Дама пик. Драконье лекало

Своё имя Германия не любила. Каждый раз, когда какая-нибудь заказчица переспрашивала: «Как-как? Германия? Как страна?», она поджимала тонкие губы. Мать назвала её так; она работала закройщицей в ателье, дни напролёт проводила за лекалами и нитками, а по ночам читала Гёте. Особенно «Фауста». Когда в роддоме ей показали младенца, она прошептала: «Хотела Маргаритой назвать... Но ты будешь Германией. Как страна фаустовской сделки».
Отца Германия никогда не видела. Он уехал учиться по обмену в ту самую страну, женился на местной и не вернулся. Мать не жаловалась и его не искала.
В наследство от неё девушке достались: томик «Фауста», швейная машинка «Зингер», двушка в спальном районе и маленький домик с участком под Шатурой. После похорон Германия нашла в книге записку. На ней было выведено: «Никогда не бери чужого. Как я взяла того, кто не мог остаться». Германия вздохнула и сунула листок обратно, а книгу положила в шкаф. 

Германии тогда исполнилось двадцать семь лет.
Худая, как вешалка, вечно в чёрном, чёрные волосы, тёмные глаза – в институте однокурсники за колючий взгляд прозвали её «Дама пик».
Она выучилась на дизайнера, а что толку? Каждая подготовка новой коллекции одежды была приправлена мольбами: «Пожалуйста, вселенная, сделай меня успешной, я отдам… что отдам?» Она не знала...Три коллекции – три позора.
Первую раскритиковали: «Скучно, хуже чем в маркетах». Вторую не заметили вовсе. Третью – после которой у неё остались только кредиты и дача в конце географии – назвали «снотворным на подиуме»...

Германия сидела в арендованном подвале на Курской, пила дешёвый коньяк и перекраивала одно и то же пальто уже четвёртый день, но оно всё равно висело мешком.

Её лучшая и единственная подруга Мила – блогерша – забежала на огонёк и после нескольких рюмок бросила:
 – Герка, руки у тебя правильные... Но одежда – шедевр наоборот. Прямо порча на тебе какая-то.
– Просто я бездарь, –  зло выдохнула Германия.
– Нет. Может... забываешь душу вложить? – и добавила: – Я недавно на тусовке была и услышала там про одну старую модистку. Сильно подвыпивший стилист рассказал, что у неё хранится лекало из кожи. Если с его помощью строить выкройки, получается одежда, способная покорять сердца.
– Сказки. Так не бывает, – проговорила Германия.
Мила хмыкнула:
– Все, конечно, посмеялись. А я подумала, что просто так слухи не возникают, пообщалась со  стилистом наедине и узнала, что модистка та – Анна Фёдоровна Шталь. Её дальний предок привёз лекало из-за граница. Но не лекало это, а шкура дракона Фафнира.

Германия покачала головой: «Бредятина», но взяла телефон и залезла в «Википедию». Прочитала: «Фафнир. Карлик, сын колдуна. Завладел проклятым золотом. Лёг на него и превратился в дракона. Убит героем Сигурдом. Шкура –  крепче стали, чешуя – как кольчуга».
«А вдруг лекало существует», – подумалось ей, и в голове тут же возник план...

Через знакомых она разыскала номер модистки и представилась дизайнером одежды, пишущей книгу об известных модельерах прошлых лет. Анна Фёдоровна – польщённая вниманием – сама пригласила «юную коллегу» на чай...

Восьмидесятипятилетняя модистка  жила на Новом Арбате. Германия сразу отметила евроремонт, дорогую мебель и двух сонных кошек персидской породы, дремавших на итальянском диване. «Не бедствует», – мелькнуло у неё в голове.
Старушка была одета в красивый шёлковый халат, расшитый пунцовыми розами по тёмно-синему полю – видно, ручной работы, явно не из магазина. Волосы её, седые и густые, были собраны в тугой пучок на затылке, перетянуты чёрной бархоткой.  Ни одного выбившегося волоска. Сухая, с жёлтыми пальцами, она пахла дорогими духами и улыбаясь рассказывала о своём детстве.

Анна Фёдоровна указала на портрет в массивной раме: пожилой мужчина в сюртуке и с моноклем.
– Мой прадед, Карл Шталь. Приехал из Страсбурга в 1912-м.
Германия сразу обратила внимание на чёрный предмет в руках у старика, по форме походивший на лекало-каплю. Она спросила, не лекало ли это. Анна Фёдоровна кивнула и тут же сказала:
– Потерялась вещица, ведь больше века прошло...

Германии показалось, что старуха врёт. Наверняка хранит это сокровище где-нибудь в доме, не желая никому показывать.

Анна Фёдоровна тут же перевела разговор на рассказ о платьях, которые шила для единственной куклы, и в этот момент со стороны коридора послышался шум, и вскоре в комнату вошёл светловолосый молодой человек в джинсах, меланжевом синеватом свитере, с небрежной бородкой на бледном лице и чуть прищуренными голубыми глазами.
Германия знала, что это внук Анны Фёдоровны Елисей – тридцать пять лет от роду – она нашла его в соцсетях за день до визита. Он продавал на Авито вязаные снуды. И жил с бабушкой.
– Добрый день, – сказал мужчина и покраснел до корней волос, встретившись с Германией взглядом.

Он влюбился на третьей минуте. Германия сыграла идеально: заинтересованный взгляд в его сторону, нечаянное прикосновение к плечу, когда шла за накрытый для чаепития стол. Искреннее  восхищение вышивкой на его изделиях. «Ты настоящий художник, Елисей. Ты вкладываешь душу. А я... у меня нет души. Может, ты меня научишь?»
Он растаял, как воск. Через три дня стал носить ей обеды в мастерскую – бульон в термосе, вареники. Через неделю – остался ночевать на её раскладном диване. Наутро она впервые поцеловала его сама. Цепко, жадно, не глядя в глаза. «Герочка...» – прошептал он. Она поморщилась – приходится терпеть и это ласковое имя, и самого Елисейку-репейку, которого она за глаза так и прозвала.
Ничего, призом за терпение станет кожа Фафнира. Ведь прошлым вечером она узнала, что лекало не пропало, а хранится у Анны Фёдоровны в шкатулке.

– Твоя бабушка будет против… – проговорила Германия чуть позже, опуская глаза. – Но я прошу, покажи мне лекало. Я только примерю к своей выкройке.
– Его трогать нельзя, – Елисей виновато пожал плечами. – Это наследственное, передаётся только по крови.
– А твоя бабуля по нему кроила?
– Иногда. Но её мастерство не в нём. Она говорила: шкура Фафнира помнит жадность. Если лекалом владеет жадный человек… то проклятие не заставит себя ждать.
– Проклятие? – Германия поёжилась (искусственно, но он поверил).
– Кожа взвешивает душу владельца. И если та тяжела от алчности – лекало начинает требовать плату. Сначала маленькую. Потом всё больше.
– Имея его, можно купаться в золоте, – прищурилась она.
– Наверное, – Елисей улыбнулся, но как-то грустно. – Только бабушка говорит: попробуешь раз – захочется ещё. Будешь расплачиваться собой. А она свою душу бережёт для вечности, не для драконьего завтрака.
Германия шагнула к нему, взяла за руку.
– Пожалуйста, милый. Я проваливаю всё. Мне нужен шанс. Ты меня любишь?
–  Люблю, – выдохнул он.
***
Через день, когда Анна Фёдоровна уехала в театр, Елисей достал деревянную шкатулку, старую, но ухоженной, с инкрустацией из потускневшей латуни. Он трясся, открывая замок. Германия стояла рядом, и гладила его по плечу.
 – Дай сюда, –  прошептала она.
 – Бабушка убьёт.
 – Ей эта вещица не к чему. А у нас всё только начинается.

Она взяла лекало, и у неё перехватило дыхание. Почти чёрная кожа, казалось, слегка вибрировала. Края были неровными, посередине – узор: изогнутый змей с крыльями. Кожа вздрогнула и вдруг стала тёплой, почти горячей. Германия почувствовала укол в запястье. Не до крови. Как лёгкий укус. Или ей показалось?

В этот момент с бормотанием: «Спектакль дрянь, зря антракта дожидалась», в комнату вошла Анна Фёдоровна и замерла, глядя на лекало в руках Германии. Её губы задрожали, она схватилась за сердце, сделала шаг назад, наткнулась на кресло и осела в него тяжелым мешком.
– Отдай, – прохрипела она, не в силах поднять руку. – Ты не знаешь... оно попросит больше...
Елисей бросился к бабуле, закричал: «Гера! Вызывай скорую!» – но Германия уже была у двери. За спиной раздался глухой удар – то ли тело с кресла сползло, то ли сама судьба захлопнула дверь в прошлое... или ловушку.Она выскочила на лестницу и бросилась к лифту... Двери закрылись перед самым носом Елисея, который выбежал с телефоном в дрожащей руке.
– Вернись! Зачем убегаешь? – крикнул он, но Германия лишь усмехнулась.

***
Коллекция Германии «Полёт дракона» выстрелила мгновенно.Она шила ночами, не чувствуя усталости. Стоило приложить лекало к кальке, и выкройки выходили идеальными.
Без единой примерки платье для блогерши-миллионницы село так, что та заплакала: «Я в нём необыкновенно красивая».
Куртка для рэпера, который вечно нервничал, вдруг успокоила его, и он быстро выпустил новый альбом.
Германию назвали «Дама пик» – за чёрные тона и потрясающее везение. То самое прозвище, от которого она раньше морщилась, теперь ласкало слух.

Она выкупила студию в центре города, ездила на дорогом авто, курила сигареты с длинным мундштуком. Елисей приезжал к ней с букетами роз – она бросала их в ведро.
– Верни лекало, любовь моя, – тихо просил он, – Бабуля говорит, оно тебя сожрёт.
– Передай, что я не боюсь.
Но лекало действительно требовало плату. Каждый раз, когда Германия прикасалась к нему, острый край царапал запястье глубже. Ей стало казаться, что в зеркалах не её лицо, а чёрный силуэт с крыльями. По ночам ей снился карлик, превращающийся в ящера, и шёпот: «Золото. Всё моё. Отдай кровь».

Она не обращала внимания. Она была наконец-то успешна.

И вот – главный показ – в «Манеже». Билеты за баснословные деньги.  В ночь перед показом лекало дрожало, из него сочилась чёрная жижа. Вдруг оно само прыгнуло и впилось в её ладонь. Кровь брызнула на драконью шкуру.
И Германии показалось, что лицо её покрывается чешуёй. Она повернулась к зеркалу –  оттуда смотрело чудовище с жёлтыми глазами и рвущимися из спины крыльями. Позвоночник захрустел, отращивая хвост...

В дверь заколотили.
– Прошу, пусти меня! Бабушки не стало утром. Её последние слова были о том, что проклятие можно снять... если я успею.

Германия рванула к окну, распахнула створку. В лицо ударил холодный ветер. Она крикнула:
– Дама пик улетает!

В этот миг дверь с грохотом распахнулась. Елисей влетел в студию. Он увидел не дракона, а обезумевшую женщину в разорванном платье, с расцарапанными руками, с безумным блеском в глазах. Никаких крыльев. Никакой чешуи. Только кровь на запястьях и трясущиеся губы.

Он бросился к ней, схватил за талию, рванул назад, сбил с ног. Она билась, царапалась, выла – он навалился всем телом, кое-как скрутил ей руки, стянул их валявшейся на полу полоской материи Потом ещё и ноги обмотал оторванным рукавом от платья.
– Тише, тише, – бормотал он, сам дрожа. – Никуда ты не летишь. Всё кончилось.
Германия обмякла. Сквозь слёзы прошептала:
– Ты не видишь? В зеркале... Фанфир...
– В зеркале ты, – тихо сказал Елисей. – Только ты.
Она закрыла глаза и улыбнулась пустой, детской улыбкой.

В этот момент Елисей взглянул на лекало. Чёрная пластина лежала на паркете – и вдруг пошла рябью. Сначала замерцала золотом, будто по коже пробежали искры. Потом начала съёживаться, трескаться. И на полу осталась только горстка чёрного пепла.

Германия открыла глаза, пустые, спокойные.
– Я чёрная дракониха, – произнесла она ровным, чуть певучим голосом. – И меня зовут Дама пик.
Елисей вздрогнул, но промолчал...

В июльском номере модного журнала вышла короткая заметка: «Показ Германии отменён. Дизайнер госпитализирована».
Её положили в психиатрическую клинику под Москвой. Диагноз – острая реакция на стресс с бредовыми эпизодами.
В палате она часами смотрит в потолок и шепчет про дракона, который требует золото. Иногда просит принести иголку и ткань, но ей не дают острых предметов.

Елисей продал бабушкину квартиру, купил небольшую студию и открыл мастерскую по пошиву и вязанию игрушек «Драконы бывают добрыми».
Оставшиеся деньги он положил на лечение Германии.
Он ходит к ней каждую субботу. Берёт с собой вареники, бульон в термосе и вязаные игрушки – птичек и кошечек. Кладет их на тумбочку.
– Герочка, – говорит он тихо. – Поправляйся. Я снуды теперь не продаю, я игрушки шью.
Она иногда смотрит на него, иногда нет. Но однажды, когда он уже собрался уходить, она схватила его за рукав и прошептала:
– Не шей по чужой коже... Она чувствует жадность...
– Знаю, – кивнул Елисей. – Я помню.
***
А в Страсбурге, на одной тихой улице, в старой антикварной лавке с зелёной вывеской, недавно появилась странная вещица. Продавец, лысеющий, в клетчатом жилете, сам не понял, откуда она взялась. Утром он открыл магазин, и на витрине, среди потускневших подсвечников и кружевных воротничков, лежала кожаная пластина с драконьей гравировкой. Чёрная, с едва заметными золотистыми прожилками, как старая чешуя.
Он хотел было выбросить её, но пальцы сами сжались вокруг неровных краёв. И тогда он услышал сначала как дуновение сквозняка, потом отчётливее:
– Где избранный портной?
Продавец поморщился, сунул пластину в самый дальний угол за стеклянный шкаф и ушёл пить чай с бергамотом. А пластина лежит себе, ждёт.
И по ночам, когда лавка запирается на тяжёлый засов, из темноты доносится тихий, настойчивый шёпот:
– Избранный портной... Я тебя жду.