Ледяная купель

Когда охотник вышел из леса на берег реки, солнце уже клонилось к вершинам кедров. Дом был близко, за двумя распадками, за седловиной хребта, где в низине дымилась его избушка. Мешок за спиной был лёгок: неудача ходила за ним по пятам, как голодная росомаха. Три пустых капкана, два разорённых силка, и ветер, который выл в трубу его выстуженной души.

– Эх, – твердил он в бороду. – Эх.

И не заметил, как подошёл к реке.

Лёд на перекате был крепок – синий, со ржавыми прожилками осенней травы. Но у самого берега глубокой реки, где из двухсаженной глубины бил ключ, вода выгрызла промоину, прикрытую тонкой коркой ноздреватого льда. Охотник ступил. Треснуло. Мир перевернулся, холод ударил в нутро, перехватил дыхание, сковал рёбра ледяной корсеткой. Он полетел в черноту, и лишь одна мысль успела сверкнуть: «Да ведь это же смерть».

Но тайга не забирает тех, кто умеет бороться.

Охотник вынырнул. Собачьей хваткой вцепился в край льда, подтянулся, упал грудью на наст и пополз туда, где чернел лес. Оказавшись на берегу, обессилено замер, уткнувшись лицом в снег. Холод уже не жёг. Он убаюкивал, подкрадывался к сердцу тихой нянькой, нашептывал в самое ухо: «Спи, родимый, тепло уже близко, иди на тепло…» И веки становились тяжёлыми, как утопленное бревно. Но в  глубине души, где копится тот самый, последний запас прочности, вспыхнуло упрямое:

– Не-е-ет!

Охотник вскочил. Мокрый ледяной чучелой побежал к лесу, ломая валежник. Уронил мешок. Стащил с себя всё – меховую оплеуху, малицу, совик, мохнатые пимы, исподнее – швырял в снег, а пальцы уже не гнулись, белые, как рыбье брюхо.

– Ну, давай, – шептал он онемевшими губами. – Ну, давай, огонь. Помогай

Три спички сгорели зря. Четвёртая чиркнула – и береста принялась, лизанула мелкий хворост. Он дул, молился, склонялся всё ниже и вдруг засмеялся, потому что вспомнил, как мать в детстве натирала ему пятки в холодной кроватке, приговаривая: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло».

Огонь разгорался. Охотник развесил одежду на сучья. А сам, голый, синий,  в одном нательном кресте, плясал вокруг костра, как первый человек в первый день творения.

А ведь чуть не пропал, – удивлялся он, приседая, хлопая себя по бокам, отбивая дробь мокрыми пятками. – А если б не вынырнул? А если б не встал, не побежал бы от берега в лес? А если б не потянулся за четвёртой спичкой после третьей неудачи?

Уныние – сырая одежда, – представилось ему. – Пока не скинешь, даже Божий огонь не согреет. Будешь трястись в мокром, примерзать к самому себе, и никакая вера не станет теплее ледяной воды. Сними. Разденься донага перед Ним. Потанцуй на ветру – Он не осудит. Ему нужна твоя правда, а не приличный вид.

И терпение. Терпение – палка, которой шевелишь угли. Снятая одежда не высохнет вмиг. Душа не оттает по щелчку. Жди. Это самое трудное. Жди и поддерживай огонь. Чем? Чем угодно жарким – вспоминай, как пахнет затылок сына, когда он засыпает у тебя на коленях, как жена поправляет фитиль в лампаде перед иконой, как отец учил ставить силки – не туго, с зазором, чтобы заяц вошёл и уже не вышел.

Он вспоминал. Одежда сохла. Пляска становилась тише, усталость наливала тело свинцом. И когда он оделся в сухое, тёплое, в мире что-то изменилось. Не снаружи. Внутри. Печаль от неудавшейся охоты не ушла, но стала другой, как вода на морозе: была текучей, стала крепкой.

Охотник пошёл. Движение грело лучше всякого огня. Спустился в распадок, поднялся на седловину, и, оказавшись на краю тайги, издалека увидел свой последний силок, тот самый, непроверенный, который обычно пустовал, потому что поставлен был плохо, наспех, как всё, что делается без надежды. В нём был заяц – висел, успокоенный, тёплый ещё.

Охотник опустился на колени. Снял зайца, погладил шёрстку. И подумал, что, наверное, так и рождается вера: не в церковном притворе, а в ледяной проруби, когда голый пляшешь перед костром и вспоминаешь всех, кто тебя любит, всех, кому ты нужен. Когда скидываешь с себя уныние, как мокрые портки, и ждёшь. Ждёшь. Шевелишь угли любовью, а надежда сама приходит – косым следом, в непроверенный силок, в тот самый час, когда ты перестал рассчитывать, но не перестал верить.

Дома, в избе, он посадит зайца в чугун, а рядом поставит вторую кружку для жены, третью для сына, четвёртую – для старой матери.