Кадры решают

1. Вандерлюст

Алексей успел выбрать камеру раньше, чем опустил трубку на рычаг.

Всю работу студии не первый год тянет неприхотливая алюминиевая лошадка «Киева-19» — это тяжесть, солидность, убедительность, съёмный объектив, стрёмный наполовину самодельный штатив и так далее. Портреты в интерьере, фото для документов, возможна свадебная съёмка. И такое сокровище с собой, понятное дело, брать нельзя. Поэтому Лёша возьмёт свою древнюю «Смену-8М». И никто ему слова поперёк не скажет.

Да, «Смена» стоит в десять раз дешевле. Попсовая и доступная несерьёзная пластиковая игрушка для криворуких пионеров, именно так. А вот хотя б и потому что... По Машиным словам, шедевров там не потребуется, надо просто приехать и снять. Желательно побыстрее. Перед кем ему там понтоваться серьёзной камерой-то, в самом деле.

Интересно, когда же они последний раз виделись? Года четыре, плюс-минус. Потом она собрала нехитрые манатки и вернулась к родителям в область, деревню… или совхоз? Ладно, не важно; сейчас мы всё былое вспоминать не будем, сперва надо выбрать, как ехать. Электричка до райцентра и километров двадцать как хочешь, например, пешкодралом, ориентируясь по запаху. Сначала быстро, потом долго. Можно наоборот, сначала до паромной переправы через Медведку, а на той стороне ловить попутки или спросить, какой автобус. И вот так, с приключениями, уж как-нибудь.

Лёша понял, что воспоминания о юности подняли со дна души какое-то подуспокоившееся до поры до времени гусарство и так называемый вандерлюст, то бишь тягу к приключениям. А то и к подвигам. Подвигам, надо подчеркнуть, которые никак не обязаны быть связанными с употреблённым внутрь алкоголем; это уже, действительно, пусть останется беззаботным тинейджерам, тинейджерицам, тинейджерессам…

Алексей уже не был молод, ему пошёл двадцать седьмой годик.

* * *

Колышащиеся скульптурные формы, округлые объёмы, их обязательно наполнить, досыта напитать мягкой уверенной светотенью. Софтбокс. Может быть, ещё фильтр сверху для небольшого размытия. Подчеркнуть дополнительно глубиной резкости. Правильно выставить контровик для пленительных изгибов, отделить общий контур. И тот самый треугольный теневой провал…

Будильник поднял его как в школу, в семь тридцать. Лёша нехотя вынырнул из какого-то максимально ванильного, но технически замороченного сновидения, сразу вспомнил, в чём дело, и начал быстро собираться.

В рюкзак легли три катушки плёнки, завёрнутые в плотный светонепроницаемый пакет, «Смена», бутерброды в газете, термос с чаем. Примерно в восемь он сел на велосипед и придавил педали; минут через 15 в пустой студии зазвонил телефон, но трубку взять уже было некому.



2. Подмостовные тролли

Мост через Медведку делился на два независимых полотна: железнодорожное и автомобильное, для всех прочих средств передвижения. Въезд на него со стороны трассы сейчас был перегорожен хлипкими деревянными заборчиками со знаком «проезд запрещён». Несколько пролетариев сидели в теньке неподалёку, неторопливо проводя время за подготовкой к работе в формате «на посошок».

— «Лишай», ты что ли? — Один из дорожных рабочих неожиданно первым заговорил с Алексеем. — Еле узнал без волос. Правильно, наконец-то на человека стал похож. Здоровы были, какими судьбами?

— Привет, «Клетка». Ты тоже закабанел — будь здоров. Мне на тот берег очень надо, не пустишь… ну, по знакомству?

— Тебя точно пускать нельзя. Ты социально опасный элемент и злостный хулиган. Забыл, как мне клюв свернул?

Да, Лёша прекрасно помнил. Это были легендарные дискотеки конца 80-х, такое чёрта с два забудешь.

В техникуме мероприятиями такого рода заведовал некий «Веник», хитро чередовавший танцевальные вечера с неформальными так, что все оказывались довольны: и цивильно стриженая молодёжь в модных пиджаках, и миниюбочно-сетчатоколготчатый проблемный контингент, и «спортсмены», и рокеры местного разлива, и всея школота, и аспирантура иже с ними, включая «своего в доску» старикана Виктора Петровича лет тридцати и ещё одного сатира постарше, с которым Алексей никогда не пересекался, но анекдотов слышал предостаточно. Лёша «дискачи» игнорировал, зато был завсегдатаем всех рокешных тусовок, где местные таланты со сцены достаточно убедительно косили под «Мотохит», «Скорпов» и «Акцепт», а тощая и дерзкая волосатая аудитория нефоров отчаянно искала себе пару в пору и такую точку самосборки, чтобы не как у скучной серой массы тех «всех».

Именно там Лёшка научился по-взрослому пить и, как ни странно, там же решил завязать с курением. Там же под грохот того самого хеви-метала, который уже через несколько лет казался всем наивным и чуть ли не слащавым, он нашёл дорогу к девичьему сердцу. Ту дорогу, где на пути стоят две торчащие чуть всторонку железы, две манящие сирены погибели. Чудовищные Сцилла и Харибда чистых юношеских помыслов, выплёвывающие обратно либо сексуальную одержимость, либо невроз неудачи. Там же он заплатил за всё болью, кровью и разбитыми костяшками рук.

Время от времени к ним на огонёк заглядывали «спортсмены», которые отличались друг от друга в основном только штанами: одни носили полосатые «лампасы адидаса», другие — английскую или, скорее, люберецкую клетку; почти так же строго, как ботинки у нефоров, которые должны быть либо «казаки», либо «берцы». Всё остальное у крепышей было просто как под копирку. Особенно в плане желания нести добро в массы соборно; так, как его себе представляешь, накачав молодой бицепс.

Где-то там, под покровом ночи, он получил свою Машку, отбив её в самом прямом смысле слова у Клетки и его компании. Даже не столько саму девчонку, сколько право иметь известные отношения вообще. До сих пор не удосужился узнать, как того звали на самом деле. Да и было, конечно, уже не особо и интересно.

Клетка смотрел на него с язвительным ленинским прищуром, пока не расплылся в улыбке.

— Забей, Лишай. Я-то на тебя ничего не держу, но с той стороны полотно уже «в труху». Вчера вскрыли, проехать, наверное, можно, но нельзя. Не нужно. Не фартануло тебе на этот раз. Вот ты меня раз послушал, постригся. А теперь ещё раз слушай: не надо тебе рисковать гнуть велик, лучше шуруй дальше до парома. Хочешь для разгону, за встречу?

— Не, Клетка, я же за рулём. Мне ещё весь день педали крутить.

— Ага… я сам когда на антибиотиках был, недели две «зарулил». Не спрашиваю, к кому ты в такую рань собрался. А знаешь, от кого я тогда подцепил..? …Торопишься? Ну, давай, тогда. Бывай!

«Клетка», а по паспорту — Кирилл Фёдорович — вернулся к своим, где потом долго рассказывал, что это был за пижон и каким пропащим человеком тот мог бы стать, кабы не их встреча много лет назад.

Алексей же помедлил пару секунд, перебирая варианты, да и повернул колесо на трассу вдоль берега, в сторону переправы.

* * *

Машин на трассе было так мало, что когда Алексей плыл по серой асфальтовой ленте, он изо всех сил сдерживался, чтобы не достать камеру; в небе пасмурно, от земли поднимался пар, солнечный свет выбивал из стоявших в дымке полей и деревьев изумительную краску, не порождая ни убийственного пересвета, ни провально-жёсткой тени. Каждая цветная деталь на травяной зелени уже играла сама по себе, а глубокое пространство, где до фона были не метры, а десятки километров поля, с естественным парящим утренним боке в параллаксе его велосипедной скорости выглядело неестественно глубоко и воздушно.

Повернув на съезд к переправе, Алексей не сдержался и достал камеру. Природа была великолепна, но люди рядом с причалом словно стояли в живой очереди на попадание в полотна Репина или Иванова.

Красочным центром выступала группа странно наряженных молодых людей с торчащими из рюкзаков палками, подозрительно напоминающими деревянные или, может, текстолитовые мечи. Алексей достал камеру с уже заряженной плёнкой, сделал пару кадров, на пару минут совершенно выкинув из головы, зачем он сюда приехал.

Вот в кадре парень в сером свитере очень грубой вязки с завёрнутыми выше локтей рукавами и зелёных то ли колготках, то ли лосинах, то ли таком по-балетному облегающем спортивном трико. За армейский ремень заткнут туристический топорик, на руке застёгнут один из варварских самодельных напульсников, которые массово клепали в восьмидесятых, переплавляя на шипчики аккумуляторный свинец, скручивая в острые блестящие пирамидки баночный алюминий или просто расставляя точки белой или серебряной краской. В руке — трёхлитровая банка, из которой он, оставив ногу и запрокинув голову, жадно пьёт янтарный напиток.

Вот он с карикатурно, на полторы головы более низким товарищем в тёмно-сером, с камуфляжным отливом плаще о чём-то картинно спорят, опираясь на черенки от шанцевого инструмента, указывая на реку, на берег за реку и на солнце в небе. То и дело оглядываясь на женщину, на шее которой бликует алюминиевый «пацифик».

Вот он закончил спор и идёт в сторону Алексея, заложив за ремень большие пальцы.
— Здорово, Лекарь. Ты с нами что ли ехать собрался? С нами на велосипеде нельзя.
Лёша понял, что перед ним стоит его шапочный знакомый по тусовке, некто Арсений, а разговаривал тот со своим младшим братом Артемием. Или, возможно, подошёл Тёма, а до этого он разговаривал с Сеней. Лёша их иногда путал.

— Почему с вами на велосипеде нельзя?

— Так ведь погружение, — развёл руками Сеня. — А вот фотограф, конечно, был бы как раз кстати.

— Вы в Медведку погружаетесь или другие места есть?

— В игровую атмосфэру, блин. Бросай прикалываться, у нас и без того проблема. Видишь паром?

Алексей на всякий случай огляделся по сторонам.

— Вот-вот, и я не вижу. Идёт слух, что капитан не в кондиции, и рейса сегодня уже не будет. Сечёшь?

Сеня обвёл рукой стоящую на пристани толпу и горестно потряс вихрами.

— Может, пивка?

— В другой раз, Сень. Мне на тот берег надо, я же вообще-то по делу еду.

— Вообще-то я Тёма. Рабочая командировка в подшефные хозяйства?

— А парома точно сегодня не будет?

— А я знаю? Хочешь, кинем гадальные кости. У нас как раз с собой и кости, и гадалка имеется.

Алексей вздохнул. Вообще-то как раз было бы кстати немного отдохнуть и собраться с мыслями, что делать дальше.

— Давай, гадалка хоть симпатичная?

Тёма выразительно облизал-поцеловал кончики пальцев.
 
Что движет человеком в двадцать шесть лет? Какой поведенческий алгоритм становится доминантным тогда, когда зрелый организм успешно закончил отращивать себе ноги, руки, зубы и мозги, когда научился добывать пропитание и застолбил своё место в коллективе?

Сто тысяч лет на этот вопрос остаётся всё тот же самый ответ.

Алексей уже почти был готов поддаться неизбежному и впустить в свою жизнь и гадалку, и весталку, и хоть даже русалку, но после нескольких глубоких глотков его цепкий взгляд выцепил чуть дальше по берегу моторную лодку, в которую какой-то мужчина закидывал вещи, готовясь отчаливать.

— Сорян, Тёмыч, я сейчас ещё попробую вариантик. Удачи, типа, с погружением в гадалок и всё такое. Привет брату.



3. Перевозчик

Алексей докатил как раз вовремя, когда немолодой, лет пятидесяти, но жилистый и загорелый лодочник уже был готов сталкивать нос в воду.

— Дядь, подбрось на тот берег. Очень надо, ну прям очень — еле успеваю.
В ответ Лёша был удостоен максимально критического, пронзительно-оценивающего недоверчивого взгляда.

— Из этих чтоль… из ряженых?

Алексей быстро скинул рюкзак и показал камеру.

— Не-не-не, я фотограф, еду на срочный вызов.

— Значит, фотограф по вызову? Интер-ресно… никогда о таких не слышал. Уж не привираешь ли ты мне, молодой человек? Или, можь, чего-то недоговариваешь?

— Так сложилось, дядь. Срочно понадобилось оформить какие-то документы в совхозе, знаете такой, наверное, имени пятидесятилетия Революции, улица генерала Шверняка…

Мужчина хмыкнул.

— Складно брешешь, складно. Ну, что, садись. Только учти, что тут у меня не по вызову, не такси. Понимаешь, не гоночный стоит мотор.

Алексей на всякий случай разулся. Затащил внутрь велосипед, аккуратно пристроил рюкзак, вытолкнул лодку с берега и запрыгнул на борт сам. Лодочник пару раз дёрнул шнур, заводя тарахтелку недоброго механического чудовища по имени «Вихрь-30». С непривычки у Лёши заложило уши. Мелко вибрируя и оставляя в воздухе за собой мутную вонючую дорожку, судёнышко медленно пошлёпало прямо по редким стеблям водяной травы на самую глубину. Там-то, на самой глубине, «Вихрь» заикнулся и встал.

— Тяжёлый ты слишком, — спокойно прокомментировал лодочник, — или как сам думаешь? Я думаю, внутрях смотреть надо.

Он поплевал на пальцы и то ли скрутил какую-то гайку, то ли отщёлкнул замок — Алексей не заметил — снял оранжевый кожух и полез внутрь мотора. Лодка в прекрасной долгожданной тишине медленно развернулась носом по течению и её мало-помалу понесло в противоположную сторону от ждущего приезда фотографа домохозяйства Марии.

«А мог бы сейчас с гадалками кувыркаться», беспомощно подумал Лёша.

— Может, вёсла есть?

— Может и есть, — легко согласился лодочник, постучав грязным пальцем по какой-то пластиковой коробке, — а может, лучше б помолчать. Надо ж, бензин вышел, зараза такая. Опять не уследил. Или шланг течёт… но это надо под винт заглянуть. Вроде, нет пятна… нет, ничего не вижу.

Лёша свесился за борт, из-за бликов солнца на воде радужные бензиновые пятна сразу заиграли у него в глазах.

— Ты ежели торопишься куда, то лучше не торопись, — поделился ещё одной мудростью лодочник. Алексей не стал ничего отвечать. Он пытался вычислить, успевает ли он сегодня поработать, но в уравнении его сегодняшней жизни оказывалось слишком много переменных, случайных и неизвестных.

Прошло несколько минут.

— Хорошая погода сегодня. Только вот погода есть, а клёва нет. И не будет, зажралась рыбёха, разленилась. Утратила волевые качества, можно сказать, в отношении добычи пропитания, обеспечении набора функциональной мышечной массы. Раньше-то у нас как было, например, опустишь в воду палец…

Прошло ещё несколько минут.

«Таких моторов больше не делают», узнал Алексей. «Такую державу развалили». «Предатель», «два дурака-предателя», «там одних только держат предаталей, вредителей и дураков».

* * *

Лёша проснулся от лёгкого толчка: сначала ему показалось, что лодка упёрлась носом в берег, но потом он понял, что это лодочник вылез наружу и притянул лодку на сушу. С некоторым разочарованием, отметил, что это не противоположная сторона, а какой-то мелкий островок посередине реки.

— Никогда не мечтал о велосипеде с мотором? Если бы у тебя был с мотором, слили б просто бензину пол-литра; ну, что молчишь, понимаешь, о чём я тебе говорю?

— Мне сейчас что делать-то, если в двух словах? Мотороллер покупать?

— Бензин нужен. Хочешь, сам плыви, хочешь, жди меня здесь.

— А какой именно надо? Я просто не в курсе.

— Эх, вот и я о том же. Мы сейчас где-то недалеко от Сосновки… тогда часа за три управлюсь. Лодку просто так не бросай, на тебе теперь вся ответственность. Я пошёл.

Лодочник довольно бодро скинул с себя одежду, завязал её в узелок, замотал в пластиковый пакет и, взяв его в зубы, вошёл голышом в воду.
Лёша вздохнул и запоздало подумал, что им надо было хотя бы представиться друг другу, ну, на всякий случай.

Потом достал рюкзак, камеру и сделал пару снимков на память: лодка, остров и река. Обнаружил на её борту полустёртую надпись «куда». А вот теперь от неё никуда.

Когда время заметно перевалило за полдень, он перекусил бутербродами и снова постепенно задремал, глядя на противоположный берег.



4. Кит и барракуда

Алексея разбудили высокие, ещё почти детские голоса, трогательно старающиеся казаться чуть старше своих лет.

— …Знаешь, как по-английски «синий кит»?

— …

— Блювал! Вот он как тот самый кит, всё вокруг заблювал. Когда мамка домой вернулась, представляешь?

Алексей вскочил и не раздумывая поспешил на голос.

На противоположной стороне острова сидело трое мальчишек, лет 10 или 11, разматывая удочки. Набегающие волны качали вытащенную на треть синюю, как тот кит, резиновую лодку. Они с подозрением переглянулись, увидев незнакомца.

— Ты кто? — спросил его в лоб самый смелый и самый рыжий.

— Мне нужна ваша лодка, одежда и мотоцикл. Шучу, блин. Не так. Мне на тот берег срочно надо, мотор сдох, работа ждёт.

— Что за работа-то, лодки тырить?

— Да фотограф я, каждому приходится объяснять. Хотите, я и вас отщёлкаю.

— Ты чё, я брата позову. Он тебя сам отщёлкает. Ещё больше.

— Ребят, вы из Сосновки? Или, может, совхозские, Революции? Не знаете, что за дед тут рыбачит — это его моторка.

— А может и знаем. «Барракуда»?

Лёша вспомнил надпись и подтвердил.

— Тогда знаем… А ты нашу лодку как тогда вернёшь, если сам на ней уплывёшь?

— Мне главное велосипед переправить, сам я и вплавь могу. Давайте кто-нибудь в лодку ещё уместится, а я сзади, своим ходом.

— Не-не, — вступил ещё один мальчишка, — Это элементарная задачка. Садится, например, Рыжий и велик. Перевозит велик, возвращается. Потом садитесь вы двое; фотограф перевозится, а потом Блювал гребёт обратно и всё.

— Какой хитрый. Только мы двое гребём, получается. А ты?

— Давайте я тогда с Рыжим сяду. Сначала я гребу туда, потом Рыжий — обратно. Потом фотограф — туда…

Алексей с некоторым трудом смог уместить в небольшой лодке велосипед. Рыжий и безымянный мальчишка отгребли на ней метров на тридцать, потом Рыжий вспомнил, что грести он сейчас не должен, передал весло, пересел, лодка неудачно качнулась на волнах и ничем не привязанный велик моментально сполз за борт, уйдя под воду за две секунды.

Они вернулись на остров через несколько минут, никуда не спеша и старательно изображая лицами раскаяние за свою вину. Третий, которого друзья называли «Блювал», всё это время отчаянно, до слёз хохотал, нисколько не стесняясь Алексея.

— Так надо было просто взять вёсла и на «Барракуде» выгребать, — прокомментировал вернувшийся автор плана. — Долго, но надёжно. Ну, не придурки ли?

Алексей не нашёл, что к этому добавить.

По крайней мере, благодаря плану уже через полчаса он мог налегке с одним рюкзаком шаг за шагом приближаться к цивилизации Сосновки. Камера не пострадала, а там, среди людей, уже всё будет тривиально просто.

Да идёт он к чёрту, этот ваш вандерлюст, думал про себя Лёша, отгоняя от лица мелких мушек, сыпящихся в воздух с соцветий и высокой травы. И справа, и слева неистово стрекотало, до звона в ушах. К деревне вела едва заметная на земле тропинка, по которой вряд ли часто ступала нога взрослого.

— Эх, Машутка-Машаня, — разговаривал сам с собой Алексей, — ты даже не представляешь, через что именно… Хотя, собственно, через что? Немного размялся, а потом просто утопил на переправе велик.

С удовольствием представил, как живое, пластичное лицо девушки собирает брови домиком, жалея и придумывая, чем можно попробовать компенсировать все его жертвы. Честно говоря, не хватало ему под боком той Машани все последние несколько лет. Или, быть может, просто такой, как Машаня.



5. Корова

«Ламантины, Trichechidae (Manatidae), семейство из отряда морских коров, или сирен, с одним родом — Trichechus (Manatus). Имеют удлинённое тюленеобразное тело, […], держатся в мелководьи в тихих местах, богатых водяной растительностью…»
— БСЭ.

Чахлый прибрежный лесок всё-таки не упустил возможности подшутить над чужим в этих местах человеком.

Вроде Алексей и не терял своей едва заметной путеводной тропинки, как бы та ни петляла по рваной кромке реденького леса, ни расходилась в стороны перед крупными преградами зарослей, ни пряталась под длинные полузасохшие грязевые лужи, полные мелкого пунктира лягушачьих мальков. Но всё-таки через час или около того он снова вышел на берег Медведки, просто чуть выше по течению. Даже узнал место. Место успело измениться.

С реки это было похоже на гладкий пятачок английского газона, выстриженный бледным треугольником среди более тёмного подлеска. С берега же это оказалось довольно крупной поляной, размером с футбольную площадку, на которую он вышел со стороны её боковой линии. Вся поляна, на сколько хватало взгляда, была заполнена десятками коров.

Лёша вышел к ним и некоторое время просто смотрел, как животные вальяжно шевелят хвостами и крупами, жуют жвачку, заходят в воду, пьют, оставляют на траве и воде душистые травяные блины. В общем, не скучают.

От умиротворяющего созерцания выпаса, который Лёша наблюдал через видоискатель камеры, его отвлёк полный кокетливого негодования вопль со стороны реки.

— Эй-ей, городской! Хорош пялиться!

Алексей пригляделся: среди мощных тел, остужающихся в реке, одно оказалось принадлежавшим купающейся женщине повышенной горластости. Надо думать, купальников местные ещё не изобрели, полагаясь при необходимости на силу голосового убеждения.

— Извините, пожалуйста, ухожу, я вообще не местный, случайно тут оказался.

— Далеко не уходи, неместный. Я мигом.

Через несколько минут к присевшему у кромки леса Лёше подошла ещё влажная женщина в светлом сарафане примерно его же возраста, розовая, с ярко-медными мокрыми волосами, бровями и даже ресницами.

— Чавойта на моих малышок зыркаешь что лошак? Худое удумал? Аль нравятся?

Алексей умилился: мало того, что женщина носила платок, как в совсем уже замшелые времена, так и разговаривала она таким же странным образом. Похоже, с детства воспитана бабушкой. Даже, скорее, сызмальства. Остался вопрос, каких именно «малышок» она имела в виду, но здесь как раз приятнее будет, если что, ошибиться. Но, если уж начистоту, слегка просвечивающий на солнце сарафан подсказывал: дама весьма хороша и складна.

Может, бросить всё — и к ней, в деревню, на сеновал?

— Я Сосновку ищу. Вы не оттуда идёте?

— Ой, а чёй у тебя, фотик? А мне портретик смастеришь?

Когда Алексей сделал несколько щёлчков, женщина уточнила.

— Толькай портрет! Мне целиком фоткаться не велят.

— Понимаю, — протянул слышавший такое не раз Лёша, — муж такой строгий?

— Ой, да когда ещё будет тот муж! Сначала школу же кончить надоть.

— А лет-то тебе тогда сколько? — фотограф, признаться, был самую малость неприятно удивлён.

— Пятнаха вот уже. Тебя как звать-та? Алексей? Ну я так сразу и поняла — «Лёша-Лошак»!

Рыжуха расхохоталась. А потом растараторилась.

— В Сосновке пристрою тебя, если надоть. Меня там каждая шелудивая собака знает. Только чур вести себя прилично, понял? Никаких рук не распускать, ничего. У меня старший брат — у-у-у. А фотки потом по почте присылай, запишешь адрес. Ты почему не спрашиваешь, моя фамилия «Ирина Фролова». Ну, Фролова — пока жених посмелее не нашёлся, ха-ха-ха…

Девка растёт — огонь.

Алексей сделал пару кадров, как ему казалось, тайком. Когда волосы просохли, Иркина рыжина прямо расцвела на солнце, как ни прячь её под простецкий платок. Сделал — и взгрустнул.

Со всех сторон терпко пахло коровами, не в такт глухо побрякивали бубенцы, то и дело мимо пролетали разные насекомые. Солнце клонилось к вечеру.

Алексей понял, что скорее всего сегодня он уже ничего не успеет. Когда понял, шагать вместе с Иркой дальше стало чуть проще.

Машка ведь была точно как Ирка. Конечно, не такие волосы, но если отмотать назад последние 10 лет, поменять сарафан на джинсы и дурацкую чёрную майку? Голос у девчонки другой, слова другие, грудь — и та другой формы, но какое это имеет значение в принципе?

Вот идут они сейчас, а навстречу вот-вот выскочит такой же Лёшка, минус десяти лет. А то и несколько: и хулиганский металлист «Лишай», и ещё ни с чем не определившийся по жизни фантазёр «Лекарь», и неловкий увалень «Лошак», и начинающий с простейших снимков фотограф, и отчаянный Иркин ухажёр, которого месяц динамят с довольно простым, в общем-то, с технической стороны делом…

— …А ты прям всамделишный фотограф? Странная профессия, конечно... А я в следующем году тоже в город поступать поеду, значится, там опять увидимся. Скажи честно, а я красивая?

— Ты, Ирен, как красивая поступать поедешь или как умная?

— Ну скажи, фотограф! Возьмёшь меня себе в модели фотографические? По-настоящему. Только учти, я совсем раздеваться не готова. Перед всей страной. Меня потом приличный парень замуж не возьмёт, а это по-любому важней, чем глупости ваши городские. Понимаешь?

Ирка крутанулась на месте, кривляясь, приняла какие-то «модельные» позы как из журнала «Работница» и снова беззаботно раскрыла в хохоте рот.



6. Ночь с Ирен

Ирка в тот день никуда не спешила. Сначала ждали, когда вся скотина накупается. Потом они медленно побрели вроде бы уже в деревню, но не прямо, а по широкой дуге. Да ещё и там успели сделать одну остановку; кто-то пожевать, кто-то просто как следует почесать языком.

Алексей хотел пить, был голоден и чуть сердит. Головой-то потом понял, что у выпаса просто установлен такой распорядок дня, чтобы возвращать коров на дойку к одному и тому же конкретному часу. Но не до конца принял мысль животом. Когда они наконец-то добрались до дома, он — не голова, а живот — с жадностью сточил внутрь себя три яблока, о чём успел пожалеть в тот же день ближе к ночи.

— Не может быть, что ты тут одна живёшь, — Лёша постучал ладонью по крепкому бревну в стене дома. — Капитально построено, на века.

— Не-е-е, мамка работает два-на-два просто, а папенька ваще на вахте до конца осени. На их век-то должно хватить, а мне здеся не долго осталось уматываться. Забыл что ль наш уговор?

Лёша не успел ничего прояснить насчёт мнимого уговора, как с улицы в калитку ввалились уже знакомые ему мальчишки. В руках они тащили его утопленный велосипед, точнее сказать, отдельно — центральную часть, раму с рулевой вилкой велосипеда, а колёса катили следом.

— Вот, спасли, — прислонил к забору железку Рыжий. — Завтра понесём чистить подшипники, восстановим, смажем. Не надо паники.

— Это я за ним нырял, — с пониманием всей значимости своего поступка встрял «Блювал». — Эх, мы и умаялись! Но мы всё починим, честно-честно.

А они же брат с сестрой, догадался Алексей, а потом сразу же понял, что таким образом он застревает здесь ещё на одни сутки сверх плана. Встретился взглядом с Иркой, та в ответ подмигнула: — Не переживай, Лошаня, мамка завтрева ещё на работе, никто тя не прогонит.

Сразу после этого они, наконец, сели ужинать.

Рыжий брат Ирки, оказавшийся Сашкой, в красках расписывал, как они снова искали место, куда ушёл велик. Как из проволочного садка для рыбы соорудили якорь, чтобы отметить место, и ныряли за ним, понемногу сдвигая к берегу. Как оттирали песок и водоросли и так далее, до самой калитки.

Ирина довольно подкладывала Алексею варёной картошки с маслом, посыпанного лучком и укропом салату, тонко нарубленного сала на прозрачной кожице, а тот всё жевал, как корова, ел и не мог остановиться. Даже чувствуя в желудке тяжёлый, неповоротливый комок высококалорийной жвачки. Огонь аппетита потух только когда еда по ощущениям уже заняла всё доступное место и подступала прямо к горлу.

— Не-в-чо переодеться? Держи халат батянин. Постираю тебе всё, такому чертинушке грязному, только сначала воды натаскайте ведра три. Смотрите, не надорвитесь.

* * *

Чистый, посвежевший Алексей с удовольствием завернулся в шикарный шёлковый халат с нелепыми золотыми драконами и подумал, что недооценивал широту вкуса хозяина дома. Да и вообще в отношении деревенского быта оказался, похоже, в плену стереотипов советского кинематографа последних пятнадцати или двадцати лет. Вот, например, стоит японский видеомагнитофон. Хочешь — ужастики смотришь, а хочешь — эротику.

— Пришлёшь мой портрет, вот сюда повесим, — Ирен показала на стене конкретное место, рядом с вставленным в простую рамочку снимком каких-то малопримечательных парней в военной форме. — Мой старший брат со своими там. Вот Сашка. Вот мамка с папкой. А вот я, ужасная фотка, правда? Сделаешь лучше?

Алексей уверенно хмыкнул. Хотелось ответить девчонке что-нибудь профессиональное, с гарантией качества, но язык после долгой работы отказывался лишний раз шевелиться.

Ирен погладила рукой кровать.

— Ложись, Лошаня. Завтра Сашка покормит, а потом как знаешь.

Лёша успел заметить, как Ирка смотрит вроде бы в сторону, но при этом подглядывает за ним в отражении окна. А за окном уже потемнело, наверное, если выглянуть, увидишь по всей чернильной сини яркие загородные звёзды, на которые Маша обещала ему смотреть даже тогда, когда его не будет рядом, а Алексей тогда перевёл разговор в шутку, потому что он ему показался слишком приторным, слишком уж опасным и не нужным на текущий момент.

Что-то шевельнулось, кольнуло в душе.

Как там Маша? Есть ли с кем смотреть на бесконечно глупые звёзды?

Да, и надо на всякий случай сказать рыжим, чтобы не открывали рюкзачок, в котором камера и непроявленная плёнка.

Плёнка.

Глаза Алексея моргнули и не открылись. Он провалился в собственную глубокую, чернильную синь, полную сновидений.

Ирина вышла из спальни, аккуратно затворив за собой дверь.



7. Сосновка

После рано начавшего суетливого вчерашнего дня и зная, что уж сегодня-то торопиться будет некуда, Алексей встал довольно поздно, на сколько хватило мочевого пузыря. Умываясь, рассмотрел в зеркале обгоревший вчера нос. Тот налился краской, зашелушился, зачесался, захотел внимания.

Никакой Сашка нянчиться утром с гостем не стал, зато на столе для него осталась тарелка, накрытая листком из тетрадки в клетку. Аккуратный округлый почерк желал Алексею доброго дня, а неаккуратной мальчишечьей рукой дальше было дописано «пошли чинить в мастерскую».

— Живут же люди, — лениво подвёл черту Лёша и пошёл искать велик.

Деревенька была небольшая, сориентироваться в трёх улочках проблем не было. В середине пути его окликнул знакомый хрипловатый голос.

— Здорово, фотограф. А мне говорил, торопишься?

За некрашеным штакетником праздно потягивал сигарету вчерашний лодочник в архаичной соломенной шляпе цвета ромашки.

— Мастерская у вас тут где, я правильно иду?

— Идёшь ты неправильно, я так считаю. Обманываешь попутчиков, нарушаешь уговор. Хорошо, с «Барракудой» вчера ничего не случилось…

— Вчера же мы толком не познакомились. Меня Лёшей зовут.

— Леший ты, а не Лёша. — Лодочник солидно, глубоко затянулся, но поперхнулся и закашлялся вонючим дымом, точно как тот самый «Вихрь». — Ладно, а я Степан Никитыч. Так что, не торопишься больше? А вот, может, пойдёшь с утречка со мной на волка?

— Я слышал, летом охота запрещена.

— Так я не хрен с горы, а местный егерь. Контролирую вот этими руками местную, так сказать, популяцию хищника. Чтоб тот не расплодился и не таскал потом нашу скотину, на человека не бросался. У тебя охотничий билет с собой, стреляешь хорошо?

— Мне на самом деле в совхоз надо, фотографировать. Поправлю велик и сразу двигаю. Не подскажете, ходит здесь автобус до Пятидесятилетия Революции?

— Ну, как тебе сказать. Напрямую до Полтоса рейса нет, только петлёй через центр. А ещё учти, что в маршрутку с велосипедом соваться идея так себе. Но это всё, конечно, решаемо… Просто на твоём месте я бы двинул напрямую, в сторону птицефабрики. Такой ориентир… не пропустишь, не заплутаешь. А от фабрики до совхоза уже рукой подать. На велосипеде даже лучше, волка, если что, сможешь взять на скорость.

Никитич докурил до фильтра и бросил окурок через штакетник на обочину.

— А вообще давай я сам тебя подкину, на «Урале», в коляске. Согласен? У меня в совхозе свой интерес имеется один. Неотложный. Не знаешь, там на выданье невесты ещё остались? Я ведь согласен взять и женщину с детьми. Главное, характерами сойтись, с точки зрения темперамента.

Степан снял головной убор, пригладил седину и протянул шляпу Алексею; видя, что тот не спешит попробовать удачу в его компании второй раз, веско добавил.

— Возьми, чтоб не обгореть совсем. И запомни, без мужика любой коллектив деградирует. Но и без бабы, знаешь, любая семья деградирует до коллектива. Как-то вот так.

Алексей кивнул и пошёл искать мастерскую дальше.

* * *

Цепь пересобранного с новыми подшипниками велосипеда пахла свежим маслом. Но постепенно, чем дальше от отъезжал от Сосновки, тем сильнее к этому запаху добавлялись пикантные нотки.

Сначала их донёс случайный порыв встречного ветра. Потом Алексею показалось, что на его шляпу капнула птица, бестолковая и ювелирно точная. Но это всё-таки был главный ориентир. Птицефабрика при совхозе имени Пятидесятилетия Революции пахла так, что чувствовалось за десяток километров.

Алексей пробовал держать курс на источник, но в какой-то момент был вынужден свернуть с дороги в сторону. Воняло уже просто до тошноты. Никакого спасения от запаха ядрёного куриного помёта не было, можно было только надеяться, что рано или поздно он сам как-нибудь притерпится-принюхается. Думать, что в совхозе на постоянной основе стоят такие миазмы, было невыносимо.

Лёша остановился один раз сделать себе маску из лопухов, полевых цветов и просто свежесорванной травы. В ней он провёл почти весь остаток пути, идущего по касательной к широкой окружности, периметру невидимой птицефабрики, который по счастливому совпадению не завёл его в какой-нибудь глухой овраг, а вывел как раз к цели: сначала посёлку, откуда ему звонила Маша, а потом и к мало чем примечательной улочке имени очередного усатого революционного генерала.

Там он сбросил свою маску. То ли действительно уже до такой степени перегрузил запаховые рецепторы, то ли просто отъехал в наветренную сторону от колоссальной пятидесятилетней кучи помёта.

Одноэтажный дом номер двенадцать. Простецкая деревянная дверь даже без кнопки звонка. Стук. Стук. Сердце.



8. Фото

Зашуршал замок, женщина неопределённого возраста впустила Алексея внутрь. В царство перемешанных между собой бытовых запахов: вчерашней молочной каши, вечно прелых и пыльных комнатных растений, дешёвого хозяйственного мыла, горячей гладильной доски, молотого перца, лакированного дерева, старых газет, оплавившихся проводов, разлитого корвалола, семейной жизни...

— Простите, здесь живёт Мария… — начал Лёша и осёкся. — Маша?

Женщина немного виновато пожала плечами.

— Так заметно изменилась? Ты тоже стал старше. Проходи на кухню, садись, как хочешь.

И уже там продолжила.

— Я тебе за два дня столько звонила, больше, чем за всю жизнь. А ты...

— С утра выехал, спешил.

— Пешком, наверное, шёл. Смешной ты, Алешик… Только без толку это.

— Сами справились?

Мария запнулась, подбирая слова.

— Понимаешь, мать себя плохо почувствовала. Спрашиваю, в чём дело. А она говорит, мол, в альбоме семейном ни одной хорошей карточки с ней нет. На памятник будет нечего поставить…

— ..?

— Почему-то мама всегда оказывалась права.

Лёша не знал, что сказать. Что вообще делать дальше. Сделал чаю.

— Я вот думаю, можно ли снять человека на памятник… с закрытыми глазами. Пока дети у тётки. Ты так ещё никогда не пробовал?

— Я правильно понимаю, что…

— Завтра в девять утра. Приезжает похоронная бригада. Через месяц будет памятник. На него нужна фотография. — Без эмоций отчеканила Мария, закрула лицо руками и беззвучно заплакала.

* * *

Лёша стоял рядом и не знал, что ему делать.

Десять лет назад он отчаянно бился за худосочную, нелепо стриженую Машку с городской гопотой, сам не понимая, откуда в нём столько ярости. Но никаких сомнений тогда не было и в помине: просто так было надо.

Девять лет назад они на прогулке провалились под лёд Медведки и потом сидели в обжигающе-горячей ванне у него дома, истерично смеясь над тем, чтобы сказали родители, обнаружив их в таком виде, да ещё зная, что они только что пережили. Потом Лёша растирал полотенцем её ступни и бёдра, любуясь ощущением чего-то невыразимо девчачьего между неумелых пальцев, а красная как варёный рак Маша не могла открыть глаза от стыда.

Восемь лет назад они в шутку поцеловались. Через целый год после той самой ванны. Лёша тогда подумал, что она тренируется перед встречей с каким-нибудь ухажёром, но с удовольствием попробовал её горячие губы. Тоже первый раз в жизни. Сначала просто, потом по-взрослому, с языком, потом не закрывая глаз. Надо же им было быть такими наивными. Надо же.

Семь лет назад Маша практически поселилась у него дома, когда для Лёши освободилась однушка. Алексей не возражал. Зачем девушке тесниться в общежитии, когда подворачивается такой практичный вариант? Они даже спали на одной кровати, иногда даже в обнимку. Обмирая от собственной дерзости, щупая друг друга под одеялом, когда было совсем невмоготу.

И когда они всё-таки неизбежно застукали друг друга за этим занятием, то попытались решить вопрос разговором начистоту. А потом Маша отстирывала простыню от крови и несколько дней загадочно улыбалась ни к селу, ни к городу, даже своим преподавателям на лекциях.

Но они так и не стали «встречаться», как говорили про остальные парочки. Девушка через некоторое время переехала в общагу, кое-как закончила свой техникум. Посидели, отметили. Маша сказала, что первое время надо поработать на комбинате — и уехала, четыре года назад. Надо — так надо.

Алексей как будто не сразу заметил её отъезд. У него в жизни всё закрутилось, появилась собственная студия, а это не столько творчество, сколько коммерция. И частые ремонты недешёвой фототехники, и штурм местной газеты, и яркие девушки, которым надо одно и то же; но не банальные и понятные денежные знаки, не выносящие мозг отношения и даже не флирт с привкусом провинциального эксгибиционизма, а конкретное полноцветное портфолио формата А4.

А потом Маша таки-позвонила. Сбивчиво попросила приехать, желательно побыстрее. И он представил себе всю ту же большеглазую девчонку с полуоткрытым от вскрика красным ртом, с дрожащей слезинкой на слипшейся нижней реснице, с ярко-розовыми пальчиками на ногах. И приехал через два дня. Два дня! Почему же Маша выглядит так, будто не просто родила двоих детей, а уже успело пролететь два десятка лет?

Алексей не знал, как снимать мёртвого человека. И не хотел этого знать.

На расстоянии протянутой руки тряслись худые женские плечи, но его рука никак не находила сил протянуться. Потому что это была как будто не его рука. Или, точнее, как будто не её, а какое-то совершенно незнакомое плечо из совершенно чужой жизни жалкой, побитой женщины. Скорее, самой матери, от которой Маша пробовала сбежать к нему, за реку, в город тогда и в которую превратилась сейчас за какие-то четыре года.

Вот и всё, Машутка, что у нас с тобой было. Как какая-то пошлая шутка.

Вот и всё.



9. Всё и ещё

Следующие несколько лет всё шло как-то наперекосяк. Всю страну лихорадило, Алексей со своими художественными фотопортретами отчаянно не вписывался в новую экономическую реальность.

Как будто человек всё время болеет, но неизвестно, чем.

Алексей сел в трамвай до конечной, а потом просто шёл по полупустому в это время дня городу, пытаясь бесплатно отвлечься от тягостных мыслей о будущем.

Несколько минут постоял у ларька, где по традиции середины девяностых продавался ширпотреб на все случаи жизни, от рождения — в основном в плане препятствия деторождению — и до смерти, предположительно, от алкогольного опьянения.

В какой-то момент ему показалось, что его окликнула Машка, та самая, живая, бойкая, из конца 80-х. Он только глубоко вздохнул.

— Лёш, ну ты не узнаёшь что ли? — Из ларька выскочила Ирен — коротко стриженая, с уставшими глазами, но всё такая же неумолимо позитивная — и сразу полезла обниматься.

— Фотограф, рассказывай, как твои дела. Я же всё время тебя вспоминаю. Думаю, а вдруг ты теперь моднейший фотохудожник, по заграницам только катаешься, а ты, оказывается, здесь. Так здорово, правда?

— Да уж, мог бы кататься по заграницам, но всё сложилось хорошо. Ты когда заканчиваешь? Посидим, может, расскажешь мне и про свои дела.

* * *

В восемь вечера Ира торопливо закрыла кассу и собралась ехать по указанному адресу, но сразу снова заметила Алексея. Тот сидел со стороны чёрного хода и не то, чтобы явно грустил, но совершенно точно никуда не торопился.
На улице было тепло, они просто пошли пешком.

— А я днём учусь, а ночью работаю. А потом днём работаю и иногда пропускаю первые пары. А потом прихожу на них и досыпаю, ха-ха-ха.

— Бросила свою мечту?

— Да ты что, как доучусь, сразу буду искать какое-нибудь помещение.

— Ты разве не фотомоделью стать собиралась? Или я что-то запамятовал?

— Ой, да у вас тут кругом выпендрёжных тёток уже столько, кому понадобится ещё одна? Зато им всем понадобятся платья, пиджачки разные прикольненькие.

— В Польшу за пиджаками готовишься ездить?

— Ну, брось. Я буду шить и открою своё ателье. «Сиреневый бутик» называется. У меня уже столько выкроек накоплено — ты не представляешь, штук сто.

— Из журнала «Работница»?

— Не только. «Бурда моден», в основном, да много ещё откуда.

— А у меня всё наоборот, закрывать буду свой «бутик». Как-то не тяну.
Ирка остановилась и от избытка чувств взяла Алексея за руку.

— Да что ты говоришь! Поверить своим ушам не могу, насколько удачно иногда всё складывается, просто какие-то волшебные дни исполнения желаний. Покажешь свою берлогу? Я всё продумала.

* * *

Девочка дошкольного возраста раскрыла тяжёлый картонный альбом с целлофановыми кармашками внутри примерно посередине. Ткнула пальцем в один старый чёрно-белый снимок, ещё плёночный.

— Пап, расскажи, кто этот морщинистый дедушка? Я его знаю?

— Вряд ли ты его знаешь. Это старый охотник, который живёт за рекой и, когда не чинит свои моторы, защищает нас от волков, медведей и страшных тигров.

— А это кто такие смешные? Акробаты?

— Нет, это два брата, а у них такая старинная русская забава — наряжаться в сказочных эльфов, чтобы потом подраться, помириться и потом вспоминать, как это было круто.

— Нет, мне такое не нравится. А кто эта грустная тётя?

— Как тебе сказать… Папина подружка, когда мы с ней были совсем молодыми. И она тут не тётя, она ещё школьница, просто она так неумело накрасилась. В тот день были танцы, в основном быстрые, когда все просто прыгают на месте и дурачатся. А потом один медленный, который называется «рок-баллада». Мы прижались друг к другу и просто переминались с ноги на ногу, и никаких других движений знать было не обязательно. Она захотела фото на память, но половину кадра со мной выжег проявитель. А она осталась.

— Я тоже танцевать умею, пап, давай включим «бал ада»?

— Пора спать, Машенька. Может быть, подождём завтра? Хотя, нет, не надо нам никого ждать. Никогда. Давай позовём маму и будем танцевать все вместе прямо сейчас.

Маленькая рыжая девочка с нескрываемым удовольствием на мордашке начала пластично кривляться под старый душевный хит «Скорпионз» из давным-давно уплывших вниз по Медведке ярких и наивных восьмидесятых годов прошлого века.

This is the place where I belong
I really love to turn you on
I've got your sound still in my ear
While all your traces disappear…