команды не было, живи спокойно, трудись на всеобщее наше благо.
ЦЫПЛИН. Никогда ничего подобного ты себе не позволяла.
МОКАШИНА. А, я всё поняла!  Ты собрался назад, в свой Мухосранск, чтобы со всей своей фашистской семейкой выехать на историческую родину врагов нашей страны? Езжай, не сомневайся, я помогу. А то, говорят, потянулись еврейские да немецкие ручейки предателей. (Поёт и танцует.)
«Ай ручеечек ручеек, ай брала воду на чаек
Ромалэ, лэ ли та чавалэ лэй
Ай брала воду на чаек, сама смотрелась в ручеек
Ромалэ, лэ ли та чавалэ лэй
Ай вода замутилася ,ай с милым разлучилась я
Ромалэ, лэ ли та чавалэ лэй
Ай через речку быструю
А я мосточек выстрою
Ромалэ, лэ ли та чавалэ лэй
Ай по мосточку я пройду
Ай свою милую найду
Ромалэ, лэ ли та чавалэ лэй.»
Вопросы, спрашиваю, есть? Вопросов нет.
ЦЫПЛИН. Мы – не фашисты. Мы – немцы. Я – советский человек…
МОКАШИНА. А мне не интересно, соответствующие органы пусть с тобой разбираются.
ЦЫПЛИН. Не боюсь.
МОКАШИНА. Ну, и не бойся. Молодца. А там посмотрим.
ЦЫПЛИН. Зачем я тебе? Как домохозяйка и нянька, и всё?
МОКАШИНА. Нет, не всё. Всё обсудим ночью, когда твоя дочь уснёт.
ЦЫПЛИН. И твоя внучка, ха-ха.
МОКАШИНА. Именно так. Чемодан разобрать и немедленно. Хотя чего ждать, сама разберу. (Вытряхивает содержимое из чемодана.) Мне пора к чёрно-белому телевизору, сейчас «Университет миллионов» начнётся, нельзя пропустить. Через два часа идём приобретать цветной.
ЦЫПЛИН. Лёка… Леонелла Гордеевна…
МОКАШИНА. Да Лёка, Лёка, ни посторонних нет, ни свидетелей. Лёка. Я, Рудик, согласна, что веду себя подчас невежливо и даже неправильно по отношению к тебе и дочке. Обещаю обдумать и исправить, что можно. Обсудим. Например, можешь слушать «Битлов». Никаких «Ролингов» и «Дю пэпл», чтоб ни звука: они слишком уж роковые, а этих можно, они мелодичные. Но очень и очень тихо, чтоб до соседей не долетало ни звука.
ЦЫПЛИН. Тогда уж и Высоцкого.
МОКАШИНА. А кто его запрещает? Слушай на здоровье, он наш, безопасный, как презерватив; бывает, конечно, прорывает. Но у нас найдётся кто-то, кто кому-то всё, что надо, и заштопает, и пришьёт.
ЦЫПЛИН. Томатную пасту в суп положил, нет ли… (Уходит в кухню.)
МОКАШИНА. Но вот за антисоветские песенки изменника родины Александра Галича я тебе лично голову откручу, прежде, чем тебя по статье загребут на цугундер. Всё, у меня - время. Сегодняшнюю телепередачу завтра будем обсуждать на учительском совете. И не сердись на «фашиста», сорвалось. Ты же знаешь, я нормально отношусь ко всем нациям, и чётко различаю разницу между народом и всякими проявлениями мракобесия, типа нацизма или поповства, вот с этими выползками и упырями все мы должны бороться до последней капли их поганой крови. Просто психанула, никак не ожидала, что ты тут мне устроишь.
ЦЫПЛИН. Я не чистокровный немец.
МОКАШИНА. По матери – украинец, знаю. Потому и похож на человека. Да шучу я, шучу!
ЦЫПЛИН. Мои родители репрессированные…
МОКАШИНА. А вот об этом, чтоб молчок. Тут разбираться надо с твоей родословной, да по полной. И то не доберёшься до сути. Да ведь, по большому счёту, можно ли назвать репрессиями то, что называется этим словом. Во всяком случае, суть может быть и не та. Хрущёв наломал дров, а партия теперь оправдывайся. Или, думаешь, среди осуждённых 30-е годы не было настоящих врагов и просто уголовников? Уж поверь мне, человеку сведущему, не всё так, как кажется, и не всё то, что видится.
ЦЫПЛИН. Прекратим, пожалуйста. Я действительно мало, что знаю. Родители и бабушки помалкивают, а оба деда померли после войны. Да я, признаться, и знать не хочу. У них свой жизнь, у нас своя.
МОКАШИНА. Прекратим. Слышь, герр штурмбанфюрер фон барон, обед сразу после телевизора. Ты же понял шутку, да? Конечно, понял. Но обед по расписанию. Да, Рудольф, могилка настоящая. И только попробуй мне пикнуть на этот счёт. Забьют тебе обратно в твою лужёную глотку все гнусные инсинуации, что там себе насочинял. Хватай в зубы свой ненаглядный фотоаппарат и живи себе, как хочешь, в свободное от семьи время. Теперь ты понял, что такое «цыганочка с выходом»? Это тебе не пионерский лагерь, это руководство людьми. Я – у себя, в спальне. Вот так. (Уходит в спальню.)

Входит Цыплин, подбирает вещи.

ЦЫПЛИН. Вещей кот наплакал. Нажил. Раз-два и всё - в аккуратной стопке. Вот так.

Возвращается Мокашина.

МОКАШИНА. Цыплин. Э… Рудик. Если обещаешь не разговаривать и не увлекаться, можешь пойти ко мне прямо сейчас. Телевизор я включила, пусть работает, нельзя пропустить.
ЦЫПЛИН. Светло же днём, ты не любишь…
МОКАШИНА. Прекрати! Не перед кем тут выделываться в остроумии и сарказме. Я хочу, чтобы ты был со мной. Сейчас же.
ЦЫПЛИН. А как же виски…
МОКАШИНА. Нет, никаких, это ночью. Глубокой ночью, чтобы ребёнок спал на все сто процентов. И соседи. Откуда нам знать, как всё произойдёт. Сейчас просто, как всегда. Заходи.
ЦЫПЛИН. Обещай.
МОКАШИНА. Что ты как маленький. Сказала же.
ЦЫПЛИН. Обещай!
МОКАШИНА. Обещаю.
ЦЫПЛИН. Посмотри в глаза.
МОКАШИНА. Смотрю.
ЦЫПЛИН. Красивая.
МОКАШИНА. Не ври.
ЦЫПЛИН. Не вру.
МОКАШИНА. Не тяни резину, время.
ЦЫПЛИН. Ну, хорошо…
МОКАШИНА. Только не вали меня на пороге, даже не трогай! Там, в спальне, всё там. Заходи-заходи уже, и не устраивай, пожалуйста, спектаклей.
ЦЫПЛИН. Опять всё по-твоему. (Уходит в спальню.)
МОКАШИНА. Не опять, а всегда. Хороший ты, Цыплин. Наш. (Уходит в спальню.)


ВОЗРАСТ 3. 1982 год. Ноябрь. Во дворе студенческого общежития Цыплин фотографирует. Из-за угла выходит Мокашина.

МОКАШИНА. Цыплин…
ЦЫПЛИН. Ты!?
МОКАШИНА. Не бросай, продолжай, можешь и меня сфотографировать, не возражаю.
ЦЫПЛИН. От тебя, как от осени, не спрятаться, не скрыться.
МОКАШИНА. Сегодня объявили, Брежнев умер.
ЦЫПЛИН. Да ладно тебе врать-то! Серьёзно? Ух, ты… Делааа… как сажа бела… Теперь только оттаскивай.
МОКАШИНА. Накаркало вороньё! Только и трещали со всех сторон, когда уже сдохнет, развалина, надоел старый клоун!.. мудачьё. Вот, теперь получили: умер.
ЦЫПЛИН. Теперь на мавзолее добавят две точки и будет там не Ленин, а Лёнин.
МОКАШИНА. И ты туда же? Радоваться горю? Не смешно!
ЦЫПЛИН. А мы всё ещё седьмое ноября празднуем. Нет, не слышал. Неужели действительно умер. Что-то теперь будет, вот вопрос вопросов… Не считая самого главного, как ты меня разыскала? И зачем? Чтоб про Брежнева сообщить, так на это существуют СМИ, люди…
МОКАШИНА. Не знаю, никто не знает. Многие плачут, многие, сама видела.
ЦЫПЛИН. Может быть, все ещё наплачемся. Потом. Позже.
МОКАШИНА. Ужас. Кошмар. Умер. Надо же. Эпоха кончилась. Ничего, не сорок первый год, выдюжим.
ЦЫПЛИН. Как ты меня нашла?
МОКАШИНА. «Здесь моя деревня, здесь мой дом родной…» По балконам лазишь в общагу к своей джульетке, ромейка? Видела-видела, наблюдала. На второй этаж, на общий балкон, посредством шарфа куча девок всей комнатой поднимают, потом ты уже по пожарной лестнице – на третий. А шконка твоя на пятом этаже проживает. Всё верно?
ЦЫПЛИН. Не смей её обзывать. Если на то пошло, я – твоя шконка, а она прекрасная девушка и потрясающий человек!
МОКАШИНА. Ну, как же, конечно, потрясающий, вот как тебя потрясывает. От холода. Что ж ты тёплые вещи не взял. Шаришься по углам, как босяк. 18 лет разницы! Ты в уме или в заднице, Цыплин!
ЦЫПЛИН. Я не вернусь.
МОКАШИНА. Неужто ручная работа?
ЦЫПЛИН. Ты про что?
МОКАШИНА. Про шарф.
ЦЫПЛИН. Машинная, магазинная.
МОКАШИНА. Сколько длины, метра два?
ЦЫПЛИН. Три двадцать.
МОКАШИНА. Ого! Крепко. Убедительно. Вы там, как спите, скопом?
ЦЫПЛИН. Мы спим вдвоём на железной койке, остальные трое спят в своих постелях. Они не возражают, потому что понимают: у нас любовь, а головы положить негде. В нашей стране всегда найдётся, где её сложить, а где положить!..
МОКАШИНА. Она же соплячка для тебя, Рудольф Иванович! Ты же не русский авось, ты же немец!.. Включи арифмометр в черепе, или что там у тебя мозги заменяет!
ЦЫПЛИН. Хохляцкая кровь любую зальёт, если прорвётся.
МОКАШИНА. Что-то я не замечала.
ЦЫПЛИН. А ты, как выяснилось, не тот предмет, ради которого чувства из берегов выходят и плотины срывает.
МОКАШИНА. А учится, где – в училище имени культуры, в «кульке»! Уровень, ничего не скажешь. Да хоть на танцорку там или режиссёрку училась бы, так ведь нет – будущая библиотекарша! Просто звёздный вариант! Хотя о чём – я. Бесперспективно по всем статьям. Что будет, что будет, а будет как надо, правильно будет. Партия – это десятки миллионов умов, не пропадём. Алёнушка после твоего ухода с ума сходит. Ты ведь даже ни разу не показался ей на глаза, сволочь! Пришёл бы в школу хотя бы, потрепались бы. Я ей не мать и тем более не отец. Ещё немного и она слетит с катушек. Ей шестнадцать лет, Рудик! Ты знаешь, какие мысли и поступки случаются в таком возрасте? А я знаю! Я два десятка лет каждый день сталкиваюсь с этим контингентом на работе. Каждый божий день! Ничего ты не знаешь. И знать не хочешь, умыл руки и – всё, нет папаши. Любовь у него. А что с родной дочерью происходит ему насрать. Не надо мне сейчас ничего говорить, Цыплин! Не надо. Я не дура. Мы не супруги, и не пара. В следующем году мне обещали новую квартиру. Пропишем твою кралю, дадут трёхкомнатную. В кирпичном доме станем жить, а не в нашей хрущобе. За меня не переживай, мне эти сексуальные шуры-муры всегда были без радости, так, чисто по природной необходимости – напряжение сбросить. Не умела любить, уже не научусь. А про тебя и говорить нечего, всё ясно. Потом квартиру разменяем, если что, когда-нибудь. Тебе уже тридцать восемь, а ты по балконам лазишь, по шарфику, точно таракан. Сегодня же возвращайся.
ЦЫПЛИН. Сказал же: нет.
МОКАШИНА. Вместе с подружкой.
ЦЫПЛИН. Что!? Как…
МОКАШИНА. Как её – Варвара? Варваров нам только и не хватало в семье, и так всё не как у людей. Чуть более не так, чуть менее, какая разница. Главное, семья. Будете спать в большой комнате. Алёне у вас угол выгородим шкафом, занавеску повесите. Пока так как-то. Не в общаге хоть. И фотографии свои ненаглядные, где печатаешь? Нигде. Даже плёнки, небось, чтоб проявить, по людям просишься. Пожалуйста, возвращайся. Дом – как-никак! Дочка ждёт. И мне так спокойнее будет. Договорились? Договорились. У вас секс-то хоть был?
ЦЫПЛИН. А что.
МОКАШИНА. Зная тебя не понаслышке, думаю, терпишь. Как говорится, лопни, но держи фасон, так, Цыплин?
ЦЫПЛИН. Комендант начеку, вахтёры из КГБ, девчата из провинции. Вот и весь секс.
МОКАШИНА. Хороший ты человек да только мужик никудышный. Хотя все мы, какие есть, других не получилось. Приходи. Сегодня же.
ЦЫПЛИН. Не знаю, как Варя отреагирует. Можно завтра отвечу?
МОКАШИНА. Давай. Но телевизор я поставлю в моей комнате, возьмите себе пока на прокат, чёрно-белый. Пожалуйста, приходи.
ЦЫПЛИН. Спасибо, Леонелла Гордеевна…
МОКАШИНА. Да чего там, свои люди. А, может, тебя сфоткать, как ты по шарфу на балкон взбираешься? Ладно-ладно, не дуйся, пошутила. А-то была бы крутая фотка, вишенка на торте! Рудольф… мы тебя ждём. (Уходит.)
ЦЫПЛИН. Очуметь. Вот дела… дела-делишки… (Уходит.)


ВОЗРАСТ 4. 1987 год. Квартира Мокашиной. Большая комната заставлена старой мебелью вперемешку с новой. Шкаф отгораживает угол. Входит Цыплин, в руках – искусственные цветы и стопа газет.

ЦЫПЛИН. Здесь цветы дешевле, на кладбище не напасёшься… Да ключи забыл.

Дверь спальни открывается, входит Мокашина, в халате.

МОКАШИНА. Где моя пресса? А, вижу. (Берёт кипу газет.) Не беспокоить.
ЦЫПЛИН. Который час. О, пора собираться на кладбище. Покушать приготовила?
ВАРЯ. Котлеты на плите, в кастрюльке.
ЦЫПЛИН. Хотя бы рыбные?
ВАРЯ. Вермишель на гарнир в банку положила.
ЦЫПЛИН. Ясно, картофельные. Куда мясо подевалось в стране… В «Океане» из рыбы одна морская капуста, все полки заставлены, красиво так, как шашки перед боем, не до игрушек. Ничего, говорят, бывало и хуже. Главное, без войны, слава богу.
МОКАШИНА. Хлеб нарежь дома, чтоб на морозе не пилить же буханку. (Из кипы газет выпадает письмо. Рудольф Иванович, вам письмо из Германии, на германском, извините, языке. Или, таки, Иоганович?
ЦЫПЛИН. Какая же вы всё-таки язва.
МОКАШИНА. А мне надо изучить материалы Пленума партии. Судя по всему, товарищи, в нашей стране происходит что-то небывалое. Дверь оставлю открытой, мало ли. Да-с, господа граждане Советского Союза, Генеральный Секретарь нашей партии Михаил Сергеевич Горбачёв – это наше что-то. Или кто-то… и не наш.  Знаете, как его в очередях за спиртным называют? «Сокин сын»! Смешно. До слёз.
ЦЫПЛИН. Письмо – неожиданность. Да, я – немец, но прочитать не сумею, языка не знаю. И читать не хочу. С латиницей-то у всякого мало-мальски образованного человека в нашей стране более ли менее, так что, мне совершенно очевидно, автор мне неизвестен.
МОКАШИНА. У нас, на работе, уборщица замужем за немцем, в прошлом году рванули всем кагалом, тоже интернационал такой, что мало не покажется. Тебе же причитаются сумасшедшие выплаты и разнообразные льготы в случае возвращения на историческую родину, Рудольф.
ЦЫПЛИН. Я уже объяснил, где моя родина. Да, я знаю, что материально я, и моя семья, будем обеспечены очень и очень, особенно, по сравнению с нашим нынешним положением. Подчёркиваю, всеобщим тяжёлым положением. Но я уверен, что всё наладиться, просто это небольшой сбой в общественно-политической обстановке. Наша судьба здесь, наладиться, не наладиться – это наши проблемы и нам с ними жить. А те блага, что мне светят там, не мои. Я не имею к ним ровно никакого отношения.
МОКАШИНА. Но люди-то едут.
ЦЫПЛИН. Пусть едут. Ну, родился я там, и что? В сорок четвёртом, кроме меня, ещё и яблони родили, и животные, и птицы. И что? Тогда и снег родился, да растаял.
МОКАШИНА. Имеешь ввиду, что не он создавал германские блага, и ему совестно их принимать, а уж нам тем более.
ЦЫПЛИН. Да, неловко перед настоящими немцами, они возрождали дом из руин и выжженной земли. Каждый живёт в том доме, что построил.
МОКАШИНА. Это немцы затеяли войну!
ЦЫПЛИН. И что это меняет?
МОКАШИНА. Так что, я не понимаю, выходит, туркам, заполонившим Германию, можно хозяйничать там, как дома, а урождённым немцам нет?
ЦЫПЛИН. Я не турок. Уж не собралась ли ты бросить на произвол судьбы материалы пленума компартии? В Германию захотелось?
МОКАШИНА. В письме может быть что-то важное…
ЦЫПЛИН. Я не знаю немецкий. Мои сёстры – да, но не я.
МОКАШИНА. Алёнушка могла бы перевести текст.
ЦЫПЛИН. Не стоит. Однажды побывавший в Париже, стремится побывать там ещё и ещё. И мне, и дочери нравится наш город, мы его любим. Просто надо его обустроить. Это мой двоюродный брат написал. Сёстры предупреждали, что он мне напишет. Пожалуйста, об отъезде в Германию даже не заикайся. Нормально, пора мне, во второй половине дня на кладбище не ходят.
МОКАШИНА. Джинсы, жвачка, перестройка – вот, что нас погубит. И чёрт с нами, так нам и надо, бестолковым. Если бы вы почитали материалы Пленума, вы поняли бы, что нам конец. Сначала опытные руководящие кадры попрут, а потом станут переть и весь народ. Ехай отседова, герр Цеппелин, без меня, не боись, не для себя, ради дочери.
ЦЫПЛИН. Алёнушка ждёт внизу, замёрзнет. (Уходит из квартиры.)
МОКАШИНА. Мне здесь хорошо и комфортно, потому что я знаю всё наперёд, а там – неизвестность, ненадёжность, и всё чужое, особенно я. А я ни в ком… ни в чём не виновата! Нигде и никак. (Уходит в спальню.)


ВОЗРАСТ 5. 2016 год. Квартира. Из ванной выходит Цыплин.

ЦЫПЛИН. Жаль, я больше не фотографирую, такой дочь я ещё не запечатлевал, в платье невесты! Обалдеть. В пятьдесят-то лет… Двухтысячный шестнадцатый год, подумать не мог, что доживу.

Из спальни входит Мокашина.

МОКАШИНА. А вырядилась-то! Ты видел? Ну, орден – понятно, правительственная награда, это можно, но прикреплять значок к подвенечному платью!
ЦЫПЛИН. Когда-то, около колледжа культуры, парень раздавал самодельные значки всем девчонкам. На нём было написано: «Солнце моё». Девчонки многие отказывались, отругивались. Редко, кто брал, но прицепить на грудь позволила лишь одна - Алёнушка. Сама напросилась на презент, так захотелось! Через десять минут я должен выйти за молоком, бочку должны подвезти к одиннадцати, а сейчас… самый раз будет.
МОКАШИНА. Медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» и «Солнце моё»!.. Как это вяжется в ваших умах, не пойму.
ЦЫПЛИН. Обожаю запечатлевать природу. Полвека снимал один и тот же сквер, Сегодня, спустя пятьдесят один год, я провёл мою последнюю встречу со скверной моей жизнью. На этом всё. Больше нет средств на плёнки, реактивы. Вот проявил последние плёнки и уже сделал последние мои карточки. Полвека – это не только жизнь, она бывает и у покойных младенцев, полвека - это судьба. Пришла пора разобрать фотографии. Где Алёнушка-то? Ау, доча, солнце моё… (Заходит в угол, огороженный шкафом.)
МОКАШИНА. Варька твоя не проявилась ни разу. Мечта сбылась: вышла замуж за иностранца, свинтила и поминай, как звали. Вот и вся любовь, а?
ЦЫПЛИН (выходит). Конечно, я кидался на все прорывы фото технологий, как коршун. Как все. Нет, коршуны, как все не кидаются. А я – как все, значит, не коршун. Ворон? Воробей? Какая разница, всё достойно внимания, всё впечатляет, если приглядываться, всматриваться. Но скоро возвращался к прежнему принципу фотографии, к моим шестидесятым годам. Разве в фотографии важно то, что фотографируешь? Для меня важен мой взгляд. Не то, что я вижу, а то, как. Потому я по старинке, собственноручно проявлял и печатал моё видение жизни, ведь больше я её не увижу и это моя автобиография.
МОКАШИНА. Давно собиралась, но сегодня, таки, скажу. Алёна! Слушай сюда. Я, Алёнушка, твоя мама. Не бабушка, я – твоя мама. Родная. Настоящая. Цыплин, почему она не отвечает?
ЦЫПЛИН. А зачем.
МОКАШИНА. Так принято. Хоть бы вышла!
ЦЫПЛИН. Мне идти надо.
МОКАШИНА. Зачем?
ЦЫПЛИН. За молоком. Там люди очередь мне держат, неловко не прийти. Она умерла. Молоко нужно, здоровье надо поддерживать, покуда жив. Алёнушки больше нет.
МОКАШИНА. Так она и не узнала, кто я.
ЦЫПЛИН. Главное, что знала ты.
МОКАШИНА. И всё же!
ЦЫПЛИН. Лёка, поздно.
МОКАШИНА. Одна я с ней не останусь. Я - с тобой! Не бросай меня, мы же пара.