75-19-26 или 50 лет одиночества

Предисловие автора

В «Жёлтой подлодке» Битлз тогда как-то сугубо по-английски пошутили, что «glove» (перчатка) минус первая буква получается «love» (любовь). Судя по затейливой мудре под заголовком, спустя полвека нам предлагается пойти ещё дальше. А дальше в данном случае означает открытие для себя французского слова «ove», которым называют яйцо как элемент архитектурного орнамента.

«75–19»: роман в трёх частях о ролевых играх в широком, глубоком и философском смысле этих слов вообще и об особенностях отношений зумеров и их родителей в частности. На деле состоит из четырёх частей: подобия трагического мексиканского сериала, собственно говоря, и называемого «75/19», повести-водевильчика «С.Д.И.», повести-винегрета «ЯЩR» и короткого эпилога-послесловия «Ле:та». Для себя же автор делит его пополам на «путь Галины» (первую часть) и «путь Леопольда» (всё остальное); «путь курицы» и «путь льва».

Возможно, во всём тексте целиком удастся найти и какие-то другие плюсы.

P.S. В оригинальном тексте романа в некоторых местах стоят руны, которые при переносе на прозу.ру пришлось заменить или купировать. Возможно, в этих местах в тексте будут заметны некоторые шороховатости.




Часть 1: 75/19
История сколько-то крепкой дружбы и последовавших за ней трёх похорон.

Пролог

Тонким комариным дребезжанием в ноздри, то есть не в ноздри, не в нос, а в душу, хотя, важно здесь совсем не куда, а важно что — и важно то, что лезло туда разлитое в стоящем между полосой амарантового средневолжского горизонта и чертополоховой джинсой мало-мало-помалу вечереющих облаков воздухе, сдобном, сытном и плотном заречном воздухе некоторое тревожное чувство. Чувство, которому тогда не подобралось названия, имело одним своим свойством быть по форме похожим на ностальгическую печаль, можно сказать, иметь с ней аккуратную сонаправленность. А вторым — быть ностальгической печали противоположным по смыслу или — на нашем бездушно-математическом — коллинеарным по вектору. Чувство было сладковатым и смотрело в светлое будущее, но сутью своей имело предвкушение когда-нибудь потом приукрашенных, пропущенных через нежный розовый светофильтр, через красное словцо, но всё-таки горчащих воспоминаний о заканчивающемся сейчас не то первом дне лета, не то последнем дне не знавшего ещё настоящих забот и печалей юношества, когда настоящее казалось посредственным, а перспективы — всевозможными. И чувство обещало там какой-то чудовищного коварства подвох, и чувство нас не обманывало. И всё-таки было оно славно. И было хорошо.

Относительно чистый участок речного берега на расстоянии около полусотни километров от города, между коровьими выпасами областных совхозов и неподалёку от впадения в Волгу притока Медведки. Суббота 7-го июня 1975 года, 7 или 8 часов вечера. А может быть, уже и 9 — кто их тогда считал, зачерпывая полными ладонями себе столько, сколько захотелось в настоящий момент.

Над ровным сухим пятачком раскорячена выгоревшая брезентовая палатка, пропахшая нестираным юношеским бельём и другой подобной романтикой в хорошем смысле этого слова. Почерневший угловатый котелок, рядом с ним удочки и обувь, накрытые резиновой лодкой с невыгоревшей ещё на солнце заплаткой и норвежским словом «фрам». Год назад это была надпись обычной шариковой ручкой в виде стилизованных под скандинавскую клинопись латинских букв, а потом парни заморочились на краску и настоящие руны Старшего: Феху, Райдо, Ансуз, Манназ. Сначала идёт объеденная рыба «плодородия», прореху прикрывают «путь» и «знание», которое в каком-то смысле есть причёсанное против шерсти «плодородие», и, наконец, на курьих ножках — «человек».

Человек прихлопнул очередного комара.

Некоторое время всё было ясно; ясно как могут быть ясны руны, когда тебе нет восемнадцати, когда не врут в голову никакие гороскопы, когда всякие причинно-следственные нейронные связи образуются будто сами собой, живо, охотно и даже, если можно так сказать, полюбовно. Смотрите сами: похожая на «м» Манназ — это он самый, умный и красивый, если не обращать внимания на пробивающиеся усики, Мухоловченко Виктор Александрович, 1956-го года рождения, русский, мужского полу шатен, рождён весом 3800 и так далее — мы ещё увидим, как далее. Ансуз,  который помимо «знания» означает «бог», «рот» и бог/рот его знает, что ещё — это флегматик, отличник и честный серебряный медалист Алексей Ильич Авдотьин, позывной «Alfdottir», которого мы так здесь называем первый и последний раз, просто ради красного словца. «Путь» или, скажем так, Райдо берёт себе источник всей этой норманн-скандинавской заморочки Радов, Юра Радов. А Феху — это, естественно, курносый широколицый здоровяк Федя Богородничий, кто ж ещё, который буквально несколько дней назад отправляется защищать советскую Родину в рядах её вооружённых сил и, как все прекрасно понимают, теперь о нём осталось разве что «говорить хорошо или правду» как минимум два года.

Не давая расслабиться, через десяток-другой дней подающего определённые надежды на ниве исторических наук Алексея заберёт Москва и это, похоже, не на каких-то два мимолётных года, а навсегда. А к викингу на букву «Ю» до осени приезжает двоюродная сестра.

Надя до и после этого жила где-то в недосягаемом районном центре, и если и сестре должна соответствовать хоть какая-то руна, то пусть это будет косой крестик Наутиз, который означает «пользу» или «опасность». Или даже Ар, которая может выглядеть как отражение — то есть «урожая» и тому подобной «надежды»; как мы увидим, это обозначение для неё в будущем будет вполне уместно, но сейчас мы этого не знаем, поэтому — просто Наутиз и без разговоров.

Ну в самом деле, не ехать же ему с Юрцом за реку вдвоём? Вот то-то и оно.

С другой стороны, если разбираться, девушка, например, курит какую-то дрянь из синей пачки под названием «Космос» — той, где внутри картонки можно найти секретную формулу, с которой никто не знает, что делать дальше — и если они с Радовым не будут этот процесс контролировать, запах будет плыть с ними до самого дома. Вот, спрашивается, нафига это? Нет ответа. Неясно. Но всё же понятно.

За без малого три часа дороги сюда Витя едва успел переброситься с девушкой парой-тройкой слов о школе жизни настоящих мужчин, о долге и о необходимости, которая сильнее нас. И когда Наутиз — или, если всё-таки вы не можете не бежать впереди поезда, Ар-Йера — в общем, та самая с потерянным видом очкастой зубрилки на танцах ушла одна бродить вдоль протоки, Витя по-быстрому растянул между колышков палатку и потом где-то с минуту сосредоточенно разглядывал намечающуюся дырку на кедах и сживался со странной мыслью. Ближе к концу второго десятка лет его всё-таки догнала эта банальная и всем знакомая теза, что у определённого содержания могут иметься довольно приятные формы, и, следовательно, человек в форме девушки запросто может оказаться интереснее, чем все эти викинги, руны, рыбалки и прочее много раз протёртое на коленках мальчишество. Опаснее, быть может, но и всё-таки интереснее.

На свете есть уйма таких вот интересных вещей, которые могут всосать и перемолоть, как крысу на хлебозаводе, всю твою едва оперившуюся жизнь — выпивка, например, религия, партия-комсомол, ну и те самые, вот это вот всё: подружки, ухаживания, волнующие встречи у фонтанов и поздние провожания до дверей. Как между первой и второй рюмкой — так и от поцелуя до обручальных колечек. Пять минут — и ты уже всем должен доказывать, что больше никогда не будешь вести себя как раньше, проще говоря, быть самим собой. Решаться на что-то такое — это как входить в прохладную воду Щучьего озера, теряя дно под ногами — понятно, что настанет время, когда Виктор туда войдёт, выйдет и повторит это столько, сколько будет нужно. Но это будет всё-таки потом. А сейчас увязни коготок — и всей птичке венец.

Одно из двух: или решаться-таки идти вслед за Надей на протоку и разгадать там её незаданную загадку, или придётся сейчас с Юрой в который уже раз варить макароны с тушенкой и «прикорм», а ещё с важным видом разбирать их так называемую «схронику». Да какого чёрта, в самом-то деле! Витя встал... Витя сел, сделав вид, что таким образом разминает ноги.

— Ты вроде в языках неплохо шаришь. Скажи, как по-английски будет «рок»? Ну, который рок-музыка?

— Полная ерунда. — Радов закончил сматывать бечеву, открыл и поставил на колени жестяную коробку из-под конфет.

— Сейчас все играют рок. Битлз, Юра. Облади-обладай. Не слышал? Год сейчас какой может знаешь?

— Обладай, говоришь, и облуди? Мама твоя не знает, какими словами ты тут ругаешься, Мух… Есть такая теория, если ты ещё не догадался, что это английское слово «камень». Ещё можно сказать «скала».

— Ты скажи ещё «скальная музыка». Роковая наскальная музыка у них там, вот в самом-то деле как правильно переводится. Да?

— Ну… нет, от слова «рокенролл» это, наверняка. По-любому же английское.

— А «пинкефлоид»?

Юра вынул из коробки целлофановый свёрток.

— Тело вращения? Кривая? Пинкефлюобразное распределение?

— Прямая. Пин-ке-фло-ид. Американская рок-группа.

— Сейчас главная американская рок-группа — это Кингз. — Радов достал из свёртка и протянул фотоквадратик трижды переснятого чёрно-белого кадра, своей размытостью оставлявшего немало простора для фантазии. — Кингз флоид, может? Тогда это они… Фашисты, конечно. — Последнее было сказано с уважением, подразумевающим, что все здесь понимают, каким непростым путём залетел сюда тяжёлый осколок культурной бомбы.

Со снимка на Витю глядели четыре размалёванные физиономии затянутых в кожу, заклёпки и ухоженные волосатые груди бедовых зарубежных музыкантов.

— Не, именно Пинкефлоид. Что-то про лучи из космоса… я не знаю конкретно. Не слышал. Смотри, а гитара у них классная — топор. Прикинь, гитара — топор, да?

— Нда… это вам не Кобзон. — Юра сложил коробку и перевязал обратно. — Идёшь с Надькой рыбу пугать? Я пока вещдоки сохраню. В анналы. Там вы особо не шалите у меня, а лучше займитесь делом: сушняка притащите про запас, до завтрева.

Именно в этот час, оставшись один на один с впечатлением от фоток, Юра решил отращивать длинные каштановые волосы, постепенно отгораживаясь ими от постылой социалистической действительности. И не нашлось на свете человека, чтобы Юру остановить. Наверное, хорошо, что не нашлось. Витя же... что Витя? Виктор сидел у костра одним человеком, а выйдя на протоку, за минуту или две уже стал казаться другим, в первую очередь сам себе.

Этим вечером нам на погибель на протоке резвились сирены.

Надежда резвилась, сидя с сигаретой на покрышке от трактора, транспортёра или от грузовика — чёрт её разберёт; в смысле, покрышку. За предшествующие три часа неспешных наблюдений Витя не разглядел под её ситцевым платьем никакого купальника, вместо него по простецкой моде 70-х сейчас на Наде была длинная фланелевая рубашка поверх нижнего белья. Как тут было разглядеть-то — вот будь на девушке яркое и крикливое бикини, какие добрались пока только до городских модниц, Витя бы видел ситуацию несколько иначе. И точно из глупого принципа повернул бы назад, пусть даже эти бикини стояли потом у него перед глазами весь вечер. Или будь рубашка завязана на груди игривым узлом — тогда ведь очевидно, зачем на ней узел, зачем нам на погибель под ней, собственно, есть грудь и зачем их две. («Попал», «ранил», «убил», «в землю закопал»…)

Но в линялой фланелевой рубашке брата Надя имела гуманистический травоядный вид с утолщением в средней части, как у пчелы или паука, и даже голые ноги, которые у всех нормальных людей были снизу, а у девушек, оказывается, росли как-то прямо из боков под рёбрами, у неё выглядели просто как пара аккуратных нижних конечностей для ходьбы, прыга и бега, а не как те тонкие хищные пинцеты, тёплые и гладкие щипчики, которыми из здорового парня рано или поздно вынимают душу; ему же, заметим, на пользу.

В душе шевелилась какая-то ниоткуда взявшаяся смелость и хотелось взять в руку стакан вина. И, возможно, даже сигару.

Come in here, dear boy, have a cigar.

— Вода тёплая, в общем, — Виктор сделал два или три шага от берега и покрылся мурашками, так как никакая вода тёплой сейчас не была, — Ну а тут сейчас больше делать-то нечего, только купаться.

Девушка выдохнула-высвистела сигаретную струйку вверх.

— Мухоловка, скажи, вот ты о жизни когда последний раз думал… Ты же ведь хоть когда-то думал о жизни, у тебя же медаль серебряная есть. Что у вас с Юреней будет впереди, что с Федькой, вот это всё.

— В каком смысле? Я на радиотехнику поступаю, мне два года ума набираться не надо, как некоторым. Или ты о чём вообще? Сейчас Юрон накашеварит, а завтра будем устраивать смысл жизни ракам. Чего тут думать-то? Сушняк искать надо.

— Эх вы, кашевары. У меня подружка одна, неважно кто, ты не знаешь, твоё счастье, она брала пояс от халата и поднималась на крышу, на шестнадцатиэтажку, забиралась с поясом, петлю вокруг кисти делала через штырь… такой, на ограждении, для руки нормально, она наружу перекидывается и встаёт на бетонный выступ, который в стене снаружи. Да, до асфальта примерно получается 50 метров, если из кармана у тебя что-то выпадет, летит три секунды. Или пять. Можно успеть… не знаю, что за несколько секунд можно успеть?

— Поздороваться и имя назвать. И зачем это?

— О жизни хорошо там думается, когда сверху смотришь, думаешь, а в голове шёпот — наклонись, посмотри вниз, отпусти руку, узнаешь кое-что. Не шёпот, а такое… вроде эха. Я после выпускного тоже один разок сходила, призадуматься обо всём. Странно всё-таки получается. У парней жизнь тогда только началась, даже если считать с армией, то впереди десятка три-четыре, а девушкам посчитать получается примерно пять лет ещё пожить для себя — и всёпаньки.

— В смысле, и чтопаньки?

— Потом поймёшь, Мух. Я сама так и не поняла, как можно за это время чего-то успеть. Три, четыре, пять… а шесть уже не будет, ничего больше не будет, пять, потом ягодка опять… и ничего тогда уже не нужно. Ты же ягодка, блин.

Окурок полетел в воду. Надя с покрышки смотрела на волны, потом начала разглядывать своё отражение. Как при примерке одежды, она то рисовалась во весь рост, то вытягивала в сторону ногу или руку. Где-то рядом квакнула лягушка, плюхнулась в течение и поплыла по нехитрым лягушачьим делам.

Руку на сердце, джентльмены.

Положа руку на сердце, по шкале абсолютной красоты Надя набирала уверенный среднестатистический балл. Помимо прочей детско-юношеской ерунды в «схронике» лежала тетрадка, по которой последние три года друзья вели табель: пионерки и комсомолки получали оценки в дисциплинах «фигура», «лицо» и «обаяние», даром, что до первого конкурса «мисс СССР ’88» оставалось тринадцать лет. Надежда бы нахваталась троек с четвёрками и пошла страдать, даже, может быть, плакать. Что ж поделать, Алексей не переваривал жиденькие прямые волосы и ставил «за обаяние» только кудрявым блондинкам по имени Маша — сами посудите, сколько таких было в округе — причём самой Маше за фигуру от него доставалась стабильная двойка. Юра, наоборот, был неравнодушен исключительно к нордическим валькириям, поэтому свои крови оценить высоко ему было бы не с руки, тем более, что Надя была довольно мелковата. Фёдор заявлял, что в этой породе не разбирается вообще. А Виктор просто последовательно остерегался незнакомок и таящегося в них незнакомого.

Он не обратил внимания, в какой момент рубашка успела расстегнуться. Когда Надя аккуратно сложила её на колесо и зашла в воду, натуральная половозрелая самка оказалась перед ним в одних трусиках фабрики «Большевичка» на расстоянии пары шагов. Широковатые плечи, неидеальные бёдра, торчащие чуть в стороны острые штучки, родинка рядом, вставшие дыбом волоски на предплечьях, бледный синяк под коленкой, немного разные, несимметричные складочки слева и справа. Грудь, которой, конечно же, две — объём которой виновато просит, коль уж так вышло, пусть хотя бы немного поддержать-подпереть его снизу, чтобы не так тяжело давило на рёбра. Сердце Вити стукнуло так тяжело и гулко, что перед глазами поплыли маслянистые пятна.

Символический перевод его мыслей в числовые коды мог бы показать нам всё те же горящие шестёрки, но, право, к дьяволу все знаки, к православным чертям такие цифры. Закройте глаза, откройте рот и представьте, как парень никак не может найти, куда девать руки, и решить, что вообще делают с этими внезапными дарами природы и шального везения. Сырой фарш из молодых мыслей. Фига ж за день сегодня / и чего говорить надо / всё-таки красиво / не, не розыгрыш / да сам бы не поверил ни на слово / а ведь она небось уже, а я-то нет… Откуда воспитанному послевоенной матерью-одиночкой знать, что в таких условиях бывает дальше, чем и куда рулить грохочущий поток стремительно вытекающих друг из друга последствий? Между нами говоря, Витя самую малость трусил.

Но не стоит воображать себе какие-то болезненности, какие-то, можно сказать, драмы. При чём здесь драмы? Тогда, в застойных 70-х, подростки вообще были покрепче нас психически, и своего круга девушек они не могли считать серьёзной угрозой, какой всегда являлись угрюмые низкорослые старухи, незамужние женщины предпенсионного возраста c широкими, мясистыми загривками или полные нездоровой силы матёрые матери, наученные без предупреждения кусать первыми, давить нахрапом, теснить, бранить, стыдить и унижать, годами оттачивавшие своё мастерство склоками в извилистых очередях, всевидящих подъездах и общественном транспорте; некрасивые, мужиковатые, асексуальные, пахнущие половой тряпкой, репчатым потом и тяжёлым неблагодарным трудом ведьмы, превратившие себя в масштабные подобия советской власти как таковой, забывшие ту естественную форму, какой были они в 15 или 17 лет. Тогда ещё было просто, как положено природой — мужчины не прятались от девчонок, девчонки знать не читали Набокова. После шестнадцати уже можно, после семнадцати — нужно. Чего такого страшного можно увидеть в той, кто слилась с расцветшей к лету звенящей заволжской натурой, упруго наклоняясь из стороны в сторону, стоя по колено в неподвижной воде, кто самым прямым путём вызывает теплоту, негу и эстетические приливы? Приливы, заставляющие юношество прятать свою ажитацию в холодной по резинку глубине.

— Никто не будет развлекать человека, если он не хочет развлекаться сам, шепчет звёздное небо над головой… Так ведь, Мух? Чего примолк, испугался тётю Надю?

— Я это… а ты бы прикрылась как-нибудь, если Юрон сюда выйдет.

— Юрон-макарон. Смешной ты. Мы же в сторонку отойдём… — и как фехтовальщица отступает на шаг к берегу, ничего уже не пряча за душой. — Ну давай, чего ждём-то, как дети малые, в самделе..?

Витя побрёл вдоль течения, теряя дно под ногами, и уже не нашлось рядом силы, которая заставила бы его в тот вечер повернуть ход вещей в обратную сторону, как нет возможности провернуть фарш назад или сделать обратно из мужчины милого безвредного пупса.

И долго ещё от одного берега протоки до другого повторяло лягушачье эхо развратный смех счастливой молодой сирены.

Ну как долго — минуты три, от силы пять. Нормально для первого раза.

* * *

В каком-то смысле хорошо, что человек не является таким уж разумным существом, как им же самим принято с него требовать. Он это чувствует: носом чувствует мужчина, нутром чувствует женщина, которой вообще довольно легко даются всякие немотивированные поступки. В самом деле: им же с детства внушается право жить чутьем и интуицией, иначе говоря, не тратить себя на поиск вымученного логического объяснения действиям, совершаемым иррационально, инстинктивно, по усвоенному за кем-то примеру или чужому убежденью, «за компанию» или под настроение. Когда последовательный, сухой и логичный робот, сидящий внутри мужчины будет думать, что делать дальше в предположении, что он всё контролирует и действует сознательно, женщина давно признает свою общечеловеческую слабость и даже успеет встать в очередь за причитающейся социальной льготой. Да и слабость ли это — уступить силе, которой не можешь управлять до конца; не превосходящему могуществу другого, даже не безличным непреодолимым обстоятельствам, а самому тому «зову природы», который, возможно, один и толкает вперёд весь этот причинно-следственный плодоовощной мир.

С каких-то невеликих лет твоё тело живёт своей жизнью — на всем без слов понятном языке шепчет, кричит и приказывает: «Трахни меня». Ребёнком ты ждал, когда же наконец повзрослеешь и начнёшь преображать этот мир, а повзрослев — думаешь о женщинах и удовлетворении, подразумевая, что когда давление инстинкта спадёт, вот уж тогда-то тебе точно уже ничто не сможет помешать. Чёрта с два. Давление пропадает и вместе с ним уходит желание делать что-либо вообще. Фиаско.

Жутко понимать, что весь смысл существования человека сводится к формуле во что бы то ни стало передать дальше эстафетную палочку ДНК. Настолько, что мы предпочитаем не понимать, так же, как мы не понимаем смерть.

Общество дрессирует человека, наказывая за выбросы агрессивного «мужского» гормона и вознаграждая за «женский» гормон привязанности; неудивительно, что большинство дрессировщиков в нём сами принадлежат женскому полу. Дрессированный благовоспитанный мужчина после шестнадцати уже знает контрольные точки своего темперамента и практически никогда не заплывает за буйки. А свободная от патриархальных оков девушка более чем рискует наступить на грабли сексуального поведения, социально неприемлемого для женщины. У неё чувства, у неё настроения, интуиция и спонтанность, за которые обычно хвалят.

Сложно представить, как человеку может быть привычным постоянное состояние аффекта. И нам, должно быть, сейчас без мыла и каких-либо усилий легко далось осуждение внезапно случившегося с Надеждой момента фривольности.

И вы такие: ничего себе «фривольность», это другим словом называется, «фриклядством», только с буквы «б». Понятно, какое хорошее подсказали слово, точное: шлёп — готов штампик, всё стало понятно. К.Е.М.С.: куда её мать смотрела.

Хотя бы чисто для эксперимента допустите возможность, что понятно вам было не совсем правильно. Очень многое в нашей жизни сходу понимается нами неправильно. Да просто не торопитесь к однозначному осуждению; хотя, в самом деле, кто ж вам сейчас возьмётся запрещать — точно не я.

* * *

Острый шуруп медленно пропорол неглубокую, но длинную пунцовую канавку на передней стороне тощего наполовину загорелого бедра, и перечеркнул её косой православной перекладинкой. Царапина сразу засаднила и набухла, покрываясь бисерными красными точками.

Это был тот период жизни молодого человека, когда матери кругом и на каждом шагу ещё слишком много, отрезок времени впереди тебя кажется неизмеримо большим, а почему на самом деле всё прямо наоборот — безынтересным занудством. Словом, это было всё то же золотистое время нашей юности не нуждающейся в излишествах, к которым так жадно потом тянется переспелая зрелость наших серьёзных лет; время глубоких теней, ярких насыщенных пятен, быстрых переходов из мажора в минор. Время разбрасывать. Камни? Да хотя б даже и камни.

Камни. Скажете тоже — «камни». Той самой «скальной музыки», не иначе.

По обыкновению, Екатерина Андреевна ложилась почивать не поздно, и не рано, а около десяти — половины одиннадцатого. Несколько минут скрипела панцирной сеткой, сопела, устраиваясь поудобнее, подложив ладонь под щёку, и когда затихала, то затихала уже до утренней порции гимна, пробивающейся в шесть ноль-ноль из круглой мыльницы кухонной радиоточки, расположенной с обратной стороны стены точно напротив кровати. Но когда на лице сына загуляли спонтанные улыбки, за которыми отчётливо проглянуло нехитрое юношеское счастье, вздохов со скрипами стало на полчаса больше. Такова уж конструкция женского мозга: всё это время легко воображаемые любой матерью невестки-соблазнительницы складывались в какие угодно сложные по конструкции мезальянсы, их пузатые призраки толпились в коридоре под дверью, а родительские рты отворялись в беззвучных проклятьях на весь Мухоловченский род до семьдесят седьмого колена.

Виктор же обычно примерно в 23:00 делал кружку чая, аккуратно закрывал дверь в свою комнату и садился за стол. Гонял туда-сюда верньер шелестящего советской эстрадой радиоприёмника, пытаясь зацепить в эфире что-нибудь интересное, и спокойно наслаждался внутренней свободой и внешней тишиной. Следующие два-три часа были целиком и полностью в его личной собственности.

Кровать и письменный стол. Наш самый глубокий тыл и наш сокровенный плацдарм, с которого нежное пушечное мясо с пробивающимися на подбородке волосками будет бросаться в самоубийственное наступление на враждебный окружающий мир. Мы есть стол — но не тот стол, за которым едят, а рабочий стол, тот, на котором пытаются что-то сделать. Как тогда кажется, сделать в тайне от своих матерей или хотя бы от материнской цензуры, свободно и неподнадзорно. Сделать сами не зная, для кого же именно.

Стол покрыт оргстеклом, под которое со временем набиваются фотокарточки, вырезки из журналов, марки, иностранные монеты, фантики и вкладыши от жвачки, календарики и другие плоские артефакты. Под плексиглас ушёл и тетрадный разворот с первым рисованным лабиринтом игры-бродилки, какие рисовали в каждом классе каждой советской школы, и случайно завалявшаяся в портфеле карточка от «Монополии», единственную затёртую фотокопию которой передавали из рук в руки поколения местных пионеров.

Конечно же ни бродилка, ни даже «монополька» не стояли рядом с бумажным произведением подростковой самодеятельности, в котором непонятные американские районы и фирмы были вдохновенно преображены рукой Виктора в норманнские и варяжские города, Австразию, Бьярмию, Данелаг и прочие острова и земли, через которые бросками кубика шли воображаемые драккары игроков. На квадратиках воздвигались чуры, рунические камни и знамёна с орлами, бородатые мертвецы в промозглых тайных пещерах неохотно делились сокровищами забытых королей. Углы игрового поля грозили заточить героев в темницу, вызвать на хёльмганг или вывести кривой цепочкой случайностей под янтарный венец к Брунхильде — чистой победе, Крюмхильде или страшной хромой Гунхильдище, которая обозначала позор безусловного проигрыша, каким его представляли камарские подростки в их 16 лет.

Весной 1973-го Виктор ночами расчерчивал ватман, разрисовывал фломастером и расписывал каллиграфической вязью затем заклеиваемые прозрачным скотчем карточки случайных событий. Выпиливал лобзиком из фанерного листа жетоны и водил по ним жалящей петелькой прибора для выжигания, нюхая сладковато-терпкий дымок несложных свастичных узоров, из-за которых потом в школе возникали идеологические проблемы и естественным путём накалялся ажиотаж вокруг дружбы с четырьмя парнями, разделившими какую-то тайну.

С осени на тумбочке рядом со столом укоренилось пятикилограммовое дитя запорожского завода передвижных электростанций — магнитофон «Весна-3», сложным путём доставшийся от немолодого соседа, из-за недолеченной простуды лишившегося соответствующих радостей жизни.

Как медленно откладывается жирок на животах молодых специалистов, так и от месяца к месяцу растёт рядом стопка катушек культурного слоя — слоя в смысле наслоения культурных артефактов, которые тогда называли «бобинами» — «Битлс», «Поет Градский», «Апрель», «Марк», «JCSS1», «JCSS2» и так до «JCSS4», какие-то совсем вымученные названия вроде «Острого сердечного приступа», а ещё километры всякого разного джаза и рокенролла без названия, порядка композиций, склеенные кусками случайной продолжительности разве что только не задом наперёд. И не приведи господь было выронить плотную спираль на пол, выпустив на свободу её бесконечную блестящую молочным шоколадом ферромагнитную полосу.

Дети века цифровой технологии, что бы вы сказали, наблюдая перекрутку ленты? А услышав замогильный стон, в который превращалась музыка, когда механическое воспроизведение тянуло, подвывало, не держа скорость, а ещё шипение, треск, обрезанные частоты, обрывы, заклеенные скотчем? Плёнки хорошего качества ведь мало на что хватало; как правило, это были копии зарубежных альбомов. Нет, далеко не первые копии, разумеется, но на это тогда никто не жаловался.

Когда-нибудь настанут лучшие времена, рядом встанет усилитель, на него взгромоздится вертушка и тяжёлые дощатые колонки, а верхняя полка гардероба будет целиком отдана под «фирменные концерты» и странные гибкие голубые приложения из журнала «Кругозор». К тому времени место в комнате закончится, и ужинать по-человечески придётся ходить на кухню, потому что тарелка занимает 20 квадратных сантиметров, а на столе свободно не больше 10. Не по-человечески, впрочем, варианты тоже были — полна кровать крошек тому свидетельница.

Но первое время ни катушек с вручную расписанными конвертами, ни виниловых дисков, ни тетрадки с картотекой альбомов и песен — конечно, ничего такого не было. Витя крутил радио и ловил там среди шума и скрипа нелегальные трансляции соседских марахаек. В памяти на долгое время остались какие-то похабные частушки про нацменов, грязное гитарное бренчание, хрипы и привкус затравленности: в основной массе гегемон метал в эфир близких ему Высоцкого, Окуджавого, Северного и ещё много такого всякого.

Им тоже была своя альтернатива: хороший, лучше всего медный провод, заброшенный на крышу повыше, где при определённом везении можно нашарить BBC Radio 6, ну а при отсутствии всякого везения — нагрести проблем с участковым милиционером, комсомольской организацией и прочими деталями и винтиками Системы. Так что, среднестатистически, ну его нафиг.

Спустя какое-то время обозначил себя негативный нюанс ночных посиделок — это когда после полуночи тебя безо всякой причины раз за разом накрывает волна уныния, бессмысленного, как заказ Юрию Николаеву из телепрограммы «Утренняя почта» музыки Джимми Пейджа, Ричи Блэкмора или хотя бы Джона Леннона. Послушайте, ну Леннона хотя бы Джона — да куда там, да о чём вы вообще. Полная безнадёга. Унылое пустое уныньище. Когда опускаются готовые было фигачить со всей дури руки, но всплывают невесть-как сохранившиеся застарелые обиды. Когда есть идеи, да незачем напрягаться. Когда всё теряет какой-либо смысл перед растягивающимся в гримасе долгой холодной агонии ликом бесконечности необозримой вселенной.

Есть мнение, что дельфины никогда не спят потому, что полушария их мозга по очереди входят в режим бодрствования. Так и какая-то часть мозга Виктора засыпала ещё до полуночи, а в волнах эфира плавала уже немного другая личность — личность минорная, пассивная и довольно-таки некритичная, способная более часу молча, без рвотных позывов слушать советский контркультурный шестидесятнический андеграунд. Говоря тогдашним языком, более лирик, чем физик. Даже может быть более тонкая, более нежная, меланхоличная и деликатная. Или лучше сказать, не более, а менее: менее соответствующая гендерному стереотипу молодого мужчины, который воин, защитник, опора, стержень и всякое такое. Способная уловить и впитать призрачные обрывки чужих голосов или мыслей, не видимых при шуме и свете дня, вместо того, чтобы скомкать и бросить их вам в лицо.

Попросту говоря, в душе каждого человека белая сова борется с серым жаворонком, а наш любитель разносторонности просто старался подкармливать и ту, и другого, чтобы они не ощипали друг друга раньше времени. Но и речь при этом только наполовину о «сове» и прочих биоритмах, а на другую-то половину речь о сомнамбулизме, полусне личности, полубодрствовании альтер-эго. О том перевёртыше, который описан под именем доктора Джекила и мистера то ли Гада, то ли Гайдна.

Завораживающая идея какое-то время быть не собой прячет в себе ноты влечения к уходу от всего; к смерти, но исключительно в хорошем смысле этого слова. Да, ведь если долго ставить во главу угла волю к жизни, то рано или поздно эта воля превратится в беспросветный эгоизм изолированной от общественных целей особи. А человека мы всегда считаем существом социальным, для которого такой эгоизм будет уродством сродни психопатической патологии, превращению в раковую клетку общества, в преступника, в чудовище и изгоя.

Как ни предостерегают нас последователи Дюркгейма от сравнения общественного организма с организмом человеческим, удержаться от этого нет никаких сил.

Разные всё-таки бывают общества. Пёстрый мутный яркий водоворот цыганской кумпании, шпанистая иерархия «казанского феномена», молдавская коммунистическая партия, наконец — ценность некоторых невелика настолько, что всякая жаждущая правды душа, обнажив аргументы, рвётся с написанным выше в жестокий спор, в бой, чуть ли не в так называемый жюст. Ни в коем случае делать этого мы сейчас не будем: в душевной глубине каждый из нас чувствует, почему. Одни назовут религиозным чувством то, что «сидит выше нас», другие — альтруистическим поведением, третьи могут вспомнить про эгрегоры, невидимые щупальца-косички планетарной ноосферы и даже химеру классового интереса. Всё это очень интересные, достойные лучшего освещения темы, но мы сейчас вернёмся в комнату Виктора.

До середины лета Витька прям-таки купался и нежился в наивных сладеньких грёзах о собственной куртуазной состоятельности и продолжал готовиться к новой встрече с Надеждой. Неизбежное, как подростковые прыщи, первое лирическое стихотворение не заставило себя долго ждать.

Твои глаза прозрачно-чисты,
На месте зубы и язык,
Не нужен хвостовой плавник
Русалкам в сухопутной жизни.

Продолжалось это безумие ровно до того момента, когда наш Манназ узнал, что Наутиз со дня на день выходит замуж; все необходимые документы поданы в ЗАГС три недели назад.

Настало то самое утро, когда впервые в жизни встретил Юрия в галстуке, но не пионерском — и оказалось, что всё на свете не просто так, а потому что вернулся из армии парень сестры и они не стали откладывать дела в долгий ящик, как не стал бы откладывать его и сам Юра, если бы да кабы, да во рту росли грибы, а бабушка была дедушкой, а у Радова — своя девушка. Выдал ему кривую двусмысленную улыбку, пожелал много там с женихом не пить, был легко послан ко всем чертям.

До вечера бесцельно, как в детские годы, плутал по району, не зная, чем заняться и каким образом унять полузагорелые ноги, царапая на стенах, лавках и деревьях безнадёжные риторические вопросы окружающему миру.

Школа, доколе? Почта, почто?

Мамкин ужин, полная не имеющей формы любви заботливая и тёпленькая жвачка. И самую в полночь Витин стержень окончательно размяк, выбила последнюю силу из-под колен обида, запросил крови шуруп.

Почто взалкал ты крови моей, глупый маленький шурупе?

Да нет, вопрос ведь не в шурупе, в самом-то деле. Вот за эту мысль надо зацепиться, Витя: с какой такой радости, иначе говоря, почему, а ещё более конкретно — даже не почему, а что. Что за дрянь заставляет тебя искать страданий, впиваясь железкой в кожу? Что за сволочь так ядовито жжёт и скребёт тебя по живому, не показываясь на глаза.

Думай, Витя, вот об этом думай.

Этой ночью было сформулировано правило выхода из коммуникационной запарки, которым Виктор руководствовался присно, и впредь, и исполати. Описательный этап плюс этап выразительный. Уклонение, перегруппировка, контратака, нет, какая к чертям контратака — просто не держать отраву в себе, не пропитываться ядами, не разливать понапрасну злую скорбную желчь. Они нас в сердце — а мы уходим в голову. Они в голову — а мы перо в руки и бросать на терпеливую бумагу строку за строкой отчёта за отчётом, пока на сердце не станет легче.

Отчёт как отчитка, как «Отче наш…» — прогоняй чертей, прогоняй — составляй его в произвольной форме, но обязательно в подробностях и старайся писать литературно, чтобы как можно больше боли зафиксировать на бумаге, при этом мало-помалу уходя к роли стороннего наблюдателя. Злишься и режешь себе кожу? Выводи буквы, как выводил их наш Витя, пока это не вошло в привычку. Но о привычке — позже.

Если посмотреть под определённым углом, такое самокопание и самоистязание — это не одно только проявление простой человеческой обиды, не нашедшей других слов и дел для выхода наружу, след тугой и острой психической пружины, слетевшей со своей направляющей. Это грозовой заряд, стрекающий эхом энергий той несостоявшейся сущности, которая всякий раз появляется над собравшимися вместе головами — как написано в популярной книжке, «ибо где двое или трое собраны во имя моё, там я посреди них». Если можно так сказать, выкидыш — болезненный, потерявший смысл даже не трупик, а мёртвые зачатки неоформившегося союза Виктора с Надеждой, которые за пару недель успели впитать в себя столько юношеских фантазий, что, погибая, успели обескровить и многолетний союз Феху-Райдо-Ансуз-Манназ.

Один падающий столкнул другого — вот почему Вите так поплохело. Совсем не важно, какой именно стоит за этим механизм — сейчас не до механизмов. Страдал за всех Виктор, потому что невидимой агонии негде было иметь место быть где-то ещё, кроме как в нём самом. А тот переживал, крысился, не понимал толком, где именно сейчас болит, и всё больше ожесточался сердцем.

Долгими летними вечерами после солнцеворота Витя перечитывал скорбных классиков, примеряясь своей поджарой фигурой к роли того или иного романтического героя, за свои несомненные достоинства наглухо отверженного миром. Спроси такого подростка, будет ли он когда-нибудь счастлив, и тот со скорбным лицом ответит, что и с самым глубоким шрамом на сердце можно успеть порадоваться жизни. И это по-своему хорошо, ведь, как время от времени повторял каждый из ребят, быть глухим — тоже по-своему хорошо, особенно когда глухой не ты.

* * *

Друзей моих история на многие похожа,
Как многих было четверо — четверонавтов тоже,
Один утопал в армию, второй пропал в столице,
Разбила сердце третьего четвертого сестрица.

Я буду с тобой правдив. Почему? Хотя бы потому, что потом, скорее всего, просто положу этот лист в коробку и опущу под землю в известном только нам месте. И его уже никто не прочитает, потому что доставать из той коробки можно только всем вместе, а нас уже здесь осталось только двое. 2 < 4, это знают даже смешные маленькие дети.

Ты будешь смеяться; я успел разведать, где у нас общежитие для молодых семей. Представляешь, ещё пара недель и я бы, наверное, навёл справки о роддоме. Разумеется, знаю, что нам ещё рано, но, если хочешь знать, мне нравится имя Игорь или Олег. Просто на всякий случай, как ты говорила, «лет через пять или шесть». То есть, по новому счёту, никогда.

Наверняка тебе интересно узнать, что я понял, когда узнал про вашу свадьбу. Тогда читай дальше.

Статистика учит, что чем больше у нас замеров какого-либо параметра, тем более равномерной получается кривая распределения его величины, даже когда эта величина случайная, потому что к по-настоящему случайным величинам мы с измерениями не лезем. Поэтому средняя температура по больнице будет всегда примерно одинаковая, а средняя температура двух случайных человек может оказаться и +40°, и +15°, уж как повезёт. Если подумать, то то же самое правило справедливо и для человеческого счастья: если взять двоих, то им может быть очень хорошо, но если взять много, то счастье одного будет уравновешиваться несчастьем кого-то другого. Это тупо статистика, на неё невозможно обижаться. Ты встречаешь одного, встречаешь другого, и рано или поздно ты встретишь того, кто на тебе обожжётся. Я так и обжёгся. Может быть, я удачнее подхожу для этой роли, чем Федя или Лёша. Вообще сейчас нет смысла выяснять, почему это оказался именно я, это как почему у мамы с папой родился ты, а не кто-то другой: потому что так уже произошло и точка. Никакая статистика дальше неприменима, потому как обжечься мне с тобой можно только в одном случае из одного, как родиться, как и всё такое прочее: как поёт группа Кингз, you only live once, то есть живём-то один раз. И моя жизнь теперь включает такой поворот. Обратно его уже не отживёшь.

В школе учили, что в конце должна быть какая-то мораль или вывод. Я тогда напишу так: золотое наше счастливое детство по-настоящему смогло закончиться лишь тогда, когда F.R.A.M. повторил печально известную всем тем, кто поопытнее нас, историю la femme fatale, роковой женщины на заслуживающем лучшей участи корабле.

Да и чёрт с ним со всем, в самом-то деле.

М;, 10/VII/1975




Глава 1

Никому не надо рассказывать, какое-такое необыкновенное чувство щекотало молодые свежие нервы теми полузабытыми вечерами, когда мать с отцом допоздна засиживались вести сердитые кухонные разговоры, а вдоль коридора в ногах под дверью спальни ложился мутный оранжевый луч, в котором начинали дремотный танец пылинки, шерстинки или волосинки — или мелкие дурные плодовые мушки — или это гуляли паутинки стекловидного тела, с самого детства начинающего свою монотонную деградацию — или вставали колом янтарные кристаллики искорок, замерших во встречном потоке фотонов искорок дешёвого электричества — или, может быть, этой последней воздушной дрожью заканчивали своё внутривременье последние крошки усохшего за эти монотонные годы цвета родительских планов и мечт.

Радужный поток родительского гнева пенится в безопасном отдалении от собравшейся под одеялом девочки, роняя ей на сердце брызги невинного восторга. Она давится неслышным хихиканьем и раз за разом, из месяца в месяц даёт себе обещание не вести себя так, когда вырастет. Некрасиво, глупо, суетно, а главное — непонятно. Бесцельно. Никому в общем не нужно.

— Не нуди, Серёж, ладно? Сейчас закончу на спичках расклад… Это брат придумал, называется гадание на руну дня... вот здесь, вроде, легло похоже на букву R. Читаем: значение Райдо — движение, поездка. Видишь? Смотри, как всё складно.

— Типа складно. Но ты лучше вот чего скажи, ты завтра в коляске едешь?

— Почему, на мотоцикле что ли собрались? Это зачем?

— Ну как. Юрка твой с дружбаном, я, ты, Галька, а впятером мы в их «копейке» толкаться не будем, есессна. Мы как договорились: их двое едут, и нас трое. Что ты смотришь? (Пауза). Нет, я не понял, что я опять не так?

— Просто садитесь и езжайте тогда без меня.

— Типа, в смысле, вот ты что сейчас начинаешь? Почему без тебя-то?

— Догадайся. Много радости домой тащить тело с рюкзаками, с ребёнком, с грибами, дома ещё между всем разрываться.

— Да я вообще-то буду за рулём, глупая женщина. А граммулечку на троих употребить, за знакомство — это ж святое священное дело. Арябьев что, своей меры не знает? Не знает меры, скажи?

Папин голос — как жужжащие риффы рок-гитары, мамин — как аккуратный перебор семи нейлоновых струн. Миси соль, релями си, как что-то похожее бормотали пресыщенные древние римляне, возлежа удовлетворёнными тюленями по периметру своих мозаичных термальных бассейнов.

— Аха-ха, Серёжа. Аха-ха.

— Да что я перед тобой распинаюсь; сказал — значит, решил, имею такое право. Ты нам тут не бурчи. Сказано было — святое дело, и не хочешь с коллективом — не одобряем, но и не заставляем. Колхоз, знаешь, дело добровольное... А то давай, оставим Гальку матери, расслабимся, мож, ещё одного попробуем... Вот ты чего так смотришь, чего? Ну чего?.. Ты чего там, чё ты? Чё? Чё ты?.. Чёты. Нечёты. Чечётки. Точечки чечёточники. Чиста Чита, циста честна. Ч/Т/Ц/Т/Ч.

Закружилось, завертелось искристое заглазное марево, со всех сторон окружили чёрные кусты, изумрудные деревья, смолистые хвойные стволы и затрещали под ногами сухие прошлогодние шишки, между которыми в высокой сорной траве порскали два сказочных эльфа: дядя Юра — с чётками, крестом и хвостом — и окутанный грибным ароматом дядя Федя с походной гитарой, видавшей всякие разные вещи.

Петь ни тот, ни другой совершенно не умели, один знал об этом и молчал, а второй — как мог компенсировал недостаток старанием и обаянием, негромко перебирая струны и расслабленно импровизируя на ходу свободный нерифмованный текст.

— Нету в пути драгоценнее ноши, чем мудрость житейская, дороже сокровищ она на чужбине, скромное бедных богатство... Собирался раз буйный Юрий-ярл яством сказочным угостить друзей сотоварищей, засолить-заквасить рыбину салакскую, сделать кушанье ядрёное да сурстрёмное... только что-то вот там пошло не так... И всё-таки, друзья, скажите, что же именно могло тогда произойти? А было вот что (припев, все вместе): а ты ры-ры-чего?-рыгал, а он бле-бле-конечно-вал, меня тошнило и рвало...

Много ли кто из подростков хотел вырасти похожим на родителей? Не такие уж большие проценты. Предельно тесное знакомство с ними оставляет на памяти одну-две черты, которым самые упрямые из нас противостоят потом всю жизнь, засаживает в голову инфернальных понукашку с неодобряшкой, а хочется-то чего — хочется быть похожими на того или другого своего дядю Федю: жить красивой, умной, прямой и понятной жизнью, долго-долго идти сквозь душистый ельник, который не знает ни конца, ни края, ни угнетения человека человеком, которому, как любому другому идеальному месту, и без нас, в общем-то, будет всё так же хорошо.

Хочется с определённого возраста, конечно. Когда, оборвав соответствующие пуповины, ребёнок остаётся сам с собой наголо, оставив на своей совести список неприятных вопросов и тривиальных претензий к окружающему миру.

Помнишь, как купили тебе вместо мороженого гадкий плавленый сырок, которым даже нельзя было плюнуть им под ноги? Разноцветные мелки на день рожденья вместо фломастеров — крайоны, мажущие по краю бумаги скользко, мерзко и бледно? Помнишь, что смешав синий с жёлтым получишь грязную бурду, а не зелёный цвет? Как в поликлинике взрослые обещали, что будет «как комарик укусил», и бессовестно пробили тебе руку стальной и холодной иглой? Дети помнят, а подростки хотя бы помнят, как помнили.

Набравшая лет Галина не смогла и не успела простить Фёдору всего одной простой вещи, единственной горькой обидки, уникального предательского поступка. Затаённого в самом дальнем уголке того самого, на что невозможно не сердиться на взрослых мужчин. Когда умом ты, вроде бы, понимаешь, что это не они же виноваты, а виновата природа, которая так только смогла устроить свои дела, что «на десять девчонок по статистике десять ребят», даже когда их рождается сто шесть на сто с уверенным таким запасом, считай, с гарантией. А вот не тут-то и было. Младший лейтенант Фёдор Богородничий сгорел в 85-м, сгорел в самом буквальном смысле слова на работе в сбитом над далёкими ненавистными горами МИ-8. Покоритель невинных сердец жёг так, что нечего оказалось положить в ящик — ушёл в огонь целиком, как велит начертание Феху.

Сложно оказывается простить обиду идеальному образу из детства, которого в каком-то смысле слова не существует вовсе. С этим надо разбираться, копаться глубоко в себе, а как это делать, когда тебе через полгода 16 лет? С кем?

Примерно к тому же времени Галиной обнаружилось, что даже в интимных фантазиях касательно хождения сквозь ельник сложно быть достаточно одинокой.




Глава 2

Бас группы Битлз был в форме скрипки, у мускулистых пижонов из KINGS — в виде топора. Бас-гитара Виктора существовала то в виде условно пронзённого грифом каплевидного щита, то носовой фигурой драккара, то представлялась сложным переплетением северных узоров, изображающих змеище, гложущее корни мирового дерева. Виктор твёрдо помнил, что 12-й лад — это середина, 24-й — это три четверти, а сквозной гриф — это круто. Звукосниматель — это металлические сердечники с магнитами, помещенные внутрь катушки индуктивности, к нему ещё требуется искать оргстекло, медную проволоку, кленовый брус, сами магниты, тонкий эмалированный провод вместо проволоки, стеклотекстолит, инструмент. Рисовать контуры деки в тетради. Понемногу паять, рассверливать, клеить и узнавать на факультете радиоэлектроники всякие довольно хитрые вещи; навостриться чинить драгоценный катушечный магнитофон складным ножом и резинками от волос и рассадить вокруг него полный каталог записей с оценками и комментариями, обменный фонд, склад запасных пассиков, протирки для головок чтения и записи, бобины с новой плёнкой, схема распайки входа-выхода. К пятому курсу Виктор смог овладеть нетривиальной метаморфозой превращения мафона в усилитель и фузз-примочку для выстраданной своей гитары.

Но вот какое дело. Чем дальше продвигалось дело старика Страдивари, тем реже в голове Виктора крутились бодрые ритмические конструкции, в мыслях о которых он, бывало, засыпал несколько ночей к ряду. Мечты блекли-блекли — и выблекли. Когда мама впервые в жизни уехала к сестре в Ульяновск, проблема встала ребром: после окончательного монтажа инструмента, который у него в итоге приобрёл форму циклопической секиры с подставкой, Виктор с пятницы до субботы провозился с записью материала, на основе которого потом планировал сложить если не полную двенадцатичастную рок-оперу целиком, так хотя бы подготовить две-три убедительных темы для будущих песен. До поздней ночи отчаянно и на последних каплях мальчишеского упрямства пытался выжать из себя хотя бы один достойный мелодический опус, а под утро потерял уже всякую веру в себя как музыканта.

Кому-то дано с рождения, кому-то надо упражняться, а некоторым и упражняться-то бесполезно: все затраченные усилия выйдут дороже предполагаемого результата. Жизнь, боль, неприятие, торг: суета сует.

Семь пальцев из десяти с непривычки адово болели. Гитара надолго отправилась на балкон. А сирень под окном нестерпимо звала на дурацкие подвиги.

Каким-то другим местом Виктор чувствовал, что наконец-то как минимум на несколько суток у него впервые в жизни появилась «свободная хата», а другим местом он не знал, как это использовать с пользой для души и сердца так, чтобы не было потом «мучительно больно за...» во всех смыслах, которые после Островского можно втиснуть в три слова. Классическое желание объять как можно более необъятное столь же классически кололось. Виктор разменял четвёртый десяток и искренне считал, что годы его уже не те, порох в пороховницах сыроват, а пресловутый потолок возможностей опустился так низко, что рукой подать, хоть и летать было по-прежнему страсть как охота.

Мысли о женщинах, мысли трезвые и вместе с тем тревожные, аккуратно рассматривались со всех сторон и откладывались на потом. Потому что женщина на пару дней — это глупая подростковая фантазия и, если призадуматься, просто незакрытый гештальт, который не так-то просто будет взять и закрыть.

Какие-то поползновения в ту сторону у Виктора, конечно, уже случались не раз. Будучи на первом курсе он по часу, по два стоял с первокурсницей Леночкой после лекций в пустом коридоре, бойко комментируя Евтушенко, Ерофеева, Ефремова, журнал «Юность» и прочие литературные новинки. Возможно, каким-то местом ожидалось, что девушка сама начнёт страстно выкладывать перед ним всё, что там у них есть за душою в плане страсти, смелости и инициативы, а уж тогда и наш герой соблаговолит задать жару. Может быть и так, что молодому организму на тот момент просто было достаточно постоять рядом и подержаться за девичью руку. Естественно, Леночка не выдержала такого киселя в отношениях и через месяц ушла стрелять сигарету к какому-то третьекурснику попроще и душевной организации потолще, оставив Виктора начинать понемногу эксперименты с танцами, вечеринками, умеренными дозами алкоголя, понижением планки требовательности и импровизациями разговорного жанра. В прекрасную новогоднюю ночь 79-го он с их помощью набрался смелости потискать — шутки ради — зрелые выпуклости представительницы второго курса, за что был незамедлительно вознаграждён укусом в мякотку между большим и указательным пальцем отважной руки. Теоретическим поискам ответа на вопрос, как же следует жить дальше и понимать такие вот жесты, Виктор тогда посвятил остаток сессии и каникулы, но так ничего для себя толком и не решил.

Когда мужчина даёт себе характеристику, он берёт своего рода обязательства. Предлагает оферту и старательно гарантирует выполнение её условий. Женщина зачастую расценивает то же просто как какое-то словесное украшение, блёстку, брюлик. С попытками завязать отношения была такая же ерунда: когда надо было блефовать, импровизировать и пробовать, Виктор давил из себя по капле лишь такие жесты, во взаимности которых мог быть уверен процентов хотя бы на 80, а лучше — на 85. Разумеется, с противоположной стороны такое выглядело банальной трусостью.

В 20 лет казалось, что надо просто ещё немного подождать. Год, от силы два. До 25 ты был слишком молод для серьезных отношений, а после — оказалось, что не так-то просто выбрать розу из того вороха увядших побегов шиповника тех прекрасных во многих отношениях женщин, кто остались рядом. В мыслях-то ты ещё был среди тех, у кого всё впереди.

Потом вернулись эти глупые сны: скользящий полёт низко-низко над песком, лето, река, финиш, паническое пробужденье. С этим надо было что-то делать, надо.

Виктор был в двух шагах от того, чтобы завести кошку. Кошка является знаком одиночества чаще, чем принято об этом думать. Кошка — это белый флаг, безусловная капитуляция и дешёвый окситоцин для необеспеченных слоёв населения.

Дело даже не в том, что человек всё-таки как ни крути — животное социальное. Дело в том, что это животное однозначно чувствует своим нутром, роевым своим сознанием, что сверхчеловеческой общности, которой он верно служит по факту своего существования, даром не нужны все эти котики; общность живёт в отношениях между людьми и брезгует заходить на территорию связей хозяина с домашним питомцем. Может, в каком-то смысле мы просто для этой общности сами — как котики, которым не положено иметь своих ко-котиков в рамках, так сказать, последовательной иерархической модели. А может — она сама как котик.

Одним словом, в один прекрасный день лета 92-го года Виктор собрал рюкзачок, палатку и двинул на природу как следует ещё раз обо всём подумать в одиночестве, глядя на звенящие комариным писком звёзды. Потому как ежели судьба повернулась к тебе задом, а к лесу передом, то что же ещё остаётся поделать? Рассуждайте чисто логически.

Палатка на берегу протоки оказалась отличным местом для размышлений, но только немного не тех, на которые он рассчитывал. Пусть поначалу момент отхода ко сну и сопровождали ожидаемые грёзы и образы тех, кого он в своё время оценивал не выше трёх или, ладно, пусть четырёх.

И совсем уже перед тем, как патефонная игла сознания сорвалась с канавки в сонную темноту, она успела царапнуть самый глубокий вопрос. Может быть, Вить, там, на песке и травке 75-го осталась твоя настоящая любовь? Может, ты такой дурак, что в жизни ничего другого и не заслужил, кроме запоздалого бессмысленного сожаления о том, что сразу сдал тогда назад, не стал никому ничего доказывать и, честно говоря, просто забоялся вести себя до конца по-мужски, как должен воин и боец, который не ждёт, когда счастье само свалится в брезгливо протянутую руку.

Дурацкая какая-то получается штука тогда эта настоящая любовь.

Здесь надо быстренько отмотать на четверть века обратно — в трепетные дни девятилетнего возраста, когда Витя пробовал первый раз себе представить, как люди сходят с ума. То самое падение личности в безъязыкую пустошь, пропасть своего же организма, в котором вместо твоей драгоценной самости на полных правах собственника поселяется не пойми кто, глупая и некрасивая карикатура. Так это получалось мало похожим на модные незрелые фантазии о непонятных гениях и неповторимых оригиналах, что сумасшествие было определено на ту же полку мальчишеской головы, где располагалась боязнь слепоты и термоядерного конфликта, которые, коль уж пришлось к слову, присутствовали в головах большинства детей 80-х, рано поседевших после просмотра по общественному телевизору по-своему замечательных кинолент «Архив смерти» и «На следующий день».

Куда сходят — понятно. Но как именно?

Отягощённый прожитыми годами легко может представить, как у единой метёлки сознания, приученной всю жизнь учитывать плохо совпадающие друг с другом биологические, социальные и партийные нормы, происходит расщепление на отдельные кустики сбившихся с пути мыслительных процессов, неспевшихся голосов в одной больной голове. Или как на задворках психики наливается тяжёлой сверхценностью кукушонок бредовой идеи. Откуда берутся фобии. Вообразить глюки, самое простое, что приходит на ум — нескладные фантомы, плывущие по жидкому воздуху, как предметы на полотнах сюрреалистов, или поменявшиеся местами со звуками запахи, события, которых никто кроме тебя не наблюдает, шевелящий ворсинами хранитель мировой тайны — ковёр. Ангелы, гении, лучи вселенской гармонии, НЛО и прочий убегающий из-под крышки котелка креатив.

И что делать, когда заметишь, что это уже началось?

К примеру, ты выползаешь из своей палатки часов в девять утра с мыслью, как было бы здорово взять и, без слов и мучений, подстрелить одну птичку — одну, но самую голосистую. С клювиком-штопором, пресловутой звонкой птичьей дрелью. Нехорошие, прямо скажем, мысли, от которых отвлекает только желание слить тормозную жидкость, и голодное комарьё, которому только одного того и надо. Справляешь свои дела, блуждая близоруким взглядом по противоположному берегу. И что ты там видишь?

В данный момент нас, конечно, интересует не столько что видишь ты, сколько что за красоту наблюдает там человек тончайшей душевной организации, оставивший очки в палатке — Мухоловченко Виктор Александрович.

На противоположном берегу, то ли прикрывая, то ли подчёркивая свою наготу фланелевой рубашкой, к воде идёт семнадцатилетняя Надя Читкина. Точно такая, какой она на всю жизнь запомнилась ему летом 75-го.

Come in here, dear boy, have a cigar.

Только на этот раз — уж точно никаких сигар.




Глава 3

Это нам смешно, нам — анекдот, а Виктору смешно не было. Мама приедет, а он её не узнаёт и со стенками разговаривает. А те срывают с себя обои, облизывают губы и совсем не против запрыгнуть голышом в холостяцкую постель. Что, пора вызывать «дурку» или пока подорожника приложим, подождём? Доставать из коробочки очередную дискету с вымученными текстовыми файлами и писать туда всё, как есть, или с хохотом прыгать по квартире под громкую и нервную музыку группы «Субботний саботаж»? Открыть окно или отпереть дверь? Надо было то, надо было сё, но не надо было ни того, ни сего.

И Екатерина Андреевна уехала подозрительно легко, будто бы каждый год оставляла единственного сына один на один с газовой плитой, стиральной машиной и квартплатой. Сварила борща, которого хватило на три полдника и два ужина. Показала, где смахнуть паучьи заросли, чтобы снять показания счётчика. Где в случае ядерной войны перекрывать газ и воду, куда звонить при пожаре и когда потерял ключи. Наказала бывать дома не позже одиннадцати, всегда закрывать форточки, менять бельё не реже раза в месяц (она серьёзно уезжает больше, чем на месяц?) и девок часто не водить.

А вечером того же дня на пороге внезапно нарисовался Радов. И усугубил.

В четыре дня уложились отъезд мамы, явление Надежды и теперь вот Юрий: случайность, совпадение и закономерность. Кажется так называется последовательность маловероятных событий, если все их упорядочить в сторону увеличения маловероятности от «ну, бывает» до «ого, что за хрень вырисовывается». Виктор совершенно однозначно чувствовал, что эти явления что-то объединяет в один аккорд, но вот что именно — никак не получалось сложить в кучку и сообразить.

Но открыв дверь, первым делом он подумал совершенно постороннюю мысль про три возраста мужчины. Следите за её полётом сами: в первом, значится, возрасте мужчина не носит ни бороды, ни усов, ни сколько-нибудь вообще заметных волос. В третьем возрасте — теряет шевелюру и изо всех сил старается не подавать виду, какая же за этим прячется боль. А вот остальные — такие, как Юрий, который находится в самой середине возраста номер два, точно как кончик его рыжего «хвостика» болтается посередине спины, а с передней части лица посередине же свешивается разбойничьего вида козлоборода. Возраст Христа — это вам неспроста!

Или всё-таки Витя сначала подумал, что явление Юрия после Нади — это, некоторым образом, получается полноценное доказательство иллюзорности всякого бытия, которое, как известно, то ли театр, то ли текст для театра, то ли голограмма, то ли проекция-матрица, то ли сон чёрного короля. В этом сне Юрий аккуратно держал авоську с томиком VHS-кассеты в кричащей что-то о пресловутых KINGS обложке и вид имел самый уверенно-вещественный. И несомненно заслуживающий доверия, не смотря на свою широкую улыбку.

— Привет что ли. Я чего вдруг решил зайти-то — в народе говорят, у тебя видак дома. Неплохо, да, вот как раз кассетку посмотрим — фирменная, между прочим. Хром!

— Заходи, конечно, только предупреждаю, у меня пожрать теперь нечего. Мама уехала. Предлагаю пить чай и смеяться.

Пока Витя предлагал чай, Юрий уже перебрал пластинки рядом с проигрывателем и, в общем, чувствовал себя, как дома, будто бы последние полтора десятка лет всё было как и раньше, а никакого аккорда не существовало, даже в воображении.

— А ты изменился, Юрец. Давай вот что сразу уточним, ты там для себя как в итоге решил, Дип Пёпл или Лед Зеппелин? — Виктор в кои-то веки начал разговор с любимого приёма самого Радова, который назывался «на драку собакам».

— У меня были кое-какие дела, вот и изменился. В Камарске, знаешь, своего театрального нет. И я сначала двинулся путями Лёши Ильича — поступать поближе к очагам цивилизации. Не всё, правда, пошло, как планировалось, в общем, неважно уже... А ты неплохую здесь подборочку накопил. Классика. Ну и если брать только классику, тогда, наверное, Саббат. Который у тебя здесь подписан как «Субботний саботаж».

— А по условию задачи? Дип или Лед?

— Я, в общем-то, признаю, что лучше Гилана некоторые вещи никто не споёт никогда. Но если брать музыку в широкой перспективе, тогда Цеппелины. Пёпл вообще слишком долго и неуверенно искали свой...

— И чем же плохо искать стиль?

— Да блин, если тебе это вообще не важно, пусть тогда Пёпл. Если не обращать внимания на всех их проблемы с самоидентификацией, когда сначала музло как у Дорз, как у Пинк Флойда или вообще Битлз. Ага. И потом превращается в Рэйнбоу и уже чуть ли не Блади Саббат. Вот с этим у них неважно, считаю; это не для музыки плохо, Боже упаси, а для собственной артистической цельности.

— Погоди, погоди-ка. Ты, наверное, не будешь возражать, что стержневой этап рок-музыки пришёлся на семидесятые, когда в их середине во всех нами любимых Technical Graffiti зазвучал один и тот же саунд. Потому что общий стиль... родился жанр, хард-рок, как таковой. И если рассмотреть жанр, тогда в общем-то понятно, что ближе всего к его центру будет стоять именно Пёпл. А во-вторых я скажу, что Зеппелин просто не меняли состав, а ведь разные люди играют немного по-разному по определению...

И пока Виктор возился на кухне с чайником, третье распалось на едва понятные отдельные слова: «Саббат», «Дио», «потому что», «гонишь».

— …и в-четвёртых, можно сравнивать по-отдельности, когда, как ты сам говоришь, никто не перепоёт молодого Яна, и остальные, в общем, фигуры весомые, но у Пёпл этих фигур просто больше, причём на кого больше? На самого маэстро Джона Дугласа Лорда. Значит, выводы тут очевидны. Ну, как мне кажется — очевидны, а для тебя нет?

Юрий покачал головой. Возможно, никакой стройной теории насчёт Лорда у него никогда и не было, но была способность сочинять аргументы прямо на ходу, вынимая их пальцами престидижитатора-маньяка прямо из горячего воздуха.

— Здесь всё сложнее, Мух. Во-первых, как ни крути, Гилан не всегда выдаёт шедевры, а иногда он просто поёт так, словно его папа с мамой попросили развлечь родственников из Саратова. Да и сам голос недолго голосился, сам ведь в курсе вещей. И второе, главное, мы ведь оба знаем, что первые Саббаты — это вечная классика, эталон жанра, а к середине семидесятых пошло другое уже совсем музло, и не шлак, положим, но вот уже не то. Главное было сделано именно в первые годы. Они ж с 68-го попёрли — и Саббат, и Пёпл, и Цеппелины. И если сравнивать вклад в продвижение культурной границы, а не исключительно музыкальные какие-то штучки, то Саббаты в 70-м копнули глубже. Так что в этом плане, как я тебе уже сказал и повторю, что вот те Саббаты будут для меня на первом месте, а Цеппелины будут выше Пёплов, потому что они тоже копали как черти проклятые, ни за кем не повторяя. И Пёплы, наверное, практически равновелики Рейнбоу, а Рэйнбоу, как ты ни крути, именно как группа всё-таки уступают Цеппелинам именно по причине бесконечной этой чехарды, поиска своего звука и направления, а не потому, что Дио хуже Оза или Яна. Он, может, лучше. А вообще есть же простой критерий, если ты всё равно не захочешь просто посчитать количество шедевральных вещей в первых альбомах, которые просто говорят сами за себя... ты тогда посмотри на жену Гилана и на жену Плантову посмотри.

— Стоп, Юра, стоп. На самом деле это для разминки был вопрос. Лучше вот что расскажи, ты, говорят, уверовал там, в театральном?

— У Веры вал. У Вали рёв, Мух. Представь, подходят к тебе на улице, чё мол, волосы отрастил, как поп? А ты им — не поп, молодые люди, а божьей милостью диакон. И вопрос снимается, как ни странно, к дьякону ни у кого вопросов нет. Вообще ты весь какой-то ни к селу напряжённый. Перекурить что ли я тебе не даю? — Юрий кивнул в сторону стола, где на углу стояла то ли пепельница, то ли пресс-папье, то ли вообще шайба от какого-то механизма. — Курить, учти, вредно для сосудов мозга и вообще кровообращения в членах.

— Не, ну пепельница же ещё ничего не значит... Паять я, может, пробую. Периодически. Не паял — не мужик, так сказать. Удобно просто класть туда инструмент. И ты от темы-то не уходи.

— Потому что тухляк там в театральном, если честно. Везде, скажешь, тухляк... И то верно. Давай кассету поставим, а я тебе отвечу более развёрнуто, чем в двух словах.

Пока Виктор клацал магнитофоном, всё в тех же своих мыслях, Юрий добавил сахару и зашёл на тему с другой стороны.

— Мне, к слову, самому проще Гилана начинать было слушать, чем Планта. Возможно, Пёплы просто выделяются меньше и привыкать там не к чему. Хотя…

— А вот есть такое мнение, что Саббаты твои, может, и заметнее выделялись, но выделялись выпендрёжем, с самого начала, как маргинальная и сугубо нишевая группа. Демонизм, дешёвые ужастики, альтернативная контркультура, как сейчас в молодёжных журналах пишут. Ты как, согласен?

— Ну, положим, есть такая теория, что каком-то смысле и Роллинг Стоунз — сатанисты, и Битлз — культурная революция своего времени. И что теперь? Маргинальность может быть относительная, а не абсолютная. И это важно. Потому что именно так вся культура в целом и развивается через такое балансирование на краю. Вчера — авангард, завтра — классика… А вообще же тут вот какая тема. Смотри. Если мы уже используем термины конкретной религии, в христианстве демонизм как таковой весь сводится, по сути, к поклонению ложному богу, какому именно — неважно. Либо ты стремишься исполнить волю Христа, либо ты грешишь, потому что против.

Юра развёл ладони, показывая, насколько же эти вещи противоположны. Противоположность получилась длиной около метра.

— …А со времён Элвиса и многих ещё звёзд в роке акцентируется именно личность конкретного исполнителя, его харизма и магнетизм. Ты вспомни, во что превратились одинаковые костюмчики Битлз за десять лет. Ты согласен?

— Ты хочешь сейчас сказать, что классический наш рок — это форма поклонения, а не просто, типа, музыка для танцев?

— Именно так. Специфический ритм, вводящий в транс, есть? Визжащие девки есть? Это только у нас здесь рок стал чем-то элитарным, а там-то всё прямолинейнее, ближе к матери-природе, так сказать. Понимаешь ведь, о чём я?

— Да ну а чего тут не понимать, ты мне сразу скажи, мне сколько теперь свечек надо поставить, чтобы грехи замолить?

— Да ёксель-моксель, я тебе просто объясняю, что сатанизма, в кавычках, в хард-роке не может не быть, потому что он как и всё это суть часть современной христианской культуры. Или пост-христианской, точнее будет сказать. А сатанизм, как мы это понимаем — бунт против основ этой самой культуры.

— Погоди, наоборот же — рок-музыка всегда ей противопоставлялась, по крайней мере, самими церковниками, не так?

— Я говорю о парадигме сейчас, об общей картине, когда с одной стороны — секс, наркотики и рокенролл, а с другой стороны — пристойная цивильная жизнь. У дикарей же и наших древних греков ничего такого нет, там всё вперемешку и всё путём.

— А я понимаю теперь, зачем тебе это всё надо было, Юра. Философствовать ты всегда любил, как те самые греки. Не всегда по делу, конечно.

— Ну а что? Заметь, мы когда Пёпл и Цеппелинов сравниваем, то рано или поздно просто выбираем между Гиланом и Плантом, какой сукин сын круче. Не так важно, какой хороший композитор Лорд или сколько грифов у гитары Пейджа. И я тебе так скажу, в театральный свой я пошёл по той же самой причине.

— Ну да, да, в какой-то момент хочется уже и на визжащих девок посмотреть.

— Суть была немного не в том. Понимаешь, я раньше как думал. Актёр — он вроде рок-звезды, хватает внимание зрителя и сообщает ему какие-то свои вещи, может, интерпретации, как в рупор. Просто такие правила: они приходят принимать, а ты — отдавать. Может, у музыкантов так и есть... хотя, я уже и в этом сомневаюсь, если честно. Короче, была у нас на втором курсе учебная такая постановка, капустник, практически, несколько сценок про Джона Леннона. И один парень — никакого грима не надо, похож на него на все 99%. Ну и что ты думаешь, режиссёр выбрал на роль полную ему противоположность. И тогда до меня дошло, наконец, что ничего актёр своего сказать толком никогда не сможет, потому что постановка — это одни только режиссёрские мысли, так сказать, и ничьи больше. Как понял, так бросил всё.

— Вот это Эзопов язык. Если ты сейчас про себя, то на Леннона-то не особо похож, я считаю. Да и шёл бы тогда сам в режиссёры, в самом деле.

— Смысл теряется с людьми так ненапрямую разговаривать, через испорченный телефон. Один пишет, другой по-своему интерпретирует и говорит третьему это рассказывать со сцены. Причём у каждого свои тараканы, так что в итоге получается… хотя, иногда получается хорошо, что уж. Иногда. Да.

— Юра, ты экстремальный какой-то индивидуалист. Можно подумать, в лесу жил. Распределение ролей в коллективе, специализация — это всё, значит, по-твоему испорченный телефон и точка? Так нельзя.

— Заметь, я исключительно и сугубо про культурный месседж так говорю.

— Нет, а как ты себе представляешь, например, оркестр? Оперу? Один человек же не может писать либретто, сочинять музыку и исполнять все партии всеми голосами. Ну ты чего?

— Оркестр, да. Опера… Я же не говорю, что всё надо делать своими руками «от и до». Просто как бы это объяснить… если можно говорить с людьми напрямую, я хочу напрямую. От своего лица, а не от лица коллектива товарищей. И если ты посмотришь на историю Саббат, то увидишь, что это, считай, у всех такая же точно проблема.

— Ну кто-то, положим, всё-таки должен сидеть на барабанах даже в Саббат?

— Все мы будем сидеть на барабанах, Витя, кто-то раньше, а кто-то позже. Не заставляй меня повторяться. Мы, к сожалению, не в Саббате совсем… так что я просто решил тогда заняться более принципиальными для себя вещами, вот и всё.

Юрий поднял над чашкой палец, то ли показывая на высшие выси, то ли отмечая важность последней своей фразы, а может — важность только тех дел, о которых зашла в ней только что речь. При этом было понятно, что сейчас-таки он говорит серьёзно.

— Философствовать, говоришь, люблю… Так и есть. Только вот чтобы паять, достаточно… ну, я не знаю, чего там тебе достаточно, схемы надо какие-то выучить, электронные штучки собрать, диоды, лампы… или у вас уже сейчас не лампы, наверное.

— Транзисторы и микросхемы.

— Ну вот, да — микросхемы. Но я, скорее, про схему распайки сейчас говорю… в качестве аналогии… то есть, чтобы человеку рассуждать о метафизических вещах, ему надо сначала пополнить свой словарь, ознакомиться, так сказать, с трудами предков и выучить условный язык. Солидная теоретическая база накоплена, понимаешь? Не согласен?

— Я, как педагог, в общем-то, понимаю, что у нас философия доступна либо как история КПСС, либо только как христианство с полковниками. Но вот свечки, позолота, мужики в платьях… этого не понимаю. Мракобесие оно и есть. Тебе, надеюсь, это ещё не кажется само собой, тэкскать, естественной нормой?

Юрий откинулся на спинку стула в защитной стойке философа-отшельника.

— А где сейчас всё нормально-то? На что-то приходится тупо закрывать глаза, конечно. Я вот сейчас так скажу, Мух, что для ответа на некоторые такие твои вопросы надо написать толстые книжки, и не факт ещё, что эти книжки смогут всё разъяснить, а не ещё больше запутать.

— Нет, а двух словах, Юр; мне же просто направление интересно. Иначе у меня впечатление складывается, что ты замутил это дело просто на кураже, как тогда тухлую селёдку пробовал и начал доказывать, что вкус на самом деле интересный, но не каждый поймёт. Помнишь?

— Помнишь. Не отвлекай, я такие интимные вещи объяснять другим между прочим не привык. Вот смотри, есть у нас, если уж начал я про книжки, некая фигура писателя с кудрявой бородой, и пишет тот писатель какой-то там, грубо говоря, толстый и скучный роман. Готовит сюжет, героев придумывает, перебирает варианты, вопросы себе ставит, как вести себя персонажу в той или иной ситуации. Второй, пятый, сто тыщ десятый… дофига много персонажей. И есть черновики, это, по сути, такой метафизический роман, множество всех возможных вариантов текста, в котором описаны вообще все возможные ситуации и коллизии. Сечёшь? На одной странице — шёл человек и повернул направо, на другой — налево, на третьей — не шёл никуда, а сидел дома. И таких черновиков у него — просто завались. Вопрос нашего зрителя из Камарска: сколько «черновиков» может попасть в окончательный «роман»? Точнее, какими свойствами должны обладать «черновики», чтобы их можно было втиснуть туда как можно больше? Или погоди, скажу по-другому. Когда писатель придумывает, он же все варианты сначала разыгрывает «в уме», а потом — на бумаге. И как можно определить, твоя жизнь — это уже роман, ещё черновик или вообще — только прикидки возможного «в уме». И дальше там куча вопросов ещё получается, я ведь сейчас глубоко даже не копаю.

— Бред чёрного короля какой-то, чесслово. А «черновик» у тебя, получается, вроде субъективной реальности с точки зрения героя, то есть, это на самом деле вопрос, сколько вариантов субъективной реальности может существовать в рамках объективной? Интересная, конечно, получается тема. Я думаю, что она сводится к вопросу отличия объективной реальности от симуляции.

— Наверное, Мух. Я пока в общем тебе описываю, с чем приходится работать. Может так, что в одном «черновике» Федька наш с концами в Вальгаллу ушёл, а в другом — мы с ним, а не с тобой будем вести этот самый разговор… и обязательно ли, понимаешь, придётся выбирать для «чистовика» одно из этих двух, вот в чём состоит мой принципиальный вопрос. То есть сущее — это только один вариант или их у Бога может быть два, десять, миллион… И какие выводы дальше можно из этого делать.

— Наука, кстати, давно сделала вывод, что такие вопросы — просто от страха смерти. Ты же сам понимаешь.

— Хех, а ты понимаешь, что вот эти твои слова про страх смерти — это никакой не ответ, а всего-навсего формулировка одного аспекта проблемы. Не ответ, а вопрос! Вот таких вопросов у меня ещё много — а почему покойники отправляются «на тот свет» в Hell или Хель, а слово это у германцев означает «светлый». И чёрта главного называют «светоносным». Вот что за этим стоит, скажи, ты ж умный?

— Ну, не знаю. Умирающий видит свет, может. Нервы, импульсы, там же с аппаратной точки зрения-то…

— Угу, «просвещается». В общем, хочется мне во всём этом разобраться не спеша. Почитать, как раньше об этом думали, а они думали раньше не меньше нашего. Понимаешь, нет? А сейчас давай смотреть кассету, что я, зря её тебе тащил что ли.

— А давай. Знаешь, кстати, откуда видак? Тут тоже ведь целая история про ГКЧП.

Мы эту историю здесь немного сократим, конечно.

Как помните, расцвет видеосалонов второй половины 80-х мало-помалу сошёл на нет, постепенно вытесняемый модой на игровые клубы, MTV и прочими веяниями нервозного конца века и всего тысячелетия. Кассеты и механизмы остались, и умельцы — в частности, среди них был и наш инженер на букву М — нашли новое применение буржуйской видеотехнике, освоив трансляцию видеосигнала в УКВ-диапазоне чуть ниже частот 1-го канала телевидения. В районе 43 мГц, если кому интересно, которые потом при помощи некоторой удачи и сноровки можно было поймать рядовым телеящиком в районе «четвёртой кнопки» или «четырёх часов», так как аппаратура того времени переключала каналы внушительной пластмассовой шайбой кругового селектора, больше подходящей для выбора времени, нежели чего бы то ни было ещё. Некий бойкий одногруппник Виктора, Аркадий Павлов вставал в 5 утра, чтобы каждый день ровно в 7 включать городу и миру запись своей программы «Утренний кофе», которые два-три раза в неделю готовились в самой светлой из доступных тогда аудиторий второго этажа инженерно-педагогического. Утром — новости, мультик и видеоклипы, вечером — ужастик — и день прошёл не зря, на боковую — с чистой совестью.

Тёртые сборники голливудского ширпотреба вновь пошли в дело. Откуда-то была взята сначала в аренду, а потом и выкуплена с потрохами страшненькая, зато действительно японская видеокамера. Вчерашний студент распечатал ворох визиток с логотипом «АКТ: Авторское Камарское Телевидение» и принялся успешно налаживать контакты с наиболее амбициозными нимфами из местной студии детского и подросткового творчества.

Гром не преминул грянуть 19 августа, когда в шесть утра со всех радиоточек страны прозвучало заявление свеженарисовавшегося советского руководства с претензией на монополию СМИ и на строгий контроль над местной нецензурной самодеятельностью в аспекте широкого вещания разнообразных волн. Аркадий Константинович сразу понял, как это касается его и соответствующей карательной машины, и предпринял срочные телодвижения. В утреннем эфире к кофе был подан суетный мужчина в чёрных очках, изложивший краткое видение ситуации-прокламации-демокрации, после чего за последовавший день импровизированная студия была спешно развезена по знакомым и родственникам, таким образом предоставив до сентября Камарску жить по-старому, без наивных телепостановок вообще и утреннего Тома и Джерри в частности. Ну а тот самый ГКЧП был распущен через два дня; конечно, ничего там в советском руководстве уже нельзя было так просто взять и изменить.

— Вот этот концерт как раз после ЧП и записан у нас под Москвой, прикинь? Я туда тоже ездил, поглядеть хоть одним глазком, как черти косматые жару дают... и я так тебе скажу — ничего толком я там и не увидел, с километра-то от сцены. Но вот специфическое чувство быть среди многотысячной толпы, заведённой на что-то одно, его хоть раз в жизни стоит ощутить самому. Представляешь, сколько там было народу? Бешеное море. И все волосатые!

Посмотреть там, конечно, было на что. Сцену метров за 10 от бешеного моря отгородил хлипкий алюминиевый заборчик, усиленный снаружи цепью краснощёких московских милиционеров. Их шеренгу посередине раскалывает своего рода волнорез, идущий от дрожащих чёрных гробиков сценических мониторов до небольшой будки напротив; там установлено основание мачты «летающей камеры» и скрыто увитое кабелями гнездо незримого снаружи дирижёра-звуковика. Несколько первых кассетных минут убыстренные в сотни раз муравьишки-роудишки монтируют каркас, цепляют на него ригеля;, свет, декорации, порталы, баннеры, стойки, сетки и километры медножильной паутины, а привезённые «короли» в это время чуть менее ускоренно знакомятся с порядками и нравами советской столицы. Водка из матрёшки с лицом дяди Горби, маринованные грибочки из банки — и барабанщика выворачивает склизкими соленьями на привычную ко всему землю.

Блевал барабанщик, а неловко было Виктору, но вовсе не по той же причине.

Десять лет назад он школьником выбрасывал из окна провод с банкой на конце, чтобы услышать и, если повезёт, сделать запись музыкантов, которых не существовало в официальном культурном пространстве и которым просто не было предусмотрено места в жизни рядового провинциала, который и Москву-то мог видеть только по чёрно-белому телевизору.

Пять лет назад Витя откладывал понемногу каждую неделю, чтобы раз или два в полгода позволить себе купить бэушный скрипучий винил или поменять на почти новый с доплатой — как повезёт. Надо было знать места и людей, знать цену всякой вещи, а ещё быть готовым уходить огородами от облавы добровольных помощников милиции. Иногда пластинки уходили на обмен и возвращались через год, потеряв половину цены — и почти сразу вставали на полку, потому что лучше иметь старый диск в коллекции, который ещё можно раз-другой в случае чего перенести на магнитную ленту, чем окончательно сорвать дорожку или словить трещину. Таких, к слову, уже стояло «в иконостасе» не один и не два. А что делать, выбросить не поднималась рука, а разменивать святое на мусор — кощунство.

А теперь они дурачатся на экране, и дело даже не в том, что им нельзя вести себя как-то подчёркнуто глупо и по-человечески просто. Непросто у тебя в голове, когда надо поставить знак тождества между бесплотной недосягаемостью семидесятых и земной вещественностью девяностых, мозг скрипит и сопротивляется. Ну нельзя же без какого подвоха просто воткнуть кассету и вот они — как на ладони, гитарист сигает через костёр из строительного мусора, который монтировщики развели недалеко за сценой, среди уснувшего вертолётного поля с мрачными советскими «вертушками», отжившими свой век; на весь экран выскакивает и скалит рот «взрывающаяся голова» талисмана группы с логотипом KING-EYES. И рявкает гитара — и дж-ж-ж, тын-тын-тыдж-ж-ж! Уа-а-а!

— Не знаю, правда или нет, но говорят, что после того, как барабанщик траванулся грибами с водкой, всю еду группе возили спецзаказом из Макдональдса. А потом в Москве буквально через считанные дни открылся первый фастфуд. Пробовал когда-нибудь? Я каждый месяц ходил бы, но там очереди, как в мавзолей, зато никаких мух. Прикинь, Мух?

— Просто энциклопедические знания. Юрон, а ты когда металлистом стал, небось, всех и по имени-отчеству выучил, и дни рожденья запомнил… скажи, как у вас там жизнь среди фанатиков, не опасно? — Виктор неожиданно для себя ушёл в иронию, больше уместную в разговорах продвинутых старшеклассников. Юра парировал кухонной психологией.

— Знаешь, это ведь просто музыка, Мух. Мне в ней эмоциональность какая-то нравится, может, чувствуются готические корни, как наш Ильич по этому загонялся. Руны, арийство — так понятнее, наверное. Но не все кругом такие упёртые, кто просто слушает тяжеляк. Не как ты.

— Что сразу я-то?

— А то самое. Люди обычно понимают, где у человека заканчивается его любимая музыка и всякое такое и начинается состав собственной личности. В смысле, старшие шестнадцати лет.

— То есть фанатик ты, а упрёк почему-то получаю я.

— Не фанатик, а просто интересуюсь, что за люди играют музыку, потому что надо сначала понимать, кто. Не боги нам эти горшки обжигают. А у тебя музыка — идол, религия и философия, как я всегда чувствовал. Ты ж на самом деле считаешь, что и остальные когда слушают — у них экстаз и высшая истина нисходит, так ведь, Вить?

Честно говоря, Виктор уже давно слушал в пол-уха. Во-первых, отвлекшись, наконец, от паники насчёт необъяснимого вторжения минувших дней в жизнь сегодняшнюю, он почувствовал, насколько же рад видеть этого преподобного, священного или как там сукина сына правильно по церковному уставу, даже зная, что Радов легко может снова пропасть с радаров лет на пять. Потому что ничто не заменит настоящего крепкого Юрца тридцати четырёх с половиной лет выдержки, даже если он сходу взялся доказывать тебе очередную высосанную из пальца ерунду просто ради подтверждения реноме. И упрекнуть его не в чем, потому что спровоцировал-то его ты сам, проверяя, не обернулся ли человек подделкой бывшего себя.

Во-вторых, его отвлекала музыка, то тут, то там проглядывающая сквозь грохот, дисторшн, выпендрёж и дуракаваляние профессиональных лоботрясов. Даже когда те играли кусок пафосного советского гимна, стараясь вложить в него достаточно отсебятины. Даже когда вокалист забрался повыше и со словами «But can you do a kingsized mosh?» собрался сигать в ревущие людские волны. И даже в самом конце, когда на гигантской сцене стало очень тесно, потому что постановщики шоу выгнали на неё тягач ракетного комплекса SS-20 «Пионер» и жахнули с него фейерверком, как будто одних «королей» уже было недостаточно — это всё ещё жило в рамках той самой непрерывной рокенрольной традиции и культуры, экспертом по которой считал себя каждый второй молодой человек, родившийся в те времена.

Да было и третье обстоятельство, чего уж там.

— Слушай, я чего-то устал сегодня уже, давай досмотрим, а тебе я потом отвечу по всем пунктам. Голова с утра тяжёлая.

Третьим обстоятельством оказалась одна мысль, точнее сказать, наблюдение. Крепкое, как коньяк, который несколько раз давал Виктору по шарам на известных мероприятиях, обязательных для всякого нормального преподавателя; сильное, как произведение массы на ускорение. Приятное, как запах напалма по утрам.

А действительно, как самому себе ответить, почему ты продолжаешь чуть что — переводить всё в плоскость отношений с классическим роком, который для тебя Царь и Бог. В чём именно здесь состоит принципиальное отличие от нехитрой логики бытового алкоголизма или от Аркашиного кредо «успеть соблазнить как можно больше женщин 20-го века», в котором можно найти очень примитивную правду, или хотя бы простое и понятное биохимическое объяснение, зачем организму это нужно.

Юрец, чертяка, перед тем как слинять с концами в синеющий вечер, умудрился попасть в самую мозоль. Зачем? Почему? И, на сдачу, в чём смысл жизни?

Виктор прошёлся за каким-то делом по квартире, а потом завёл свою IBM-PC-совместимую шарманку и открыл файл дневника. Потому что ни в туалете, ни в спальне готового ответа не находилось.

Утверждение первое: рок-музыка стала Викторовым внутренним стержнем и самоопределением, наравне с понятием «мужчина». Фиксируйте, мужчина, и двигайте дальше, не задерживайте очередь.

Рок как символ свободы. Ну, положим. Хотя вот есть же ещё сексуальная вольница, наркохимическая эзотерика, компьютеры и антикоммунизм — дефицита символов свободы у нас не наблюдается, почему же именно музыка оказалась мёдом намазана, а не перестроечное кино? Вот уж где, казалось бы, хватает того самого духа «теперь всё можности».

Да потому что именно рок понимается как прорывная волна культурного фронта, а не какая-то вторичная по отношению и к жизни, и к искусству вообще кинематографическая чернуха. В которой, может быть, ты просто недостаточно хорошо шаришь, чтобы увидеть там свежие ответы на вечные вопросы, а не бросающийся в глаза эпатаж, как многие в свою очередь видят в роке только сальные волосы, грохот и похоть, а не свежую попытку достучаться до души человека через барабанные перепонки. Потому что искусство такая многоликая штука, которая вообще не может стоять на месте, копая исключительно вширь. Или копая на одном и том же месте вглубь, когда надо копать именно вширь, то есть открывая всё новые новые места, куда можно стучать, где не наросли мозоли опыта и готовых ностальгических реакций. Искусство умеет оставаться молодым — и древнегреческий театр превращается в средневековую живопись, идолы — в кресты, а дореволюционная литература перетекает в голливудский кинематограф. И продолжает жечь по-новой.

По самому краю сознания скользнула тень во фланелевой рубашке; через секунду-другую Виктор сложил одно с другим и застучал по клавиатуре.

«Рок — это кипящая и фертильная культурная передовая вчерашнего дня. Тогда когда сам фронт, где получают пули и медали, похоже, давно ушёл вперёд, и сейчас по площади работают зондеркоманды «королей» и прочих металлистов, а совсем скоро здесь будут пастись коровы, играть в войнушку вооружённые коровьими экскрементами дети и сидеть по лавочкам безногие ветераны, способные только вспоминать и приукрашивать прошедшие героические дни. Я утрирую, но мне как-то надо это записать. Может быть, я сам от пресности тыловой жизни каждый день хожу стрелять по бутылкам, воображая себя среди покрытых шрамами героев.

Где же тогда сейчас идут реальные бои? И, главное, не стал ли я уже староват душой для таких боёв?»




Глава 4

Жизнь не учит нас быть честными, ей достаточно, чтобы у людей худо-бедно совпадали версии происходящего. Неудивительно, что в свои тридцать четыре Виктор в чём-то так и не признался себе до конца; он отмерил себе ещё как минимум столько же и, возможно, именно поэтому пока не раскручивал на полную катушку рефлексии интеллектуальных сил, которые пригодятся потом на будущие подвиги. Версия, впрочем, так себе. Или, ощутив потерю привычной почвы под ногами, он тогда спешно искал хоть какого-то внятного ответа, хотя бы требующей проверки гипотезы, что уже более похоже на правду. А ещё нельзя исключать и чистую случайность, «так само получилось».

Вот как раз о случайности-то и надо сказать несколько слов.

Задним числом мы по привычке ума полагаем каждый свой выбор осознанным и взвешенным, особенно когда этот выбор потом оказывается сколько-нибудь важным, что-нибудь определяющим. Такое объяснение работает, картина мира продолжает демонстрировать, что всё у нас под контролем. Приятные, нужные, но лживые слова, без которых житие становится тяжелее и горше, без которых мир не умещается в скорлупку человеческой головы и предстаёт случайным набором отсутствия любых закономерностей. Это предохранитель, как корочка на недавней ранке: срывать не надо, но ведь под ней так чешется.

Речь даже не о «синдроме утёнка», когда пришедшее в голову первым по умолчанию считается лучшим далее. Виктор сам сравнил музыку с кино — а какие вообще у него и людей его круга были возможности в юные годы заразиться синемафилией? В общем-то никаких, как ничтожны шансы в 16 лет загнаться по далёкому от «культурного фронта» Кобзону, и так же малы — по стерильному Гайдаю. А ещё нужны какие-никакие данные при рождении таланты, которые мы не выбираем. И как Виктор ничего не мог сделать с тем, где и кем родиться, так, по факту, у него не было большого выбора по жизни и дальше, в частности, музыкального вкуса. Не то, чтобы выбора не было совсем никакого, но только это всё-таки был выбор среди относительно доступного, тогда когда расширение рамок этой доступности требовало воистину экспоненциальных усилий.

Эта тема больше, чем казалась вначале, и по-хорошему тут надо делать отступление касательно любви к Родине, которую не выбирают, и которая всегда хуже, чем мы заслуживаем, и далее — о любви к себе самому, которого не выбирают тем более. И не забыть подчеркнуть, что любить Родину и самого себя — нормально, просто надо признать и что никакого выбора в этом вопросе не предусмотрено, даже если ты рано или поздно взбунтуешься и поменяешь свой задрипанный Камарск на Казань или Канзас, а то и пойдёшь дальше — под нож пластического хирурга, ортодокса или сектанта — на самом деле это не будет полноценным выбором с меню настроек и опций, и поэтому-то у него в основании на самом деле не покоится никакой вразумительной причины.

Это всего лишь как выбор как в институтской столовой, включающий разве что опцию «лучше поем дома», но не выбор между столовой, заказом эксклюзивных омаров в шампанском от шеф-повара, или вариант пойти в тренажёрку, или вообще бросить попытки разобраться в еде и бежать на улицу, спасать кошек от собак. Какой выбор вообще-то доступен почти любому свободному и цивилизованному человеку, если верить чужим словам. В каком случае можно подробно ответить, почему ты выбрал кошек, а не омаров. А ведь ещё хотя бы теоретически возможно не ходить в столовку, а «питаться светом» или «жить на батарейках» — варианты, которые не понятно, как получить даже в теории.

К слову говоря, в случае Радова хорошо было видно, что выбирать конфессию тому тоже приходилось особенно не из чего, он об этом знал и признавал без оговорок. Это-то Виктор оценил. Жаль, не успев примерить ситуацию на себя, без чего его позиция так и не ушла далеко от «я олдовый рокер просто потому, что мне нравится быть олдовым рокером», как бы самому ему ни казалось, что он всё разложил прямо-таки по полочкам.

А ещё по Радову было видно, что трепаться на такие околоискусствоведческие темы ему не впервой, и где Витя импровизировал, Радов только разворачивал основной калибр, чтобы жахнуть по слушателю изложением своей вполне сформировавшейся концепции во всей полноте её исторической категоричности.

Судите сами. Пусть и можно сколь угодно долго прикрываться пёстрым веером вкусовщины личных пристрастий, но факт останется там, где его последний раз видели сотни и тысячи ценителей прекрасного по всему миру: факт заключается в том, что в исполнителе нашему брату ценнее прочего оказывается его животная харизма и яркость, способность заражать эмоциями и грубо воздействовать на малоинтеллектуальные области нашего восприятия. Чем тоньше наши вкусы, тем более стыдно признаться себе в безоговорочном триумфе вульгарного, крикливого и нетребовательного к потребителю «драйва», непристойностями которого каждое следующее поколение будет выделяться из серости остывшего пепла предыдущих эпох. И зарычат гитары, и застучат драм-машины, и диджеи выжмут самые отвратительные звуки из обшарпанных старых пластинок.

Как же всё-таки получается, что наше высокое искусство, в основном и отличающее вид человека разумного от прочих животных, только выигрывает, обращаясь к витальности натурального, смачного, нечёсаного примитива низкой природы? Почему Джеймс Браун, Константин Райкин или Гэри Олдман в своём творчестве время от времени надевают маску громкой резвой обезьяны и нам это настолько нравится?

Радов, или кто там за тебя — говори уже, почему.

Искусства — это вовсе не какие-то астральные нити, связующие нас с божественным. Даже можно сказать так: «божественность», которую мы чувствуем во всех наших художествах, морали и прочих высоких чувствах суть рудимент бессознательных парадигм, доставшихся нам в наследство от всех тех обезьяноподобных, что из последних сил надрывались, эволюционируя во что-то пристойное и прямоходящее; в существо, которое листьями, листами, листингом и Листом научилось прикрывать друг от друга свой срам. И каждая буква этого пронесённого сквозь тысячелетия наследства, как водится, написана кровью, пусть мы сейчас немного и не об этом.

Постмодернистская игра смыслов современной поэзии, классическая литература архетипов и краеугольных сюжетов, сплетение десятков инструментальных партий, голосов и сюжетов оперной постановки, хулиганские плевки через забор хип-хоп дуэтов, танец бёдер Элвиса. Всё это успешно прорастает из одного и того же места, а потом в то же место и уходит, чтобы прорасти далее новым упругим витком и, как верно сформулировано выше, жечь по-новой молодые сердца.

Литература в данном аспекте стоит на чуть более высоком витке спирали искусства, нежели музыка. Ведь последняя имеет в своей основе феномен доречевых коммуникаций далёких протолюдей, набор интонаций и шумов, которыми те гоминиды осуществляли свои нехитрые социальные функции. В то время как литература живёт речью и абстрактными идеями, располагающимися на следующей эволюционной ступени.

Танцы и балет, вероятно, следует располагать «ниже», чем музыку — для них вообще не требуется функционирования развитой мозговой коры. А вот место живописи однозначно определить сложнее, но, скорее всего, она будет где-то между литературой и музыкой: развитые млекопитающие скорее станут подвывать какой-нибудь песенке, нежели возьмутся перерисовывать фрагменты того или иного классического рисунка.

«Ниже», конечно, здесь вовсе не подразумевает «хуже».

Впрочем, достаточно на сегодня анализа отвлечённых категорий; оставим скучающим без интересных ролей кухонным философам и другим умникам дальше в своё удовольствие глазеть в такие бездны.




Глава 5

Отец Галины сегодня был особенно не в настроении.

Вот крутишься ты с 7 до 11, да. Каждый, считай, день. Жилы рвёшь, чтобы как у людей. Да? Ну, и чего — а ничего. Зла просто на всех не хватает, вот чего.

Серьёзность какая-то нужна, о работе пора думать, а наивные дочкины чёртики-каракульки даром никому не сдались. Ну так ведь, так оно и есть. А у той в голове — нет там панталыку, черти плясали да кошки жрали, вот что у ней в голове. Потому что пошла в мать, вот почему. И ремня-то такой уже поздно и не потому, что жалко, а жалко потому, что поздно уже, поздно. Позднедец давно. Со всех сторон и им же погоняет.

Уже, вроде, всем соседям давно стало понятно, был ли Серёга Арябьев сколько-нибудь счастлив в браке. Пусть вопрос идёт и ребром, но, считай, вопрос риторический. Тогда поставим его чуть иначе: а был ли он хоть сколько-то счастлив тогда, пятнадцать лет назад, когда их с Надеждой союз мог худо-бедно считаться типовой советской семьёй формулы «М» + «дождалась своё счастье из армии» + «Р». И в какой такой бездонный вселенский кармический к дьяволу унитаз оказались спущены дни, месяцы и годы его старательных потуг быть мужем, отцом и тому подобными героями современного мифа о социальноприемлимых подвигах геракловых столпов общества?

Надежда редко, очень редко когда убегала в мыслях настолько далеко, чтобы начать теряться среди колюще-режущих неприятных вопросов. Да и когда бы? Ещё ведь не решено до конца, как не путать при гадании Манназ с Дагазом, а Турисаз — с Райдо. Зря смеётесь, даже у рунной магии есть своя научно-теоретическая основа. Спросите Надькиного брательника. А с кем сейчас обсуждать такие нюансы, когда видишь его разве что как дурацкую комету, которая пролетает мимо каждые несколько лет?

А ещё есть философская проблема, в какой конкретно момент девушка из прекрасного и желанного создания природы превращается в унылую дави-бабу, немигающую родину-мать, которая не умеет ни радоваться, ни улыбаться, на которую собственный ребёнок уже смотрит с мыслью «только бы не стать такой, когда вырасту», и как было бы здорово увидеть заранее, пока превращение ещё можно осознать и притормозить. Тогда, когда женщина перестаёт искать в мужчине спокойствия и комфорта, защиты и опоры, а начинает искать остроты, пряности и чертовщинки? Или наоборот? Книги — и те не знают ответа.

И ещё вопрос, например, почему всё-таки одни люди читают, например, Михаила Афанасьевича, а другие — чешут свои сальные покровы, и при том и те и другие получают от своего занятия примерно равной величины удовольствие. И если правда равное, то почему одно занятие нам кажется настолько благороднее другого. И какие из этого следуют выводы.

А выводы — это же новые мысли.

Сидящему на подоконнике третьего этажа достаточно одной мысли о наклоне вперёд — и больше нет никаких проблем. Для чего устроено так? Почему именно человеческая жизнь настолько слаба, ведь ни дому, ни окну, ни подоконнику от мысли ничего не будет, сколько ни думай, сколько не бей по ним кулаком. Реальность тверда, а человек в ней — фарфоровое блюдце. Заденешь раз — и в ведро. А уж отношения-то между людьми — они либо питаются твоей волей и энергией, либо разваливаются сами собой, когда перестаёшь уделять им время и силы. Любимый человек, родной, потом привычный, потом хорошо знакомый, известный — и уже потерялась вся близость, уже нет к нему ни интереса, ни влечения — просто живёт вместе с тобой какой-то блеклый родственник по половой линии, цветёт и пахнет, сопит и сморкается, жрёт и гадит.

Если честно, Сергей успел достать абсолютно всех. И как муж, и отец, и далее по списку.

Вот смотри, ты выбираешь себе в мужья именно за личностные достоинства, так? За букет приятных черт, здесь можно и в рифму сказать, а ещё как-то успеваешь оценить его способность вложиться в детей, даже, может, взвесить ценность для общества. Кто ж ещё в том обществе будет заниматься естественным отбором, если не ты. У эволюции нет других глаз и нет других рук.

Потом брак, хотя даже не столько брак, сколько сожительство и быт, его обязательные спутники, только с которыми он и имеет смысл, брак-то, ага, вот они разворачивают его личность к тебе одной конкретной стороной; за этой стороной и бегала, конечно, всё по-честному. И пусть в ней он ничем не лучше других, пусть. Непонятно просто, как так выходит — вместо полной личности ты живёшь потом с одной стороной человека в трениках и ждёшь, когда ж он повернётся снова к лесу задом, а к тебе передом. А он никогда уже не повернётся. Он теперь муж, он теперь отец, это очень здорово и правильно, но он уже — немного не тот он, а понемножку уже какое-то, простите, оно.

А теперь честно, Надюх, как перед Богом, Партией и Дьяволом; давай правду-матку. Выскочила ведь за первого попавшегося, по одной причине — по залёту. Испугалась растить одна, что так же нельзя и такое вот всё. И не о чем тут больше жалеть, отжалела. Сделала выводы. Ты не боец по жизни, не баба-воин, и у тебя нет никакого хитрого плана. Просто не боишься тянуться сквозь колючки к своему счастью — и лучше уж так, чем никак. И точка. И дочка, да.

Надежда Петровна Читкина, которую мы без особой необходимости, но и не без определённых на то оснований готовились некоторое время назад соотнести с бедовой Йерой-Ар, сейчас смотрела на своего суженого сверху вниз, а именно — с подоконника третьего этажа: бестолковая мужнина голова мелькала среди лабиринта кирпичных и железных пеналов авто- мотовладельцев, за годы застроившими всё незанятое пространство между домами и выползшими далее — на чахлый бульвар единственного в ПГТ проспекта имени вездесущего Карлы, на замусоренный пустырь перед оврагами, заступив на полшага на газоны. Промасленное, ржавое и бестолковое царство угнетённого, но не сломленного до конца духа, тупиковая ветвь маскулинности, плоский лабиринт пузатых патриархавров, не могущий сложиться ни в лестницу, ни в пирамиду.

Уже было понятно, видно и слышно, что Серёга несёт с собой не мир, но меч. Но и Надежда была, говоря тем же языком, небезоружна; не потому, что всё ещё не выпускала из рук ножниц, и не потому, что на пределе обонятельных чувств пахла какой-то косметикой для лица, а только потому, что некоторое время назад она закончила некоторое письмо. А за два часа до письма у них с дочерью состоялся очень серьёзный разговор, точнее сказать, третья часть серии серьёзных разговоров неравнодушной матери с подросшей дочерью. И что вы думаете, трёх раз иногда оказывается вполне достаточно.

— Галька?! Галька где, не вижу? Под замок сейчас сажаю, на всё лето. Позорище. Ты слышала, что о ней вообще говорят! Куда она по выходным шурует — ты знала? Не знаешь? А я теперь знаю. Пусть только попробует теперь у меня, дурында великовозрастная. Пусть.

Вот ведь сколько злости живёт в человеке. И чем сам он по устройству проще, одномернее, тем незамутнённее будет эта простецкая злоба к тем, кто попадается под руку. И думать ничего не надо, каждый виновен по умолчанию и по факту тутошнего рождения. Пусть очкастые редкоземельные умники проводят параллели между окрысенностью на мир и недовольством собой в глазах того самого окружающего мира; ведь на что ещё годны умники? Простой человек не отвлекается, простой человек злится в отсутствии сомнения в своей правоте.

Да господи — пущай злится, когда есть хороший повод. Ведь весь день Галя с горящими глазами и её мать ожесточённо, без права на ошибку собирали документы для поступления в колледж и кидали к ним в чемодан какие-то пожитки на первое время: бельё, тряпки, краски, чашку с ложкой, обязательный кипятильник. И то самое письмо. Потому что если что и осталось потерять последней в роду Читкиной на своей малой родине — так это цвета краски мердуа остаток скоротечной молодости, косой арябьевский гараж с дюжиной мясных, не знавших надежд кроликов — до тонны ценнейшего дачного удобрения в год — да перспективу собрать волосы в пучок, забраться в ситцевом халате с ногами на подоконник третьего этажа, да там и остаться. Не так уж много, как ни крути.

— Как же ты задолбал везде, Серёженька. Присядь, дорогой.

Разговор обещал быть трудным. Грязным, сомнительной полезности — пусть даже так, но всё-таки будучи неизбежным и даже, можно сказать, неотвратимым, если верить в какую-то логику и последовательность судьбы. Разговор, короче, противный, как сама жизнь, совсем не какой ту рисует тощая куриная лапа Альгиз.




Глава 6

Середина сентября девяносто второго, ельник на сто тридцать пятом.

Начался тот самый период, оканчивающийся в лучшем случае к концу апреля, когда жителя средней полосы ежедневно преследует желание сменить свою выданную при рождении полосу. Природа тянула-терпела до последнего, не выпустив за три недели ни струйки, ни капли, и вот только сегодня сдала позиции на 12 градусов северной маеты; ты заснул вроде как летом, пусть и бабьим, а встал уже посреди пожелтевшего шелеста осени, неспроста называемого «упадничеством» или как-то похоже на языке вероятного противника. И накатил, конечно, а как тут, скажите, не накатить?

Да и разве ж это называется «накатил» — последний раз Серёга накатывал на 10 лет свадьбы, а было это 6 лет и 2 месяца тому назад. Уж что было, то было; но если по чесноку, то все последние 16 он успешно держался — потому что, вроде, было ради чего — а последний месяц... не было причины не накатить. Стакан или два портвейна, всего-то, тю — потом просто достал хорошо известную пол-литровую норму Рябиновки, нарубил закуси, сел на свой «Урал Тэ», надавил на газ и поехал куда-то, куда глядят глаза, куда зовёт шепотливая душа и как тёмный компас смотрит стрелка родного бессознательного чегой-та.

Пешие прогулки Серёга не любил, от них в голову лезли зудящие, неприятные мысли, которые потом носились туда-сюда в поисках выхода, как случайно попавшие под крышу шалые зимние воробьи. Езда — другое дело. Только не всякая езда — настоящая; на «жигулях» или другой легковушке можно втопить педаль как следует, но рано или поздно забываешь про свою скорость, просто зашевелившийся сам по себе мир легонько накатывается в твою сторону каруселью столбов и деревьев, а ты здесь как бы и ни при чём. Смотришь через стекло, будто убаюкивающий телевизор. Другое дело мотоцикл — с ним у тебя реальная езда-ездулина.

Иногда единственный способ показать людям, насколько ты хорош, состоит в том, чтобы оставить их без себя. Дети, например, всегда изобретают для себя такой трюк самостоятельно, а более прямолинейные мужские существа лишь время от времени догадываются убегать, чтобы потом искали, потому что это с одной стороны кажется слишком «по-бабски», а с другой — в эту игру несложно и втянуться, так сказать, войти во вкус.

Нашёл в комоде жены какой-то моток волос в пакете, потом прочухал — это коса Гулькина. От шеи до пояса. Налегке в город поехала, не по-людски: без проводов, без отцовского благословения, уж точно не присев на дорожку, как принято.

Как было не накатить-то, скажите?

Одна была в жизни радость у человека. Так связалась с городскими, повадилась уезжать из дому на ночь — а там разве кто будет следить за приличиями, ложатся вповалку парни с девками в одних палатках. А на уме у них известно что, секрет не велик — плавали, знаем, запомнили смачное шестнадцатилетство во всех его брызжущих соком деталях. Горячее время, без якорей и тормозов.

И ещё, пока не всплыла эта тема, закроем вопрос насчёт медового лосьона для лица. Раз и навсегда. Никогда нам уже не узнать, куда с полки перед зеркалом делся цельный флакон и чью кожу лица он потом увлажнил. Или оказался бракован и, наоборот, иссушил. Может быть и так, может и сяк, информация исчезла. Нету больше данных. Только догадки, предположения, чистые глаза и презумпция невиновности. Добавить полстакана воды, взболтать, резко употребить, будто делаешь себе харакири, забыть. Чувствовать недолгую радость и тепло.

Иногда очень надо тепла. А кругом осень, и вся вселенная пропахла жухлым осенним листом.

Серёга нашёл съезд с трассы и заглушил, наконец, уральскую тарахтелку.

Покойно-то как кругом.

Кругом одни сосны, многие обросли бесполезными трутовиками и вешенками с северной стороны — и недолгая тишина на все четыре стороны, пока уши не включились обратно, не зарокотали усталые кроны, не зашкворчала под ногами хвоя, веточки и шишки, пока нет ни птичьего писка, ни редкого эха спешащих мимо машин, пока не потянуло на пьяные откровенничания с собственной косой тенью. Но потом, потом, не сейчас.

Лес под ветром шевелится целой массой, как единое существо.

Из режущего глаз синего лоскута сквозь шевелящиеся разветвленья мигает солнце, не зная, кого ему любить в пустом безлюдном лесу.

Минута, которая так и тянется паутинной нитью, пока в голове тихо. Нет нужды шевелиться, можно просто сидеть и смотреть молча, сквозь себя, сквозь деревья, сквозь рваные и смятые потасканные пятнистые облака.

И такой высокий момент прерывает необходимость зайти в кусты по одному неотложному делу.

И вот стоило человеку только отойти от щебёнки на несколько шагов, буквально — рукой подать — как глянь, какая-то там девчонка страшненькая за подлеском сидит и глазами хлопает: морг, морг, будто совсем без мозгов. То ли местная какая пришла с бодуна по грибы и заблудилась, то ли отбилась от группы кривоногая городская туристка. А здесь вообще-то не курорт, особенно когда солнце уходит. Что зенки лупить, не знаешь с какой стороны дорога — так ищи, меня вот спроси.

Застегнулся и пошёл узнавать, что случилось, мол, подброшу до вокзала, если что. Ну да, больше всех надо, а как прикажете, наплевать? У ней тоже дом есть, там дочь дожидаются, может, тоже она одна у них.

И как чёрта увидела, ей-бо…

* * *

Она всегда знала, что рано или поздно это произойдёт. Что когда-нибудь останется совсем одна, как перст, что высунется из-за подлеска огромное тело, которое сначала чуешь носом, а только потом видишь глазами, наставит на неё ствол и свершит беспощадную мужицкую месть. Знала тем, куда едят, и тем, на чём сидят; знала и вжимала голову в плечи, или замирала в асане коровьей морды, или наудачу скрещивала худые куролапые пальцы с просвечивающими голубыми полосками — и в том знании тоже было довольно печали. Да, она обречена бежать. Акула вот тоже обречена бежать. Потому что так устроена природа, что и хищнику, и жертве некогда думать о жизни — надо скакать, мчаться, гнать изо всей мочи, срезая углы и нарушая правила в надежде, что повезёт.

Что такое жизнь, если не движение, если не боль, если не бег?

Бежать от этого мира можно достаточно долго, если постоянно менять направление. Потому что на прямой и на дальней мир быстрее и выносливее кого угодно. А она сколько уже никуда не сворачивала с протоптанной сюда колеи, заигралась, и вот — спряталась от проблем в лесу. Тише воды, ниже травы. Подстилка, асана, спокойствие, выдох-вдох.

Включается индийская сила: горластый ум пробует понизить плохо смазанные обороты мысли, убрать собственный визг, чтобы услышать, что же всё это время беспрерывно шепчет ему тело, бормочет подсознание, попискивает розоватый рептильный мозг, словом, широко вещает всякая небезголосая животная человеческая природа. Может быть, у них уже готовы ответы.

Представляешь себя саженцем. И тощенькие ноги-палочки разветвляются тремя корнями, тянут их вниз, протекают сквозь почвы и глины, чтобы коснуться тёмного, покойного, сокрытого в глубине сырой земли. Родничок невидимыми оленьими рожками заглядывает в яркий просвет между облаками, откуда капля за каплей сбегает на его антенну высокоэнергетический заряд, собираясь внутри тела в горячую красную точку около пупка, в шар, который жар.

И жар саркастически так спрашивает, для чего же именно тебе нужны были эти эльфийские игры, вот на самом-то деле. Отвечай.

Что поделать, я и отвечаю.

Уфф. Где же лежат подходящие слова…

На самом деле меня не тянет на подростков в том смысле, о котором я сама первое время думала и, фигурально, пугалась собственной тени. А я думала и пугалась, и даже как-то пыталась бороться. Читала Фрейда. Ходила ненакрашенная на танцы. Ходила накрашенная и ходила пьяненькая, насколько могла себе позволить. Ходила раз или два, насколько не могла.

Попадаются среди них всякие экземпляры, конечно, и с влажными глазами среди россыпи прыщей, с первыми чахлыми усиками, которые как ослик за морковкой побегут за любой на сантиметр приподнятой юбкой. Смешные мальчики с влажными ладошками, а среди них и смешные краснощёкие девочки, которые выглядят так, будто с минуты на минуту закатят глаза от гормонального всплеска и медленно осядут, да не абы как, а навзничь.

Да сразу от таких устаёшь, стискиваешь зубы. Хотя, что уж там греха таить, не обязательно в первую минуту, и даже в первый час не всегда, но устаёшь обязательно — давит их запах, вожделение, скотский вид, как атмосферный столб на психику давит, дёргает за нервы, как марионетку. Просто выбешивает, если честно, неизбежное падение с платонической высоты. Как смотреть на собачью свадьбу посреди дороги из-за которой стоит движение. Или как добиваться чего-то важного у пьяни, которая едва себя на ногах держит, хватает за руки, нечленораздельно мямлит, аурой своей заражает пропитой; с таким нельзя играть по правилам, у него в голове сейчас места хватает на одно правило — не блевануть, и вот так же у обычного подростка стучит в висках потребность отдать природе должное и желательно сегодня же.

Но ведь почему-то влечёт именно к подросткам — как тянет пса на собственный конфуз. Сейчас объясню, попробую.

В основной своей массе подросток — это существо с телом взрослого и мозгами ребёнка, но встречаются и отклонения в обе стороны; кто не видел студентов с телом ребёнка и развитые формы с мозгом курицы, ну а меня в смысле влечения интересует комбинация «тело ребёнка, взрослый ум», которая пусть будет одна на тысячу раз, большего и не надо.

Телесному уделяется столько внимания по одной причине: телесность у них полностью отражает состояние ума, когда много гормона и много алкоголя означают одинаково мало интеллекта. Все эти подростки — самые настоящие наркоманы, так устроено природой и ничего с этим поделать нельзя. Да и не надо, на самом-то деле.

Нам несложно сделать вывод, что по большому счёту и вся сверх-идея клуба ролевых игр Александры Юрьевны в итоге состояла в отсеивании из фонтана вечной молодости специфического склада персон, которые имели шанс не наплевать ей в душу, а, фигурально выражаясь, дёрнуть раз-другой за тамошние серебряные струны; заметно перетянутые и звенящие на тон выше, как можно добавить исключительно для точности картины, потому что убедительно сыграть на них обычному мужчине — да даже бы и женщине с толстыми взрослыми пальцами — до сих пор так и не удалось. Иначе зачем бы тогда были нужны такие сложности с конспирацией, в самом-то деле.

Но не будем ради красного словца ставить Александре диагнозов. Хотя бы потому что не чувствуем себя в достаточной степени психологами, как мы никогда не чувствуем себя стоматологами, когда просто шуршим по зубам щёткой. Да и ни к чему вообще лишние ярлыки.

Первой порочной страстью Александры Юрьевны случилось быть пятнадцатилетнему эфебу Константину, подавившему свою пубертатность не столько развитым не по годам интеллектом, сколько банальной инфантильностью, которая тем не менее не помешала струне Александры отчётливо звенеть в тишине коридоров колледжа. Константин сводил с ума сходством с мраморным Давидом Микеланджело и подкупал способностью не жуя принимать внутрь всё, что сказано любимым преподавателем. Разумеется, между ними не было ничего такого. Разумеется во сне Александра спала и контролировала себя куда хуже, и наблюдала в видениях лишние кости Константина во всех достойных инструмента скульптора живописных подробностях; справедливости ради надо подчеркнуть — наблюдение порождало исключительно благоговение эстетического толка, а не циркуляцию соков или ещё какие позывы к реализации женских начал, как у любой другой на её месте.

Процессу взросления удалось приземлить большеглазое наваждение Александры примерно за полгода, оставив не бог-весть какое приятное послевкусие. Она уже настроилась ловить косые взгляды коллег, когда Костя посмотрит на всё новым, испорченным взрослым взглядом и распространится об их играх сначала среди студентов, а потом и далее. Но нет, Косте махом просто перестало быть интересным всё двусмысленное «эльфийское» прошлое, когда половой интерес проснулся, потянулся и обнаружил вокруг сотни зовуще виляющих бёдрами неоприходованных сверстниц. А места в его симпатичной голове, к счастью, всегда хватало лишь на что-нибудь одно.

Вторым был задумчивый очкарик Максим со второго курса, с ним всё получилось прямо-таки наоборот. Его невозможно было увидеть хоть во сне, хоть на пляже без джинсов и рубашки с длинным рукавом, но зато когда его угрюмая натура успела чуть подтаять, он оказался на удивление интересным и нетривиальным собеседником на самые разные темы. Максим не старался изо всех сил уесть собеседника чтобы доказать свою правоту, но и не заглядывал тебе в клювик, как неспособный ни к рефлексии, ни к критике Костя; он вёл себя как нормальный башковитый мужчина, с единственной поправкой на отрицание возможности каких-либо с ним отношений. Он любил и Толкиена, и Гоголя, и действительно забавно читал их вслух, пусть с дикцией ещё предстояло работать и работать, и даже что-то пробовал писать сам.

Глядя на его сутулую спину Александра как-то раз так глубоко задумалась о разнице в возрасте и как была бы рада такому сыну, если бы не невозможность родить того сразу полноценным человеком вместо съёжившейся личинки будущего себя, что вернувшись домой больше часу скрипела авторучкой и наскрипела Максиму пространное письмо в стиле русских классиков. Три тетрадных разворота долгое время хранились у неё в столе, пока куда-то не сгинули. Страшного в том ничего не было, ведь даже если бы они и попали на глаза самому адресату, тот вряд ли узнал бы себя или заметил что-то знакомое в литературном опусе, построенном в форме неестественного диалога между древнегреческими гимнастами.

Максим в одночасье потерял девственность с какой-то своей одногодкой, не умеющей когда надо держать язык за зубами, а колени — вместе, прямо в соседней палатке, по стечению обстоятельств, в паре метров от спального места Александры Юрьевны, которая тогда уснула лицом на мокром. Хотя, конечно, адекватной реакцией это не назвать, всё-таки после него продолжения общения уже никакого не последовало. Продолжение — то есть всё-таки какие-то отношения, если честно называть вещи своими именами — существовало в той же онтологической категории, что и рождённые взрослыми дети, а в реальности это было разве что однонаправленное «отношение». Впрочем, у людей каждый день случаются вещи и похуже.

Третьей страстью Александры оказалась Галя. И в самой компактной форме, зная о первой и второй, её можно было бы описать убийственно точной формулой «1+2=3».

Галька влёгкую обыграла все эльфийские игры, которые для оправдания своего места в жизни выдумала Александра. И та наконец-таки краем глаза заметила кровавых демонов своего внутреннего Зигмунда, не успев как следует испугаться сразу, а испугалась тогда, когда почувствовала себя «на крючке».

Речь совсем не о плотских желаниях — хватит уже чуть что о них вспоминать, ничего особенно ужасного нет ни в самих плотских желаниях, ни даже в нашей перед ними слабости. И речь не об «ответственности за тех, кого приручили». Александре Юрьевне судьба тем летом приготовила узнать сладкий вкус готовности впасть в безнадёжную зависимость от другого человека. И лето сменилось осенью, и Александра как какая-нибудь сопливая Сашка заметалась в тихой панике, снова и снова пугаясь теней, кнутов и пряников в собственной голове.

Человек, к слову, довольно часто проходит путь от незрелой инфантильности до параноидальной инфантильности, принимая это за взросление.

Слава индийским богам, что все фортели Александры каким-то образом были до поры списаны Галей на специфику преподавательской работы в период каникул.




Глава 7

В то самое лихое время, когда мать-Эсесесерица, попробовав по классической алкогольной схеме непонижения градуса Гласность, Ускорение и Перестройку — и ГКЧП, добавим мы вслед нашим викингам в штатском и будем совершенно правы, особенно тот самый ГКЧП — стала заметно пошатываться на своих глиняных ногах перед тем, как растрескаться и развалиться на полтора десятка государств разной степени независимости, КВИР — это, на наши деньги, Камарский Высший Инженерно-Радиотехнический (техникум) — вступил в свою пору экспериментов, приспосабливаясь существовать дальше в ставшей заметно более скользкой и текучей социальной среде. Крупных новшеств в итоге там появилось два. Введение коммерческих потоков, на которых любой исключённых за неуспеваемость студент или абитуриент мог попробовать поймать свою удачу за хвост во второй раз, и введение подготовительной ступени колледжа, ступить на которую приглашались старшеклассники средней школы, таким образом, чуть ранее попадающие в жернова семилетки непрерывного специального образования, которую ещё несколько лет спустя реформы привели к Болонской системе бакалавриата и магистратуры, нам, впрочем, сейчас малоинтересной. Благодаря этой приступке попасть в колледж было реально уже в 16, причём одно время это был двойной прыжок из восьмого в десятый. Одной такой прыгуньей стала Читкина Галина Сергеевна, 1976-го года рождения.

На подготовительную ступень девушек поступало примерно вдвое меньше, чем юношей, а после четвертого курса состав студентов был похож больше на православную семинарию, чем на светский институт. Как большинство современниц, Галю такое устраивало на все 100%.

Средний балл табеля не ниже 4,5. Вступительный экспресс-диктант. Алгоритмическая программа на птичьем языке, которая с грехом пополам пищит от страха, но рисует пиксельный круг. Голубиная лапка перевёрнутой руны Альгиз в уголке тетради специально для Александры Юрьевны, которая могла бы смотреть из приёмной комиссии и чуть менее формально, да чего уж там.

Потом сюрприз — лицом и фишкой колледжа оказалась вовсе не авторская методика преподавания литературы. По факту всё обучение было построено вокруг подготовки молодых специалистов факультета радиоэлектроники и автоматики и, как выяснилось позднее, отправки большей части из них в страны победившего капитализма, где способность писать код оплачивалась в самой стабильной на свете валюте.

Сакральным алтарным пространством факультета электроники КВИР был компьютерный класс, в котором молодой замдекана фортраном, фокалом и факапом вколачивал в головы студентов проповеди основ компьютерной грамотности. На неуклюжем волапюке того времени алтарь именовался «куветэ». Если найдётся нездоровый человек, кому интересно знать всё на свете, напоминаем: КУВТ равняется двадцати АРМУ, которых разве что по инвентарной описи 20, а по факту — около 15 шт., плюс боярско-преподавателькое АРМП. Иначе говоря, это было скованное одной цепью множество произведённых где-то под Москвой суровых чёрных кирпичей БК-0010, спаренных с не менее суровыми телевизорами марки «Рекорд», плюс даже внешне уже похожий на серьёзный иностранный компьютер ДВК-2 МШ, он же «Девка Машка». Персоналки с полноценной периферией и ценой двух новых «жигулей», уместившихся внутри просторного стального корпуса размером с чемодан, фрязинский алфавитно-цифровой дисплей которой можно было бы сравнить на вставший на ножки плод связи микроволновки с осциллографом. Её клавиатура, не разработавшаяся, ещё не шелестящая тупым шамканьем, как бредущие вокруг мокрых могил макабрические детские скелетики, задевающие шершавой костью о кость на холодном ноябрьском ветру. Но уже без зубного стука цокающих ударов пластика о пластик мембранной клавиатуры, а щёлкающие внутренней пружинкой высокие серые кнопочки с приятным ходом в несколько миллиметров, тикающие за одно нажатие два-три раза: в момент срабатывания контакта, при выжимании кнопки до конца с ударом об упор и при отскакивании её обратно в свободную позицию. Шпингалеты на окошке, выглядывающем на десяток лет в будущее. Эхо шагов подступающего 21-го века.

Липкий стук плёночных кнопок «бэкашек», стрекотание механики клавиш широкой ДВК, глухой стук появившихся через несколько лет jcukenов зеленоглазых йамах, шелест мягких растоптанных студенческих клавиатур PC/XT и скрип учительских PC/AT, стократно протёртых от налипающей человечьей грязи. Щелчки запирающего механизма дисковода на 5’25”, шорохи моторчика, треск и постукивание считывающей головки — реликтовые звуки прошлого века, похожие и на стук железнодорожных колёс, и на обрыв листа плотной бумаги, и на шарканье платяной щётки. Клацанье первых угловатых мышек, которым надо регулярно протирать крохотные колёсики датчиков поворота стального яичка внутри, их стучащие прыжки туда-сюда по столешнице и по резиновому коврику, расслаивающемся на нижнем углу.

Когда у студента практика, в ушах стоит равномерный негромкий гул шёпота и пересвистывания клавиатур. Когда студент сбрасывает маску ученика и играется, из-за двери класса доносится угрожающий шум непогоды — короткие тремоло кнопок, как удары тяжёлых грозовых капель в окно, цыканье и шарканье затюканных мышек, а в воздухе над ними висит едкий туман особенных жаргонных реплик. Играющий студент выражает эмоции на специальном языке, бестолковый и бессвязный гомон которого представляет собой непереработанный до конца продукт раздражения областей речевого центра непрекращающейся моторикой пальцев, подскочившим адреналиновым фоном и шальными перескоками внимания от игровых условностей в машинный класс и обратно. Колоритно, чувственно, невразумительно. Студент лопочет, как непроснувшийся школьник, поднявшийся посреди ночи в туалет, только громче, роняет в воздух понятные ему одному фразы, фыркает и злится, усыпив-загрузив часть своего мозга как развязавший язык пенсионер вечером перед ящиком теленовостей. Иногда у одного монитора таких по двое-трое, глаза и щёки нездорово рдеют, с ресниц срываются дрожащие капли.

Студент, которому пора освобождать нагретое место, отговорками и прочими вороватыми повадками напоминает кота, стащившего из мусорки куриную лапу. Здоровый аппетит контролирует четвероногого тем же макаром, что застрявшая в студенческой голове игрушка не пускает молодого человека отвести глаза от монитора. Если приглядеться, коту тоже немного стыдно за своё поведение, но кот объективно слабее лапы. А студент слабее игры в том смысле, что его светлому разумному началу случается лишь с заметным усилием соглашаться на возвращение из пиксельного зазеркалья.

Да что там какой-то студент.

Подкупить психику взрослого человека ничуть не сложнее — капля вознаграждения ценится в 35 лет дороже просто потому, что встречается в жизни реже, чем в 15, а сила, воля и внутренние стержни тут вообще ни при чём. Нет, конечно, если уж вспомнили о них, то признаем — стержни удерживают от сиюминутного в пользу долговременного. Безусловно. Но это если есть такое долговременное, с которым можно сравнивать. Можно отказаться от стакана алкоголя ради свежей головы и бодрой печени на следующее утро. Можно отказаться от интрижки на пару часов в пользу счастливой семейной жизни. А ради чего человеку отказывать себе в полутора часах зарубы на компе, если у него всё хорошо и со свежестью головы и отсутствием семейной жизни?

Вы скажете, что любому разумному существу очевидна разница между полнокровием объективной реальностью и спусканием в унитаз своего внимания посредством дорогой западной электроники. Скажете и пойдёте себе смотреть какой-нибудь кинофильм с цифрой в названии, а может быть и того пуще — сериальчик. Ситкомчик. Вот как вам таким что-то объяснять скупыми словами — идите, смотрите, читайте и считайте дальше, что есть какая-то принципиальная разница в том, чем щекотать свои сморщенные базальные ядра, дорогие интеллектуалы. Ваша позиция удобна, понятна и недорога.

Заместитель декана имел возможность вкушать пряный дым компьютерных развлечений по два-три часа едва ли не каждый день, гоняя зернистые спрайты и чётко отстукивая всем известные комбо — вниз-назад-лоукик-повтор или если и более затейливые, то столь же шаблонные паттерны — иными словами, сбрасывая стресс от осознания уютной безлюдности тупика своей, в общем-то, уже состоявшейся жизни. В которой до сих пор зияла пустота на месте, на которое не смогли претендовать ни музыкальная сцена, ни сумасшествие, ни крепкая любовная перипетия. Встал, позавтракал, прочёл лекции, кружки там, отчётность, то-сё, немножко попаял или попрограммировал, послушал свой так и не ставший до конца популярным хард-рок, сварил пельменей, упал в койку. Повтор.

У заместителя были крепкие роговые очки и глаза неопределённого цвета. И начавшие редеть тёмные волосы, сползающие с макушки на щёки, как у певцов на обложках старых пластинок, и странно скошенные внутрь передние зубы, и плохо проглаженные рубашки в полоску и клетку, которые он, скорее всего даже не утюжил, а просто так вешал сушиться на плечики раз или два в месяц. И фамилия у него была смешная, скорее украинская, чем великоросская.

Короче говоря, после той истории с общежитием, Гале оставалось либо идти кланяться этому замдекану в ножки, либо собирать вещи и топать на вокзал. Вот ей и пришлось. А той истории с общежитием вообще не должно было случиться никогда, если бы Александра Юрьевна вела себя как Галя успела привыкнуть за лето, а не как заурядный среднестатистический преподаватель. Ведь среднестатистических преподавателей хватает и без неё, ну верно же? Верно.

На одну комнату коллежской общаги приходилось 4 иногородних студента, а на другую комнату — 3 студентки: Галя, Валя и простая русская девушка Рузанна по фамилии Кариньян, которую все звали либо Кариной, либо вообще Яном, причём безо всякой оглядки на едва вылупляющуюся за океанами гендерфлюидность, а за глаза — ну и за дела — Янью-пианью. Один раз она смогла на спор заточить сковороду жареной картошки, приготовленную на троих, да и в других отношениях была девушка не промах, не выполнив своими белыми рученьками самостоятельно ни одной курсовой работы за все пять лет.

Проблемы у нас началось как раз из-за одной такой работы.

Авторская методика преподавания литературы, которая уже упоминалось выше, помимо всего прочего подразумевала тренировку обращения с так называемым текстовым процессором, как в то время почтительно именовали программку-редактор «Лексикон». Сочинение должно быть сохранено в файл с условным именем и расширением txt и скопировано на сетевой диск преподавательской машины. Практическим занятиям в компьютерном классе отведено четыре дня в неделю; своё сочинение на свободную тему Галя настучала за один долгий вечер, посвятив его вопросу, волнующему каждого подростка.




НОВАЯ КОНЦЕПЦИЯ ПОЛА

Читкина Г., гр.92А

В настоящее время проблема определения пола является не просто важным элементом человеческих отношений, но фундаментом, на котором они возводятся. Само понятие пола, по сути, оказывает влияние на все аспекты нашей культуры, начиная от грамматики языка и заканчивая политическими правами выделенных категорий лиц.

Существует множество пониманий и определений человеческого пола. Проблему можно рассматривать с биологической точки зрения, как варианты хромосомного набора, с анатомической позиции наличия различающихся органов и так далее, заканчивая констатацией выбора той или иной социальной роли «по факту поведения»: кто ведёт себя в рамках традиционного мужского клише пусть называется мужчиной, а кто по-женски — женщиной. Но сначала скажем несколько слов о двузначности самого свойства пола.

Из курса философии нам известно понятие «дихотомии», в частном случае родственное понятию «бинарной величины» из курса математической логики или даже философскому понятию «дуализма». В наших рассуждениях мы будем использовать вульгарное или бытовое значение этого слова, имея в виду наличие двух противоположностей пола: мужской и женской.

Важно понимать разницу между дихотомией наличия двух сущностей и дихотомией величины сущности, её наличия или отсутствия. Например, философский дуализм говорит о сущностях «материи» и «сознания», то есть относится к типу 1. А дихотомия холод-тепло понятия «температуры» относится к типу 2, потому что холод — это «тепло наоборот», а материя — это не «сознание наоборот», а новое понятие. Если мы попробуем это нарисовать, то дуализм 2 будет похож на одномерную шкалу, а дуализм 1 — на плоскость в двух перпендикулярных координатах.

Это рассуждение подводит нас к следующему вопросу, как нам понимать пол: по типу 1 или по типу 2.

Сейчас мы привыкли отталкиваться от биологической точки зрения на этот вопрос, которая, в свою очередь, сводится к отличию типов половых хромосом, X и Y. И это подталкивает нас считать, что мужской пол так же «перпендикулярен» женскому, как одна половая хромосома альтернативна другой половой хромосоме. Значит, получается тип 2? Как бы странно ни прозвучало, скорее всего, на деле это совсем не так.

Известно, что мужчина — это мутант женщины. Половая хромосома изначально имела единственный вариант — Х — из которого впоследствии появился отдельный тип Y-хромосомы. Не удивительно. что человеческий зародыш «по умолчанию» тоже имеет женский вид, о чём говорит присутствие у особей любого пола нефункциональных и совершенно не нужных мужской особи атрофированных молочных желёз, и развивается по женскому типу, если не получает гормональные команды перестраиваться в мужчину тем же самым гормоном тестостерона, который отвечает также и за агрессивное поведение. Можно сказать, что у человека есть единственная «агрессивностероновая» шкала, крайние положения на которой соответствуют чисто женскому и чисто мужскому поведению и роду.

Рассмотрим, соответствует ли такая теоретическая шкала практически наблюдаемому положению дел.

Аргумент 1: понятие красоты на Востоке.

В разных культурах мира, особенно в странах Азии, хорошо заметна тенденция, согласно которой под идеалом человеческой красоты понимается полудетский образ очень молодой девушки. Представителям нашей, европейской культуры их представление мужской красоты выглядит чересчур женоподобным, но, возможно, что и наша любовь к крупным глазам или волосам ниже спины может казаться им проявлением инфантилизма. Или подтверждением мысли, о которой говорилось выше: противопоставление мужского и женского выглядит как маскулинизация при передвижении по шкале времени: от красивой девочки-ребёнка до некрасивой мужеподобной женщины-старухи.

Аргумент 2: античная сексуальная культура.

Из работ историков и произведений античных авторов известно о практике, имевшей место в Древней Греции, когда взрослый мужчина имел в качестве партнёров как женщин, так и молодых юношей. Сложно не заметить, что в таком случае обществом, из которого выросла вся современная западная цивилизация, проводилась параллель между взрослением и переходом из женского в мужской статус.

Аргумент 3: привлекательность агрессивной женщины в глазах обычной.

Сейчас стало возможным без предрассудков говорить о нестандартном сексуальном поведении современного человека. Если об однополой связи между мужчинами мы уже упомянули, то сейчас должны сказать и о женских союзах. Из литературы, посвящённой соответствующему вопросу, нам известно, что типичной парой такого рода является «фем» и «буч», а вовсе не симметричные отношения двух одинаково ориентированных людей. Что возвращает нас к трактовке понятия пола и гендерной ориентации по единой шкале «маскулинности», о которой и шла речь ранее.

Упомянув эту тему, мы должны сказать пару слов и о допустимости той или иной формы сексуального поведения вообще. И здесь важно обратить внимание, как пассивная его форма всегда будет считаться немужской, то есть неприемлемой для мужчины, осуждаемой обществом, а активная — недопустимой для женщины. Все мы знаем, какими обидными словами называется то и другое: начинающимися на букву «п» и на «ш».

Таким образом, в свете вышесказанного мы можем считать, что наша точка зрения имеет право на существование. Но какой здесь следует вывод? Какой можно привести пример применения такого подхода, такого воззрения в нашей повседневной жизни?

Вспомним на минуту о человеческом зрении. Наличие не одного, а двух глаз даёт нам возможность видеть трёхмерную картину пространства вместо его одномерной проекции на плоскость органа зрения. Далее, в нашем глазу находится не одна, а две дихотомичные по логике своей работы системы цветовосприятия. Одна из них, «красно-зелёная» шкала, скорее всего имеет отношение к оценке зрелости овощей и фруктов, а вторая, «сине-жёлтая», соотносится с естественным освещением оранжевой звезды в голубой атмосфере планеты Земля. И благодаря наличию всего двух своих рецепторов каждый здоровый человек может воспринимать полный цветовой спектр из миллионов оттенков тона.

Конечно, никто находящийся в здравом уме не будет призывать отказаться от дихотомии «мужской-женский». Но представим себе, насколько более полной была бы наша картина, введи мы в неё всего лишь вторую систему оценки человеческой сексуальности, основанной на шкале «пассивность-агрессия». Сколько нового о самих себе мы откроем, выйдя из её привычной одномерной чёрно-белой картины.

Конец ознакомительного фрагмента.

За свой опус Галя получила от брата-аспиранта «пять» по технике работы с вычислительной техникой и «четыре с минусом» в спину за содержание от любимого преподавателя литературы, после чего с изменившимся лицом пошла к себе на этаж убиваться и плакаться. Как преданная казачка, как побитая собачка.

Далее — в телеграфном стиле, сжато.

На следующий день колледж тут и там восхищённо полнился разговорами о внутренней красоте двери в комнату иногородних девиц, на которой в аккурат хватило места на ростовой «портрет пьяной лисы в шкуре Александры Юрьевны», выполненный Галиной в развязной гуашевой манере, чтобы вы могли представить, Марка Шагала.

Вечером на этаж к фреске изволила подняться без лифта, на своих варикозных двоих полная подозрений стокилограммовая матрона-комендант и дела у Читкиной пошли как-то совсем под откос. Человек та была неплохой, но старой закалки. Очень старой. Галине дали максимум 24 часа, чтобы купить и поставить новую дверь, или Галина забирает свои манатки отсюда ко всем чертям. И это с момента порчи двери проблемы сугубо индейцев, а не шерифа или коменданта.

Реальных вариантов, на самом деле, было целых три: либо махнуть рукой на техникум-колледж и чапать на вокзал; на билет домой и мороженку остатка стипухи хватало точно как раз. Если ехать стыдно, то можно попробовать проскользнуть ночью в спальню матроны, чтобы подушкой навсегда прервать богатырский её храп, постаравшись не оставить следов. Ну и в-третьих, у Гали ещё оставалось недоставленное письмо, которому ничто уже не мешало вмешаться в однозначно проигрышный расклад сил.

Но и с письмом, конечно, тоже надо торопиться, а не сидеть распускать нюни.




Глава 8

Спустя 24 часа Галя сидела на своём чемоданчике и перебирала в голове синонимы слова «дура», чтобы не замёрзнуть совсем. Поймать такого востребованного на работе человека после лекций она не успела, сама виновата, хорошо хотя бы, что смогла выбить из аспирантов его домашний адрес. Но и там его не оказалось. Галина вернулась в общагу, собрала вещи и сказала себе, что вокзал никуда не денется, а шансы профуканы ещё не все. Стрельнула сигарету и села ждать у подъезда, где не было даже скамейки для покалеченных бабушек. Голодная и злая на всё.

Ещё через час Мухоловченко Виктор Александрович, тот самый заместитель декана КВИР и руководитель какой-то там кафедры, вежливо предложил ей собрать сопельки и пересесть с чемодана на более подходящие поверхности, коль пришла, а она и пересела, потому что хоть оказаться на диване замдекана и смотрелось немного двусмысленно, жизнь уже успела научить Гальку не быковать и не отказываться от малейших уступок судьбы.

За окном уже стали видны звёзды, а Галя сидела на диване, стараясь не плакать от осознания собственной никчёмности.

Виктор Александрович, ваш ход.

Виктор по жизни ругался редко и слова «неадекватный» для выражения всего своего отрицательного отношения к тем или иным вещам ему обычно хватало. Пока он читал письмо, слово раз за разом относилось к автору, той самой Наутиз.

Если задуматься, мы считаем человека адекватным тогда, когда он ведёт себя объяснимо и предсказуемо; то есть как своего рода вода, которая принимает форму окружающих причин и условий согласно нашему представлению об окружающих причинах и условиях. Пусть даже мы не знаем всех этих условий, даже тогда можно как-то грубо предсказать поведение той самой «воды». Беда тут заключается в другом.

Рано или поздно людская адекватность начинает подмениваться их способностью ко взаимозаменяемости, вот в чём загвоздка — нечто плохое и античеловечное по своей сути становится для нас хорошим. И зря мы потом поём свои песни про «пластмассовый мир», если сначала сами выбираем людей по их способности быть удобными для предсказаний.

Это не теоретический парадокс, действительно именно так и происходит, и приятно адекватный человек оказывается легко заменим на любого другого соседнего адеквата, аналогично оценивающего окружающее в рамках общей культурной парадигмы и соблюдающего единые наши правила игры, которые совершенно естественным образом заставляют нас втекать в свои социальные роли. Прожив достаточно времени — и 34 года здесь более чем — несложно заметить, как исходная, недавно застывшая «ледяная форма» вступившего в жизнь человека снова оплавляется, становясь подобной своему месту в жизни. Если бы не внешность и наследственная память, смогли бы мы вообще соотнести аморфных скользких взрослых с их угловатой молодой формой? Мы и так-то не сильны в оценке разницы между «ледяной» и «водяным», почти всегда путая «водяные» качества человека, присущие ему от природы, с «ледяными» следствиями его осознанного выбора. А ведь это совсем не одно и то же, и «вода» во всех нас, в общем, одна и та же, и вся ценность наших личностей — в хрупкой твёрдости, которая не выводится однозначно из простейших уравнений животного поведения.

Да, не надо брать своих слов назад, Надя своё заслужила. И сейчас она наверняка стала более адекватной, конечно, да и сам Витя стал адекватнее с тех пор, и именно по этой же самой причине мир вокруг становится всё более картонным на вкус. Всё вокруг суть наших рук дело в гораздо большей степени, чем нам удобно считать. И это тоже. Не на кого здесь жаловаться, братцы, вот ведь какая получается засада.

Подытожим.

На руках есть два письма, как две дымящиеся гильзы, которым самое место в музее «схроники», которой-то и на свете давно нету. А есть на свете Галя, которая сидит у тебя в соседней комнате на диване, и ей сейчас получается 16 лет. И ведь нет ничего проще, чем выбросить листочки в мусор, выставить девчонку на мороз и сказать себе, что не будешь вешать себе на шею чужие проблемы. Но нет, это теперь будут наши общие проблемы, не потому, что внезапно потянуло на общечеловеческие ценности, а жизнь ведь такая штука: живи сам и не забывай давать жить другим. Только так.

И здесь не надо ни на секунду забывать, что ещё существует мама, которой ничего не надо даже пытаться объяснить, потому что она женщина — и либо как всегда «проголосует сердцем», то бишь примет Галю как данность, либо не примет никак. И вот тогда и будем думать, что делать дальше, потому что не убьёт же она до смерти свою кровиночку, которую взрастила трудом и любовью? Им вообще тяжелее приходится в этой жизни, даже объяснение сочинили себе, которое фактом наличия конкретной ответственной стороны лишний раз показывает, почему всё так и будет продолжаться дальше — «этот мир придуман мужчинами». У мужчин же к женщине претензий нет.

Одно непонятно, Галина-то насколько сама в курсе, какую заварила кашу на ровном месте?

Виктор допил остывший кофе, переваривая принятое только что решение. Когда он вернулся в гостиную зафиксировать новое положение дел вслух, Галя уже спала, завалившись на подлокотник дивана. Витя потупил ещё немного и принёс одеяло, аккуратно переложил холодные тощие ноги с пола на сиденье и потушил в комнате свет.

Вот так просто на диване Екатерины Андреевны поселился новый квартирант. Поселился удачно и, стало быть, надолго.




Глава 9

День за днём, крупинка за крупинкой — так и прошёл год, за ним второй, третий — и следом просыпалось ещё немножко. Подходил к концу век; у человека, который обозначается руной М, ровно как и у любых других цивилизованных персон появилась возможность заходить на сайт — всем давно известно, что человек человеку volk — и читать, что же происходит вокруг да около, отпечатки чьих профилей остались запечатлены во влажном бетоне камарских виртуальных аллей. Так не будем же тянуть кота за хвост, заглянем на огонёк.

Как в любом другом, в этом списке первым неизбежно будет стоять Авдотьин Алексей Ильич, российский историк, сейчас проживающий в городе Москва. Если есть желание узнать о его биографии подробнее — а почему бы и нет, торопиться ведь нам некуда — не поленитесь следовать по гиперссылке далее, где на странице принятого в те времена за стандарт цвета самой дешёвой туалетной бумаги «из Набережных Челнов» хранится персональное виртуальное досье. Знаете ли вы, что в промежутках между четырьмя своими экспедициями на Арал, за Урал и Байкал Алексей успел накропать книжку «Русские готы Поволжья»? А вот гляди ж ты — без малого четыре сотни страниц, офсет, мягкий переплёт. Если пошерстить ссылки далее, на экране откроется не какая-нибудь ожидаемая кладбищенского вида рок-энциклопедия, а дотошное исследование сармато-готского русогенеза замшелых веков нашей эры; как положено хорошей книжке, с картинками узоров крайне провокационного по нынешним временам вида, географическими картами и обильными дедукциями.

А что там в самом КВИР-техникуме? Имеем терпение и листаем ниже, где попадаются другие уже знакомые имена и фамилии.

Угадайте, какой фортель выкинула Лютова Александра Юрьевна. Неожиданно для всех взяла паузу в карьере авторского преподавания литературы и отбыла с концами в направлении влажных погод Индостана. Между скупых строк читается, что в произошедшем как-то замешан незнакомец-мужчина, а то, быть может, и того пуще — знакомец-женщина или другой какой недоэльфиец камарского разлива. Нам того тем более не известно и не будем гадать впустую, ведь если кто о том не знает, тому и знать-то вряд ли следует. Прощайте, Александра Юрьевна, лечите свои душевные раны на родине карри, шахмат и поклонения вечноплодотворному хоботу, и знайте, что сияющей коллежской диадеме преподавательского состава некем заменить свой утерянный розовый бриллиант.

Понятно Александра Юрьевна, но даже у кареглазого недоразумения там имеется своя страничка. Из неё следует, что Кариньян Р.Е. по прозвищу «Янь» давно побросала всех без исключения своих кавалеров умирать от переизбытка неразделённых чувств, а сама умотала прочь из постылой поволжской провинции на покорение зелёной Ирландии. Прикреплены фото Рузанны количеством около дюжины, на некоторых из них можно разглядеть детали и фрагменты произведений современного искусства, при помощи которых осуществляется означенный небыстрый процесс. На ваши возможные сомнения в достаточности её скромных талантов есть один ответ: талант проявляется в человеке именно в форме способности идти к своей цели, а не как готовое умение делать те или иные вещи убедительно лучше других. А кто будет утверждать, что Яня не умеет переть напролом к своей цели невзирая ни на чьи сомнения, тот просто никогда не вставал у неё на пути.

Практически все «волчьи досье» похожи одно на другое: первые две-три создал сам Виктор Александрович, просто копируя и правя исходный код персональных страничек с зарубежных сайтов, а сайтов тогда было не сказать, чтобы много и вид у них был далёк от удовлетворения нашего пресыщенного теперешнего вкуса. Сотни других намолотили его студенты во время практических и курсовых, пока среди них не стали время от времени попадаться документы, выглядящие и строже и красивее других. Это была работа Галины Читкиной, известной с другой стороны мониторов по прозвищу «Чикенесса, самочка дизайнера».

Тем временем объём документов на всех двух сайтах, существовавших у единственного в городе интернет-монополиста, продолжал расти естественным путём, и на голом энтузиазме выезжать уже было стыдно. Так что с 1996-го Галина официально принята на вебдизайнерскую работу под ответственность и руководство Виктора Мухоловченко, одним из первых в городе сообразившего, что такого рода специалист в хозяйстве всегда пригодится, но взять готового в ближайшее время будет неоткуда. Следовательно, надо его растить самим.

Самодельное великолепие сайтов и зародилось в наших краях сразу после того, как через город пролегла интернет-магистраль Москва-Оренбург, а на третьем этаже техникума стеной мутного бутылочно-зелёного стекла огородился от слепого блуждания простых смертных угол «Информационно-аналитического центра КАМАР.ИНЕТ».

Угол — подразумеваем «центр» — составлен из четырёх закутков, в первом из которых, от входа направо, размещалось 4 рабочих компьютера, принтер, сканер, колонки и не знающий сна и покою усилитель. Во втором — столик, шкаф с книгами, посудой и одеждой, электрический чайник, диван-лежанка и серверная стойка. А через коридорчик от этих двух — бухгалтерия с приёмной; туда нам не надо.

Что же нам сейчас на самом деле надо — это не кружку питательного бульона консоме, кресло-качалку или верного пса в ноги — нет, в первую очередь сейчас стоило бы ознакомиться с краткой предысторией, как наша странная пара дошла до такой прекрасной жизни.




Глава 10

В ту ночь тогда, несколько лет назад, Виктор долго не мог заснуть; даже с какой-то стати будучи практически уверенным, что ещё будет достаточно времени сочинить вразумительное объяснение, почему в квартире поселилась неизвестная никому ранее школьница, или же просто аккуратно приукрасить для сторонних ушей ту грубую правду, которая пока известна только двум. Голова у него в ту ночь болела по совсем приземлённым, бытовым вопросам.

Во-первых, Галине нужно выделить своё постельное бельё. В смысле, не своё отдавать, а достать новое. Или не нужно и это пустые фантазии, потому что ничего такого не пригодится и пригодиться не может? Кто б дал подсказку начинающему девушководу-импровизатору. Потом, если ничего из дому пропадать не начнёт, через недельку сделаем дубликат ключей, это через два квартала, рядом с остановкой. А вот что важно — с утра не забыть позвонить её матери, чтобы зафиксировать новый формат наших отношений, так сказать, без дураков, официально. И уже от результатов этого разговора и отталкиваться в построении дальнейших планов, в поступках и объяснениях. Обязательно надо позвонить.

Часа через четыре после того, как сон смежил Викторовы беспокойные вежды, от желания посетить туалет проснулась Галя.

Едва рассвело, да и то — по-осеннему, наполовину; на улице делать было нечего, на кухне — шаром покати. Поставила чайник, нашла в холодильнике кильку для бутерброда — вот и весь завтрак. Переоделась, пока суть да дело, в спортивные штаны и майку. На часах стояло без нескольких минут семь: слишком много, чтобы прилечь, и ещё маловато, чтобы отправляться на пары. Достала из куртки сигарету и вышла на лоджию, где сохло бельё, очень кстати стояла почерневшая и непонятно чем запачканная пепельница, а почти всё остальное место рядом с мини-верстаком занимал какой-то варварский контрабас с электронными накладками. Всё тут не как у людей, как обязательно сказал бы отец.

Курение занимает только руки, а надо сейчас занять голову и как следует обо всём подумать. Куда она ввязалась с этим письмом, божечки мои…

Слышала раньше краем уха про давнишнее знакомство Виктора Александровича с дядей Юрой и матерью, видимо, был перед ней какой-то старый должок или всё просто по дружбе, тут более-менее ясно и подвоха ждать не следует. То есть, в том смысле, например, что расплачиваться натурой за жильё меня тут никто заставлять не будет. Да и кому такая красавица нужна, если честно, ты корону-то сними и в зеркало на себя внимательно посмотри.

Галя потушила окурок, сердито зыркнула на выглянувшую на соседний балкон бабку с лейкой и вернулась в комнату. А вот нужна. Отцу нужна. Позвоню — приедет и всех на место поставит. Попробуйте только начать руки на меня распускать и всё такое прочее. А за жильё я могу посуду мыть, прибрать этот холостяцкий бомжатник могу — возьму и рубашку поглажу прямо сейчас, как добрая фея, чисто по своей доброй воле. Вообще, конечно, не хватает вам дома женской руки, Виктор Александрович, давно было заметно. И невесту уже подбирать пора. Потому что у городских одно и то же на уме, пока найдёшь приличную — не один год пробежит, а Вы уже не мальчик совсем, а солидный мужчина под сорок. Если вы с мамой одного возраста, конечно, а как иначе-то. И кольца до сих пор не носите, я специально смотрела.

Галине было в хорошем смысле слова 16-с-половиной; ещё помните, какими восхитительно решаемыми тогда кажутся ежедневные проблемы? А если и не решаемыми в лоб, тогда хотя бы безопасно откладываемыми на потом.

Через полчаса она ещё раз переоделась, привела себя в порядок и вообще собралась в кулачок. Совсем скоро из соседней комнаты ритмично затренькало: бездушный будильник поднял Виктора, собрал и с размаху швырнул в наступивший четверг, где его уже поджидали новые заботы и друзья.

— Доброе утро, Виктор Александрович. Мне, значит, можно будет пока у вас остаться? Я Ваши вещи погладила, чтобы не мялись на балконе. А сейчас мне уже скоро пора на пары, я собираюсь, ладно?

— Привет, Галь. Да, я так понимаю, мы какое-то время вместе поживём, так что оставляй сумку в гостиной. Вечером обсудим не торопясь, что и как вырисовывается, перспективы близкие и дальние.

— Хорошо, я тогда побегу и вернусь вечером. Спасибо.

— Давай, до вечера.

Виктор закрыл за Галей, отметив незримое присутствие наблюдателя за глазком соседской двери. На него отвлекаться не будем. На данный момент времени гораздо важнее, что девушка, оказывается, курит. Да и вообще, в текущем уравнении всё ещё слишком много разного рода неизвестных величин и переменных, надо брать в руки вилы и разгребать их по принятому ранее плану.

Вот чёрт, а телефона-то он взять так и не взял. Хотя, днём раньше, днём позже… да и как теперь разговаривать с Надеждой, признаться, Виктор совершенно не представлял. Той ведь сейчас должно быть тридцать шесть, вместо девятнадцати, то есть не так уж много общего с человеком из его мутных воспоминаний, обида на которого всё-таки не выветрилась окончательно. И, следовательно, не одна только обида, а некоторые другие чувства тоже. Вот только неясно, к кому их теперь прикладывать.

Что такое мусор и что такое грязь? Грязью мы, к примеру, называем почву, которая оказалась на проезжей части, налипла на подошвы или испортила лицо. Да тут бесполезно перечислять — решительно что угодно может превратиться в мусор и грязь, если потеряет свою функцию и окажется не на своём месте; на столе лежат пуговица и карандаш, которые в кастрюле с кашей перестанут быть пуговицей и карандашом, а станут мусором в еде. Выпавшие зубы становятся мусором в еде. Даже сам Виктор, упади тот в машину колбасного цеха, спустя недолгое время станет мусором в еде. Что тогда делать с любовью, которая осталась лежать в дальних закромах твоей души, чувак-человек, если прошло столько времени, что уже не стало тех самых людей, которые распалили это чувство, ни прежней её, ни тогдашнего тебя? Превращать любовь в мусор и грязь — грешновато, как теперь должен говорить Радов, чтобы сойти за своего. Но не отвлекаемся и на Радова.

Сколько вины за прошлое надо оставлять от себя старых, когда все вокруг уже понимают, что мы стали новыми? Если так и не поняла, в чём была твоя вина — тогда всю. Остаёшься на второй срок исправлять оценки, будешь потом благодарна за второй шанс.

Стоп, куда-то мысль пошла не туда и не вовремя.

Надо бы сейчас ещё раз перечитать письмо, пока от него ещё не выветрился приторно-медовый запах. Она же рассчитывала сказать что-то этим дурацким запахом. Наверняка.



Здравствуй, Виктор.

Спасибо, что взялся прочитать, даже догадываясь, что это не просто записка, а просьба, причём не какой-то пустяк. Я не знаю, помнишь ты меня или нет, а если помнишь — то хранишь в памяти только хорошее или не только, все те обиды и разочарования, какими полно первое твоё письмо, которое лежало у меня целую жизнь — полных 17 лет. Я его возвращаю, чтобы ты как следует вспомнил — и, может быть, напрасно, может быть у меня теперь просто ничего не останется в доказательство, что между нами успело что-то произойти. Но разве нам будут нужны какие-то доказательства, когда главное совсем не в этом.

Ты спросишь, в чём?

Мне очень жаль, что нет возможности спокойно поговорить об этом с глазу на глаз. Я не могу ради такого поехать к тебе в Камарск, и не потому, что не пустят семейные дела — знаешь, люди, пережившие развод, потом до конца дней переживают только о том, что не сделали этого шага раньше… У меня нет никакого права вторгаться собой в твою жизнь без какой-то острой необходимости, не смотря на то, что ты сейчас уже читаешь и сердишься. Поэтому я буду просто говорить, надеясь, что ты услышишь. Ты всегда умел слушать, даже когда сердился. Откуда я знаю? Неважно. Просто знаю.

Больше всех мне жаль Галю, которая ещё совсем ребёнок, чтобы пережить сначала катастрофу родительских отношений, а потом ещё и это. Если есть какая-то возможность сказать ей всю правду позже — прошу, постарайся дать ей какую-то паузу и время встать на ноги. Гале наверняка сейчас нужна помощь и просто внимание. Но решать, насколько это тебя касается, конечно, только тебе самому, когда прочитаешь до конца, в чём же дело.

Моя семейная жизнь фактически началась в первых числах июля 1975 года. Я пишу со всеми подробностями, потому что доверяю тебе, Витя, потому что больше мне некому такое доверить. Другие будут против меня: ведь я не была хорошей невестой, ты знаешь это сам. И Галя поэтому родилась на месяц раньше положенного ей по всем традициям срока, 4 марта 76-го. И у новорожденной девочки не было недоношенности или каких-то других отклонений. Потому что на самом деле никакой недоношенной она и не была, и ты знаешь, по какой причине. И знаю я, знала всегда.

Ты наверняка уже два раза посчитал дни, проверил и сделал такие выводы, какие счёл нужным сделать. Тебя уже не переубедить. Знаю, что у тебя есть мнение, а мне нечего добавить к уже написанному, да теперь и незачем. Иногда чувствую себя виноватой в том, что мне часто нечего сказать людям ничего, кроме «привета»; сейчас я тоже чувствую себя виноватой, и это правильно, но уж лучше бы я просто мучалась, не зная, что ещё написать… Прости, что доставляю с Галей новые проблемы, прости, что я всегда была настолько слабой и глупой. Прости.

Надежда Ч.



Виктор, конечно, и посчитал, и сопоставил, и далеко не одни только даты, о которых писала Надежда. В сложившейся ситуации ему отчётливо виделась незримая Юрецкая рукадлань, в чьём стиле со школьных лет была организация двусмысленных ситуаций, розыгрышей и прочее сводничество, именно его горячий след совершенно однозначно сейчас связывал дом Мухоловченко с домом Читкиной. Одно было непонятно, каким образом православный интриган смог месяцев раньше организовать променад девушки-купальщицы в двух шагах от палатки Виктора, а если это всё-таки не было его рук делом — то как же удачно, как уместно совпало одно с другим и с третьим. Удобно, когда Бог играет на твоей стороне, что уж там говорить. Но всё-таки давайте оставим Радова в покое, не о нём сейчас речь.

А как вообще к Надежде попало письмо? Хотите — стреляйте, но Виктор не помнил; совершенно вылетело из головы, каким образом успел его передать, никогда не зная, где живёт предмет его недолгих воздыханий. Наверное, они потом где-то пересекались, и одну копию он вручил, а вторую оставил для себя, точнее, для истории. «Почитаем на пенсии, хотя бы поржём», по давнишней формулировке, которая уже настолько прекрасна, что к ней нечего добавить.

Как же давно это было, в самом-то деле, ровно полжизни тому назад.




Глава 11

После лекций Галя завернула в общагу. Помогла прибить на дверь фанерку, которая на время должна была замаскировать от подслеповатой комендантши уже ставшую легендарной роспись, а потом упросила Валентину красиво уложить ей волосы и дать на день-другой «счастливые туфельки», которые вообще-то полагалось надевать только на экзамен. Либо девушке в заграничных туфлях среднестатистически начислялось дополнительных полбалла, либо той было проще переживать возможные неудачные оценки — кто их разберёт. Туфли были красивые — это да.

У Мухоловченко она появилась в районе девяти вечера. Виктор Александрович, открывая дверь, выглядел собранным и напряжённым, как первокурсник. На кухне помимо него присутствовала незнакомая женщина весьма забальзаковского возраста.

— Заходи, Галь. Познакомьтесь: это моя мама, Екатерина Андреевна. Мама только что приехала, специально чтобы на нас посмотреть.

— Проходите, Галенька, не стесняйтесь. Я мама Витина, давайте попьём чай все вместе, с печеньем из Ульяновска. Расскажете чего-нибудь о себе, а то из Вити клещами слова не вытянешь, всё от матери в секрете держит, а Вы, я вижу, не такая совсем?

Галя заранее пожалела обо всём, что скажет, но дело было вечером, делать было нечего. Пожалуйста, пристегните ремни, следующая станция — Гестапово.

— Скажите, Вы сейчас где работаете или, может быть, учитесь? Отец у Витеньки был инженером, на электростанции, вот он в отца и пошёл, в колледж после школы поступил, на электронику, да там и остался до сих пор. Теперь железками компьютерными занимается, ну да Вы это сами уже тысячу лет знаете, что я Вам рассказываю, правда?

— Мама, пожалуйста, не дави на человека, она едва зашла. Дай посидеть спокойно хоть минуту. Галя, держи чай. Пей.

— Я тоже из колледжа, Екатерина Андреевна, мне программирование интересно, компьютерные технологии. Сейчас там самые востребованные профессии. Вкусное какое печенье, с орехом?

— С грецким орехом, специально для вас привезла, сразу как узнала, что у нас такие замечательные гости, так и собралась своими глазами посмотреть. Витя же никогда домой девушек не приводил, я уже волноваться начала, что с ним не так. В его возрасте давно пора женатым ходить, правда, Галенька?

Екатерина Андреевна была сама любезность и раскрепощённость. Виктор сидел с виноватым видом и уже не верил, что удастся повернуть разговор на нейтральные темы, хотя понимал, что так они очень скоро договорятся чёрт знает до чего. Хотя перед приходом Галины он довольно успешно целый час уклонялся от безжалостной стали маминого любопытства, парируя односложными «да» и «ну».

— Мама, а как там у вас дела в Ульяновске..?

— Витя, ты эти никчёмные вопросы брось, а лучше расскажи мне о ваших планах на будущее. Ты знаком с Галиными родителями? Как они относятся к вашим отношениям?

Виктор ничего не стал отвечать, а извинился и сбежал в туалет.

— Он всегда был такой застенчивый мальчик, всё держал в себе, под покровом тайны. Поэтому я решила, что если есть возможность, пусть он один поживёт, и самостоятельности научится, и будет где с девушкой посидеть, если что. Всего-то три месяца с моего отъезда прошло, а уже столько новостей. Вы ведь с ним не очень давно встречаетесь, правильно?

Галя улыбнулась, потому что ей очень льстило, что с такой укладкой волос мать Виктора Александровича приняла её за взрослую, так что она даже старалась отвечать ей нарочито медленным грудным голосом. — Нет, совсем недавно познакомились. Но вы не волнуйтесь, Виктор с моей мамой хорошо знают друг друга.

— Сейчас такое время, конечно, люди быстро знакомятся, сходятся между собой… а потом разбегаются, как ни в чём ни бывало. — Екатерина Андреевна задержала взгляд, а Галя отчётливо прочитала в её глазах вопрос «ну а лет-то всё-таки тогда Вам сколько, милочка», задать который в лоб, конечно, мешали приличия, ровные рамки которых всё больше и больше теснило любопытство матери, обнаружившей, что у её единственного ребёнка появилась личная жизнь. — …И очень хорошо, когда у молодых людей есть общее увлечение, как компьютеры, а не какие-нибудь танцы только на уме и другие несерьёзные вещи.

Галя улыбнулась, смотря в чашку и вспоминая инструмент на лоджии.

— Вы, наверное, в колледже и познакомились, а не где-нибудь на улице, правда, Галюша? Простите, что я с первого знакомства сразу обо всём расспрашиваю, просто когда ещё доведётся посидеть в такой компании. Если бы Наталья Михайловна, соседка наша, не обмолвилась по телефону, что видела в нашей квартире незнакомого человека, так я, может быть, ещё не скоро о вас и услышала.

Вернулся собравшийся с силами Виктор; Галя кивнула и в свою очередь ретировалась из-за стола в туалет, где всячески старалась не производить громких звуков и даже пустила тонкой струёй воду, чтобы остаться максимально неслышной за сиплым органным гудением атональной канализации древних брежневских времён.

— Витенька, вы ведь вместе в радиотехникуме работаете, я правильно догадываюсь?

— Мама, я тебя вот что хочу спросить. Ты, пожалуйста, не сердись, если резковато прозвучит, я просто хочу узнать — ты говорила, что рада видеть девушку, так? Или это ты сказала из вежливости?

— Витенька, как ты можешь такое спрашивать. Конечно я рада, меня только один вопрос немного смущает…

— Погоди, давай я всё-таки договорю. Если, предположим, ты не против, то зачем ты приехала и ведёшь себя так, чтобы её отсюда скорее выдавить?

— Я так себя не веду, прямо обидно такое слышать от родного сына. Хорошего печенья вам привезла, чтобы поздравить. И познакомиться, конечно, всё-таки не чужие люди. Ты же не на одну ночь девушку привёл?

— Я привёл не на одну. А ты приехала на сколько?

— Ты совсем не рад меня видеть, Витя? Я после выходных сразу уезжаю.

— Мама, ну как ты не понимаешь. Это же четыре ночи подряд. А мы…

Екатерина Андреевна дважды кивнула, ожидая продолжения. Это же какие новости — не «мы с мамой», а «мы с Галей», просто в голове не укладывается.

— …Ну сама представь, какой это будет стресс! И ради чего? Своего любопытства?

Галя вернулась. За столом висела непонятная пауза, пока наши матери в который раз объясняли себе необходимость идти на новые жертвы ради блага детей. Единственно, что было в новинку на этот раз — о необходимости сказал сам сын; последний раз, когда Екатерине Андреевне так безоговорочно следовало уступить чужой настойчивости, закончился их с Александром Мухоловченко свадьбой и переездом из родного Ульяновска в эту самую двухкомнатную квартиру посередине чужого им обоим Камарска. А теперь, получается, тоже переездом и, может быть, тоже свадьбой, если очень повезёт.

— Отопление уже включили. Не душно с ним в гостиной? Я сегодня в Витиной комнате переночую, а завтра можете проводить меня на вокзал; хотя вы же работаете днём, тогда к Наталье днём загляну на минутку — и в Ульяновск. Вы были когда-нибудь в Ульяновске, Галенька?..

Через полчаса выжатый досуха Виктор прекратил безумное чаепитие, соврав, что с утра его ждёт важное совещание и перед ним необходимо как следует выспаться. И ушёл в гостиную, уведя с собой Галю. Мама осталась прибираться на кухне; не подслушивать же ей под дверью, в самом-то деле.

— Галь, извини, это какой-то совершенно неожиданный и немыслимый для меня самого сюрприз. Я здесь на кресле переночую как-нибудь, только надо уже тушить свет, потому что иначе мама до утра не угомонится, у неё нервы. Нам сейчас такое совершенно не нужно.

— Виктор Александрович…

— Я свет выключаю? А, да, тебе переодеться же надо, на балконе подожду.

— Спасибо, я быстро… И хотела ещё сказать, мне очень неудобно, что из-за меня у Вас какие-то с мамой сложности. И… если хотите, мы можем на диване вдвоём уместиться, я же много места не занимаю, я в детской кровати дома до сих пор спала. — Такой дерзости Галя и сама от себя не ожидала, поэтому когда Виктор вышел смотреть с балкона на двор, она налилась здоровым румянцем стыда от груди до корней волос.

За языком вообще-то надо следить. Всё-таки с заместителем декана разговариваешь, а не как привыкла на кураже доказывать Александре Юрьевне, что тебе всё на свете нипочём; если он сейчас примет тебя за шлёндру какую-нибудь, тогда что будешь делать? Домой поедешь? А по кроликам ты успела соскучиться?

Галя спряталась за створку шкафа натянуть спортивки и майку, потом сама разложила и заправила диван. После выглянула на лоджию, где Виктор Александрович пристроился к своему безобразному контрабасу доктора Франкенштейна и что-то едва слышно тренькал на нём одной рукой, чтобы занять паузу. Пепельницы, кстати, на верстаке уже не было.

Даже будь Виктор гениальным композитором, как бы он смог выразить музыкой, что когда девушка боится показаться легкодоступной, он сам едва ли не больше боится показаться ищущим такой легкой доступности? Да никак, особенно сейчас, когда между несуществующих нот должен читаться их с Галиной матерью нелепый секрет, переворачивающий буквально всё с ног на голову.

— Вы только, пожалуйста, не думайте ничего такого. От меня всегда одни проблемы, я знаю.

— Всё-то ты знаешь… Я вот твоё сочинение сегодня перечитал на кафедре, в свете, так сказать, перестановок… хотел спросить, насколько тебя затронула эта тема? Что-то личное?

— Вы так спрашиваете, как будто девушки должны писать только на женские темы, про детей, косметику и кулинарию.

Они вернулись в комнату, сели и продолжали разговаривать полушёпотом, потому что каждый боялся взять на себя ответственность первым потушить свет и перейти в горизонтальное положение.

— Ну нет, зачем про кулинарию-то. Ты сейчас защищаешь своё право писать об этом, а я в нём не сомневаюсь, а спрашиваю, откуда оно всплыло. Если хочешь знать, у меня тоже были похожие мысли: мне кажется, если мужчина реализует себя в отношениях с женщиной, которую в этих отношениях, в принципе, можно и заменить, то женщина реализуется в отношениях со своим ребёнком. То есть это в принципе несимметричные категории, которые в сумме не дают нам ноль, если можно так сказать. А ещё интересно, какое место ты отводишь себе на той самой шкале агрессивности, надо же знать в этом смысле, с кем я теперь живу.

— Надо подумать, откуда, я не знаю. Раньше мы много на эту тему разговаривали у себя в клубе, а потом… многие вопросы так и остались без ответов. Может быть, сейчас наступает время, когда различия между полами будут быстро исчезать, но ведь может быть и наоборот — маятник пойдёт в обратную сторону, людям надоест однообразие, снова будет набор правил, чего нельзя делать женщине и чего нельзя мужчине, а может просто придумают себе ещё один пол, два или три… А можно я теперь спрошу, Вы ведь курите?

— Ты про пепельницу, небось. Паяльник я на неё ставлю, простой человеческий паяльник. И мелкий мусор. А курить я никогда не пробовал и нет никакого желания, на редкость бессмысленное и вредное занятие, на мой взгляд.

— Извините, я тогда тоже брошу. Может, не прямо сейчас, но брошу!

В коридоре послышались шаги Екатерины Андреевны. Виктор на глубинных рефлексах ствола мозга, вне плоскости соблюдения приличий работающих на выживание особи, метнулся к выключателю. Галя откатилась на диване в сторонку, освобождая второе место. Пазл щёлкнул и сложился; оставалось только спать.

Всё ж-таки как неловко иногда устраивается жизнь: неаккуратно, наспех, курам на смех.

Галина ещё некоторое время лежала и вспоминала, чтобы отвлечься, могла ли она сегодня успеть проболтаться кому-нибудь из группы, что идёт домой к Мухоловченко. Эти кто-нибудь вообще интересовались, где она теперь будет жить, есть ли куда идти на ночь? Или ей среди них всегда было отведено одно место — клоунское, для чужаков и приколов, чтобы самим нескучно было? Нет, однокурсницы у неё неплохие, даже туфли дали без вопросов, но можно же было проявить немного любопытства. А если она с моста прыгать собралась и надела всё красивое в последний раз, если произошла чудовищная трагедия, случилось что-нибудь непоправимое, тогда б как они себя потом чувствовали. Совесть не мучала бы?

Галя почувствовала, как лицо становится мокрым от жалости к себе.

Сейчас бы кто большой обнял и пожалел дурёху. Забрал бы ненадолго из взрослой жизни, где человек человеку вовсе не волк, не товарищ, а кактус, закутал в горячую пелёночку, приголубил сердечно, назвал Галочкой, птичкой-гулечкой, взял на ручки, на коленочки, посадил на качельки, водил рукой по розовым щёчкам, перебирал прозрачные липкие непослушные пальчики…

— Спокойной ночи, — пробормотал Виктор, но ему уже никто не ответил.

До рассвета девушка что-то бормотала, переворачивалась с боку на бок, не просыпаясь тянула одеяло на себя и беспокойно попукивала под него драгоценным грецким орехом.

Устала, как лошадь.




Глава 12

Пообещать бросить в тысячесотый раз оказалось намного проще, чем выполнить своё обещание.

Если разобраться, отчего вообще люди курят? Зачем тратиться на набитые трухой бумажные палочки, бегать с ними на мороз и вдыхать в себя их пахнущий коровьей мочой и изюмными косточками тёплый тошнотворный дым?

Виктор знал два убедительных ответа на этот вопрос: «чтобы казаться взрослее», то есть повторяя поведение привлекательных фигур, на которых по той или иной причине охота быть похожим, и «чтобы вернуться в детство» — получая толику морального удовлетворения от невовремя проснувшегося младенческого сосательного рефлекса.

Шизофреническое сочетание взрослости с детскостью хорошо соответствует бессмысленности курения, как такового. Закавыка тут не в этом. Ведь даже дураку понятно, что есть масса других популярных способов казаться взрослее, ровно как и свет клином не сошёлся на том, какую пакость тянуть себе в рот. Да и зачем бы вообще тридцатилетним и более тёткам стараться выглядеть старше? Даже не старше, хорошо, но не затем же, право, они собираются на крыльце, чтобы выглядеть похоже на морщинистого ковбоя Мальборо.

Дело, в общем-то, известное — очевидные ответы часто всё только запутывают.

Как-то у них с Галей был спор — не спор даже, а зацепились языками за фотку неформалки в журнале — зачем современной девушке яркая внешность, если яркая внешность соответствует у природы павлиньим перьям, петушиному гребешку и тому подобному экстерьеру, иначе говоря, отличительным особенностям доминантного самца. Галька, конечно, достала по случаю из кармана свою теорию всеблагого тестостерона, который отвечает за всё хорошее и немножко плохого, и как дважды два доказала, что девушке в современном обществе выгодно показывать наличие высокого гормонального фона. Почему выгодно? Ну хотя бы потому, что высокая сексапильность и, следовательно, привлекательность у женщины — это тот же самый тестостерон, если вы не в курсе. Одно плохо с этой привлекательностью, реагируют на неё кто попало и всегда невовремя.

Виктор тогда заметил, что ведь в этом-то и заключается весь смысл яркой внешности: по факту она означает только то, что её обладатель настолько хорош, мерзавец, что способен выдержать давление чужого к себе внимания, постоянно подтверждая свой высокий статус. Что, собственно, и составляет сущность высокого социального ранга что в мире животных, то и в мире мужчин, женщин и подростков, в особенности — подростков. При том, что Галька-то тоже по-своему права, просто её правота мало чего объясняет.

Так вот, курение. Курение, как та самая классическая рок-музыка, заполняет в человеке определённую дыру; вот именно какой ответ нужен, отчего люди курят — какую такую дыру и чем ещё её можно было бы заполнять. И такой ответ со временем был Виктором сочинён, записан в концептуальный файл и даже в определённом смысле принят к исполнению.

Курение мы будем считать отдельным ритуалом социального взаимодействия, посредством которого люди заводят новые знакомства и поддерживают уже существующие социальные связи. Предложение сигареты или «огоньку» утилитарнее, чем алкоголь, потому что воздействие сигареты на состояние человека слабее. По сути, неискушённый и зажатый молодой человек выбирает курение именно потому, что не знает, под каким ещё нейтральным предлогом можно входить в контакт с интересными как минимум до открытия рта незнакомками. Что предложить — в смысле через что предложить себя, если кому-то нужны уточнения, — чего попросить и как сохранить лицо в ситуации отказа.

Вся жизнь построена вокруг ритуалов и простейших алгоритмов поведения, как у дрессированных цирковых собачек, только у человека ещё есть компьютер, живопись, литература и музыка, а у собачек — только кнут, боль и страх до кожицы, просвечивающей сквозь седую шерсть. Это Виктор уяснил себе достаточно давно и не испытывал никаких страданий от кажущейся простоты человеческой природы, которая, может быть, и хуже воровства, но ничего другого нам предъявить в свою защиту нет и будет ли — не известно.

Следовательно, если у людей есть такая дыра, в смысле потребности заполнить свою жизнь, туда можно пробовать скормить что-то своё. Какой-то другой шаблон для ни к чему не обязывающих знакомств.

Так, в общем, Виктор это всё и изложил своим коллегам по информационной аналитике примерно через пять лет после отъезда матери и через минуту после того, как выключил музыку каких-то новомодных рокеров, похожих на полностью осатаневших и умерших нехорошей смертью Битлов, и в их закутке стало неуютно от проникающего сквозь окна и двери обыденного коллежского шума.

— То есть ты предлагаешь сделать на сайте раздел для знакомств что ли? — развернул кресло от стола внутрь Гриша Чернорецкий, второй программист центра сейчас и первый его аналитик, сеошник и чемпион по Старкрафту далее. — Доска объявлений плюс гестбук. Так и студентов заодно привлечём…

— Студентов?

— Да, от матюков это хозяйство чистить и от ссылок на казино, проституток, варезы, рингтоны, что там ещё прилетает — фотки голых знаменитостей с расширением «exe» и прописыванием себя в системный реестр, конечно, — Гриша лениво продолжал казнить, — И даже если привлечём их всех, то через месяц-другой у нас будет не сайт, а образец интернет-помойки, что, конечно, лучше, чем ничего, но за те же деньги…

— За какие деньги, Григорий Константинович?

— Рекламные, Виктор Александрович, как то баннерообмен, ссылки по 10 рублей за клик, всё такое. Мы ещё заплатим, чтобы какой-то движняк у нас пошёл, а не на любом другом отстойнике с гестбуком и доской объявлений. Ну или будем придумывать свой злейший контент, что мне кажется намного сложнее.

Через день Галя принесла им ватман с набросками своего «злейшего контента», потому как мужики что-то совсем приуныли и даже перестали по вечерам сидеть за своими игрушками в локалке.

— Это похоже на какой-то архитектурный проект городского кладбища, — так прокомментировал работу Гриша, — …многофункционального назначения.

— Не перебивайте меня 5 минут, я всё объясню. Здесь нарисован виртуальный парк, тут находится аллея с дискуссиями; вот на ней деревья. Каждое дерево — отдельный тред. Листья — комменты, если комментов какое-то время нет, то дерево засыхает и его топором вырубает садовник. Сбоку располагается блок домашних страниц и галерей пользователей, в виде мемориальной доски и разных пиксельных объектов. Если пользователь вырастил много деревьев, например, он получает возможность апгрейдить свою табличку с инфой до отдельной урны, колонны или статуи. Или накидать цветочков чужим юзерам. Или не цветочков, а чего похуже. С противоположной стороны тут нарисованы беседки с чатами. Общий чат, приватные чатики. Там идут разговоры в реальном времени. А наверху — игровые автоматы, если до них когда-нибудь дойдут руки. «Морской бой», «пинбол», кегли с раздеваниями…

Четвёртым в их компании был болезненного вида очконосец Дима Беляшкин, который сразу догадался, кто именно будет первым посажен программировать все эти деревья, беседки и садо-мазовника.

— Так, ты погодь насчёт раздеваний пока, Галь, давай с чего-то одного начнём. Вот эти деревья — это вроде доски объявлений, так?

— Доски, но по приглашениям, чтобы у каждого юзера был свой куратор. Если человек спамит или ругается неприлично, то другие ему подсыпят на табличку, например, пиксельных окурков, грязных бумажек и тряпок вонючих, а садовник потом эту табличку снимает и выбрасывает автоматически без участия человека. И куратор тоже получает предупреждение и с него списываются баллы! А если у него ещё и дерево растёт, то баллы начисляются по одному каждые 10 дней! Карма! Статус! Репутация! Всё заранее продумано!

Галю усадили в кресло и допрашивали втроём на протяжении следующих полутора часов, пока у той не сел голос. В принципе, идея всем понравилась, только Гриша настаивал «убрать нахрен цветочки и сделать всё в стиле чёрного металла», а Виктор молча подсчитывал в уме количество рабочих часов, заранее жалел себя и других за бессонные ночи перед будущими дедлайнами и начинал придумывать, как выбить под проект каких-нибудь коллежских ресурсов.

Проект, кстати, буквально так потом и назвали — «Камарскiй Паркъ».

Первую версию они выкатили вообще за несколько дней, из которых половину времени Виктор мастерил какую-то дикую систему перекрестных реферальных паролей, содержащих в себе ссылки на страницы будущих «кураторов», а ещё задел для так до конца и не продуманного механизма отсеивания спамеров, фейков и роботов из ближайшего будущего. Возможно, ему просто надо было потерпеть дожить до всеобщей телефонизации ещё лет пять, но ведь надо было уже сейчас — да и первое время всё смогло заработать и так, на индивидуальном контроле, формируя тот тщательно унавоженный слой недоведённых до ума идей, на котором через десять лет вырастет и Дурово царство, и Цукербринова империя.

На сплэше чернела с грехом пополам смоделированная в моднейшем 3D арка, похожая на ворота ночного нацистского лагеря смерти. По сторонам сидели каменные гаргульи с вываленными до земли языками, под табличкой с названием и традиционным «always under construction» пламенел вечный огонь и было по-своему душевно той привычной инфантильной русской душевностью, которую ты практически не замечаешь, как не замечаешь окружающего воздуха, пока того хватает достаточно.

Первым в базу был внесён айдишник Виктора — «myx», вторым — «4it», третьим был бот «sad», а потом — нехитрые позывные Григория и Дмитрия «gri»/«dmi». Через неделю пользователей стало 25, через три — около полутора сотен, а на второй месяц в Парке стали появляться гости со всей страны, которые в основной своей массе имели в качестве идентификатора пользователя бессмысленный набор из четырёх символов, с набиранием времени пребывания на сервере тут и там превращающиеся в осмысленные пять-и-более-знаки.

Сейчас слушать об этом не больно интересно, а тогда они буквально жили, если и спали со всеми теми логинами, учётками, авторизацией, модерацией, фотошоп-дизайном, эпилептичной анимацией в три кадра, пиксельными иконками 16х16, раскруткой и накруткой, шифрованием, синхронизацией, бекапами, логами, флудильней, ддосом, банами и скачущим туда-сюда счётчиком посещений.

Курить, конечно же, от этих приятных забот все они стали только чаще.

Глупо всё-таки было надеяться, что отдельному человеку будет по силам повернуть в нужную себе сторону текущий по глубокому руслу, оставленному миллионами, густой поток порядка вещей. Жизнь сильна и жизнь всегда отыгрывает сколь угодно крупный куш, беря количеством и временем, удваивая и утраивая ставки. Дело рук Виктора боролось с курением в самую последнюю очередь, потому как в первую очередь всякая форма человеческого существования сводится известно к чему; людей всегда сначала интересуют деньги ради власти, власть ради секса и секс ради облегчения фантомной боли отсутствующего смысла жизни. И хорошо, если смысл — это второе или третье, пусть вообще хоть какое-то. И никакой Парк никогда не был исключением, потому что как в любом человеческом парке — даже если там нет ни рубля денег, то «вахтёров» и уж тем более секса будет хватать с лихвой под каждым вторым кустом.

Нет, Парк ничем в этом смысле не отличался от набитого эротикой интернета вообще, точно как сам интернет — от других аспектов человеческой культуры: полного необязательной обнажёнки кинематографа, сладострастного танца, построенной вокруг смакования красот женского тела живописи, и не надо продолжать далее, когда никто не спорит с очевидным. И мы всего лишь не боимся лишний раз посмотреть фактам в их красные бесстыжие глаза.

В Парке крутили шашни все, особенно те, кто боялся себе в этом признаться и поэтому крутил их особенно небрежно и маняще пикантно с точки зрения противоположного пола. Натура проявляла себя, как хотела, стеснённая мало чем. В тёмных беседках близорукими студентами, скучающими на посту секретаршами, роковыми разведёнками с прицепиком и одинокими алкоголиками с первыми проплешинами плелись такие немыслимо бесстыдные интриги, что от них гудели провода. Через полгода половина завсегдатаев сервера состояла уже во втором «браке по фотке», потому что тогда показать реальную фотку было в каком-то смысле ничуть не меньшей откровенностью, чем задрать юбку. Потом люди стали встречаться и вступать в близкие отношения вживую, ездить из города в город, оставлять на память шрамы на сердце и имена, которыми будут звать своих первенцев через много лет те, кто не до конца позабудут увлечения и ошибки молодости.

К одному только Дмитрию-dmi, известному там по скользкому прозвищу «Змей», за первый год приехало погостить «на смотрины» с десяток девиц на любой вкус, рост, возраст и цвет; и, приехав, обнаружило на месте импозантного велеречивого таинственного незнакомца смущённого доходягу в роговых очках с запотевшими стёклами -8 и давно не мытой головой. Галина лично присутствовала как минимум на трёх подобных друг другу эпизодах крушения девичьих фантазий и собственноручно утешала долгими ночными разговорами не одну и не две сказочные наивности, не знающих, как проглотить или выплюнуть свои прокисшие чувства.

«Ежели в одном месте чего убудет, то в другом — присовокупится»: по такой малопонятной арифметике Галя забирала себе какую-то крошечную долю непостоянного влечения сопливых интернет-фантазёрок, всё сильнее проникаясь симпатией к тихому молчаливому и никому, в общем-то, не нужному коллеге-программисту, по ночам появлявшемуся на сетевом карнавале под маской мудрого и ироничного искусителя слабых дочерей человеческих. Может быть, так заявило о себе стадное чувство, которому обязательно попробовать наступить на чужие грабли.

Может быть, свою роль здесь играла и двусмысленность её положения в доме Виктора Александровича. Стерильность, неправдоподобная до раздражения, которая тянулась несколько месяцев и которая в какой уже раз заставила засомневаться в своём положении на извилистой линии фронта непрекращающейся войны полов.

То есть, конечно, умом Галя всегда понимала, что её не будут воспринимать в качестве взрослой женщины. И знала своё место. Но вот то место, которое чуть ниже ума, рассуждало противоположным образом, и иногда Гале самой было стыдно за ежедневные глупые провокации, которые она попросту не понимала, как контролировать, да и контролировать ли вообще. Ведь при всём отсутствии тормозов естественной девичьей стыдливости, она всё-таки чувствовала себя в чужом доме довольно зажато.

Виктор и сам слишком долго тянул резину, не зная, как бы поаккуратнее раскрывать генеалогические секреты, учитывая что даже мать ребёнка не смогла найти для этого подходящих слов. Что конкретно говорить — вот, дескать, такое дело, у нас с твоей мамкой до её свадьбы случились кое-какие шуры-муры, и ты не папина, а с какой-то вероятностью — моя, так что ли? Беспомощный бред. С другой стороны, должно же быть дано какое-то официальное объяснение факту, почему они живут вместе.

От таких вопросов Виктор стал плохо спать.

Как можно смотреть на вещи здраво, если одной частью болезненно тянешься к Гале в самом низменном и в самом уважительном физиологическом смысле, как магнитик к холодильнику, влекомый пьянящей близостью и доступностью знакомых по самым стыдным своим снам холмов и долин молодого тела. И как только представить, скольких усилий стоило тебе первым утром деликатно отодвинуть от себя прижатую во сне тёплую девчонку, оставив ту под одеялом ещё на одни сладкие полчаса. А что поделать, если нельзя, нельзя сугубо онтологически, а не по предписанию безвестных и безликих блюстителей нравственности.

Согласно соображениям второй части, отношениям давно требовалась строгая вертикальная структура, банальная родительско-детская иерархия. Которую, конечно, можно заменять преподавательско-студенческой или взросло-юношеской, но тогда приходится изо дня в день лишать себя известного тепла родственных отношений. А лишать себя чего-то изо дня в день — трудно и даже болезненно.

В-третьих, мама рано или поздно начнёт задавать вопросы, что именно здесь происходит и когда ей ждать внуков. Да и не может такая неопределённость продолжаться вечно, в самом-то деле.

У Виктора стали то и дело беспричинно мёрзнуть руки и в голове на постоянной основе поселилась ежемесячная мигрень. И если и это кому-то покажется незаслуживающей внимания мелочью, то попробуйте проигнорировать, что за три дня до наступления 1998-го ему исполнилось сорок. Прощай, молодость, как повторяешь себе после школы каждые 10 лет.

К тому времени, конечно, Галя уже успела обо всём узнать со слов матери; как ни странно, это уже мало что поменяло в сложившемся порядке вещей.

Вообще-то она собиралась приехать к родителям гораздо раньше, чтобы встречать с ними новый год, за одним столом вспоминая вкус домашней стряпни под шубой и в маринаде и благодаря кроликов за нежное диетическое мясцо. Но ближе к январю всё-таки сообразила выбрать праздничную ночь среди однокурсников; дальше снова закрутилась учёба, долги, и зачёты, и практические лабораторные работы, пока второй семестр не подошёл к концу и не издох под слёзы неуспевающих студентов и неистовые лобызания жаркого солнца июня. Вот тогда и настало время осчастливить визитом родные стены. А заодно и время обязательных открытий.




Глава 13

Попросить перечислить удовольствия, доступные лишь избранным — и тебе припомнят какие угодно гадости и грехи человеческие, только не скажут ничего про мытьё посуды. Потому что смешливых любителей нюхать, чем пахнет из-под ногтей, на свете хватало всегда, а мастеров незаметно скушать козявку и им подобных — так вообще едва ли не каждый второй. Что уж говорить про жареные грибы, икру и устрицы, про манную кашу с хрустящим маринованным огурцом, про ванильное мороженое и картофельные палочки, зажаренные во фритюре по-французски, про липкокожую лягушку, заброшенную соседской девчонке за воротник, про кормление собаки «с губ» и другие банальности.

Потому что мойка по сути — та же чуть аристократическая горячая ванна или плебейская парная, не поднявшиеся выше запястьев. Та же ломота, которая подслащивает замёрзшие косточки, пока хватает сил не обжигаться, раздувает, розовит и расшелушивает кожу до нечеловеческого губчатого вида, до нечувствительности пальцев и зуда, перетёкшего по дрожащим хрящикам от ногтей к переносице и нёбу. Тот же пар, та же влага на глазах. Но в эрзац-формате, для людей неизбалованных, отслуживших своё, одиноких и чёрствых снаружи.

Потому что невозможно без последствий употребить стакан или два, потому что печень одна у тебя, и одна у тебя голова. Да и не в последствиях дело; применение алкоголя не имеет смысла без того, чтобы нести себя в люди, а мойка разгоняет крови-соки и выносит мусор из головы самодостаточно и некоторым образом подобно восточной медитации. Ведь текущая в слив вода сама по себе похожа на мистический процесс, как утверждает газета «Астрал-Инфо».

— Такое иногда чувство, будто не свою жизнь живёшь, а в чужую играешь, как словно смотришь про неё телевизор. И в зеркале не я, и одежда не моя… Я же помню, какие мне всегда цвета нравились, какой фасон, а это всё с чьего плеча тряпки? В голове не укладывается.

Такие пластинки Надежда заводила даже не после второго стакана, а сразу, как только провисали другие темы. А откуда им было взяться, другим-то темам?

Чем дальше по жизни, тем сторонние вещи и вопросы оказывались всё дальше, глуше и все более неважными, совсем не так, как казалось раньше. Надежду всё меньше занимало звёздное небо над головой и серость мира вокруг, когда внутри неё разверзались всё более глубокие ненасытные бездны, и всё менее понятно становилось собственное место среди собственных пустот. Надежда женщина, а когда пишем «женщина» — держим в уме «эгоцентризм». Насколько может быть самодостаточен эгоцентризм?

— Есть в Индии такое место, Библиотека Пальмовых Листьев. В газете прочитала, может там немного привирают — не так это важно — и в той библиотеке собрано, в смысле сначала записано на листьях, а потом уже на бумаге 80 тыщ сценариев человеческой жизни, ни больше ни меньше. Слышала о такой? У меня руна жизни была Наутиз, а потом стала гадать на Ар. И вроде сходилось так даже лучше, только «Ар» я по Арябьеву стала, по своей глупости и наивности душевной, ведь сами-то мы с тобой последние на свете Читкины, на самом деле. О чём я начала говорить-то; может, поэтому я сейчас живу просто по чужому сценарию? Может, другое мне совсем на роду на пальмовых листьях написано, а там просто перепутали одну руну с другой, они же зеркальные, ошибиться не сложно, особенно если ты какой-нибудь древний индус и в рунах ничего толком не шаришь…

— Поэтому мне твою фамилию и записали? Потому что последние в роду?

— И поэтому тоже… Расскажу-ка тебе один прикол, коль такой повод; ты же девочка взрослая, должна была уже не раз слышать, где Серёжка-то наш служил. Отчего он, бедолага, почти лысый из части вернулся, от дальних радаров своих проклятых… Короче, Галя, не может у него своих детей быть с тех самых пор. Стопроцентная стерилизация за государственный счёт. Понимаешь ведь, что это в нашем случае значит?

— Кажется, понимаю. Да, конечно понимаю.

— А ведь он ещё детей просил, каждый год одна песня — сам-то не соображает, почему у него ничего не выходит, считал, что у меня желания просто нет, обиду таил. А что я могу сделать? Я что, фокусница? И ведь прямо не скажешь, в чём дело, рука не поднимется отнимать единственную дочь. Он же от такой правды в петлю полезет, потому что любит он тебя, Галя, ты ведь сама видишь, как.

Галя кисло кивнула, — Ага, конечно, то ремень достанет, то под замок посадить грозится.

— …Ты мне не возражай, я его всё-таки лучше знаю, без малого 20 лет уже. Любит как умеет, а умеет он так себе, с этим я согласна. Но что уж теперь поделаешь, если так по-дурацки всё сразу у нас с ним сложилось.

В коридоре лязгнул замок. Надежда бросила догрызать ноготь, спрятала недопитую портвешку под халат и без слов проплыла мимо вернувшегося прокуренным и помятым бедолаги Сергея Максимовича в свою спальню к цветам, мечтам и книгам.

Вчера Митька отмажет Петьку перед женой и тёщей, сегодня Петька одолжит Серёге червонец до зарплаты, завтра Серёга дотащит перебравшего Митьку до двери квартиры — у них за гаражами без устали крутится своё кармическое колесо, у нас — своё.

Галя осталась собирать со стола посуду в мойку, потом сунула руки под горячую воду и включила её погромче, чтобы никто не слышал, как текут непонятно откуда взявшиеся быстрые глупые слёзы.

А кто виноват-то? Нет крайних, значит, никто и не виноват.

Вообще, надо сказать, уже буквально на третий день Гале всё это чертовски надоело и слегка обрыдло. В смысле, продолжать гостить у родителей, когда жизнь тех быстро вернулась в буднюю колею двух параллельных непересекающихся линий, а не то, что можно было подумать после таких новостей. Мир от них малость покосился, конечно, но не рухнул. За последний год её собственный мир стал гораздо более устойчивым и, если можно сказать, массивным, если сравнить его с тонкостенным мирком обычной поселковой старшеклассницы, какой она была годом ранее.

Не зная, чем ещё себя занять, в ближайшую же пятницу никем не сдерживаемая Галина собрала рюкзачок и двинула на вроде бы хорошо уже знакомый 135-й.

Раньше вся их эльфийская нечисть собиралась на треугольной открытой поляне-холмике, где вероятность получить клеща себе на голову или подцепить какое-то другое гуано по сравнению с сырой лесистой низменностью пусть и не отсутствовала полностью, но всё-таки была умеренно никакой. Кругом стояли редкие палатки, а перед самой «вершиной», рядом с обрывистым склоном, нависающим над овражком, который дальше сквозь комариный подлесок спускался к Медведке, проходило то или иное неспешное действие. Сейчас Галя издалека видела, что видавшая виды поляна заставлена какими-то конструкциями из веток и тонких трухлявых стволов, из-за штакетников которых торчат флажки, эмблемы и какие-то ещё переплетения задумки с фантазией, а вокруг и внутри картинно рисуются несколько десятков нарочито небритых незнакомцев, одетых совершенно не по погоде и снаряжённых отнюдь не по эпохе. Она пошла было ближе, но на подступах к лагерю её перехватило знакомое по прошлогодним развлечениям лицо бывшего толкиниста Сени «Сеньвайза».

Лицу и телу двадцатилетнего перехватчика было чертовски жарко. Он нёс на плечах несколько килограммов стальной кольчуги, держал увесистый щит с набойками и, на поясе, какие-то другие звонкие мальчишечьи железки, раскидывающие кругом слепящие солнечные блики. Сеня обильно потел и душисто пах, прятал сгоревший нос под листком подорожника, но держался с радостным достоинством, от которого почему-то хотелось поскорее избавиться.

— Галь, ты-то здесь каким ветром? Сама видишь — в этом году уже никого из стариков не осталось. Новый у нас клуб, другие люди. Вообще-то тут военно-историческая игра сегодня, и без костюма с легендой на полигон никого не пускают. Давай что ли в сторону отойдём пока.

Они отошли, перебрасываясь предсказуемыми фразами о неизбежности перехода от инфантильного толкинизма к серьёзному ролевому моделированию, аутентичности и поддержанию достойного научно-исторического уровня, но дальше первых реплик разговор не пошёл. Да и у Сени, прямо сказать, сейчас на уме были другие дела. В общем, Галя ещё немного покрутилась поодаль — не так-то просто смириться с жалостью, какая натура пропадает даром, когда ты оказалась без этюдника под рукой — да и поехала последней электричкой обратно. Такие вот дела. Свято место, да не те святцы. И опять никто не виноват, ну просто как назло.




Глава 14

— О-о, погляди, погляди на него… Чего лыбишься, Серёг, как заначку нашёл? Иль в лотерею чего выиграл? Ты глянь, глянь, как смотрит… чисто жених.

— Не-не, это его Надька видно снова отшила, а он, он это самое… к Маньке — а та оп — и дала. Ну а чё, от неё, чай, не убудет от этого дела.

— Серёг, да хорош, колись уже… Садись, перетрём с мужиками, чё-каво, давай?

На этот раз — всё мимо. Сергей Максимович вообще не из тех, кого цепляют такие подколки, а уж сегодня и подавно они ему как с гуся вода. Потому как позвонила ему из города дочь и пригласила через неделю с гаком приехать к ней в город на выпускной. И в душе расцвели вроде бы увядшие навсегда хризантемы, и запел последний отчаянный соловей, и человек твёрдо решил, что больше ни капли в рот. Хотя бы дней десять, больше пока не надо. Чтобы штаны были не жёваны, пиджак без потёртостей на локтях, немятое лицо. Ты же сможешь, Серёг, хоть раз в жизни сделать что-то по-людски, как самому тебе надо? Ничего ж сложного. Давай, иди мимо.

Так ведь непросто пройти мимо, если в любых других местах тебе рады, как покойнику. Куда, скажете, идти-то? Мимо — это конкретно куда?

— Во-о-от, садись, братан, послушай, какую баечку кореш мне подогнал. Агась? Шоферит он, типа, у одного коммерса там, в Камарске. По компам, электронике, вот такие темы. Дочь у того выросла, ей на 16 лет комп обещали со всеми наворотами — и чего не сделать-то, нал есть, взял всё батяня, чисто как сказал. Ну и интернет там заодно подвёл, чтоб ваще ажур, чики-пуки, домашний офис. Но, короче, смотрит, стала залипать там девчонка с вечера до утра, и не игрушки гоняет, а отстукивает, сколько в жизни не написала, какие-то разговоры, тёрки, мутки, уё-моё, шашни, чмоки, всё путём, короче, как у нормальных людей, а не ботанов. Ну и стал сам поманеньку читать, что там дочь творит, чё как вообще. И мал-помалу сечёт, что клеится та к кадру одному, главному из местных, а батяне они слова поперёк не дают сказать — как-то у них там устроено, типа, для порядка, ну если ругнётся кто или типа быковать начнёт не по делу; короче, сидит он там в компе как оплёванный и смотрит, как дочка-то его плывёт, называет себя его невестой, тыры-пыры, всё типа на мази. Так его это разобрало, кулаки зачесались, взял он с собой кореша и двинул в ихнюю контору, где весь интернет крутится, чтоб, значит, прояснить вопросы. И вот где самый прикол. Он как-то проходит к ним в кабинет или как там называется, где сидит главный их математик-программист, волосатый, очкастый, страшный, как чёрт… и девчонка ещё с ним какая-то. Ну понятно, какие дела, ага?

— Ну и чего, короче, начистил пацану физию, а потом?

— А вот нифига, Петюня. Нифига подобного. Сикуха та вторая догнала, что за предъявы им киданули, и говорит тому — мол, извиняйте, канешн, но вот тот самый чувачок из интернета — это не Дмитрий, а я вам писала. И типа вообще не надо так нервничать, у нас приличное место, для вас только и стараемся, бесплатно, без рекламы, ну и всё такое. Опа, накладочка вышла, бывает. Нуачо делать, с девчонкой скандалить без мазы. Везут после папаню домой, а тот ржёт, как конь. Прикинь, говорит, дочь уши развесила, какой жених нарисовался. А там такая же малолетка фигнёй страдает… Нет, ну четкацкий же прикол получился, скажи?

— А не нужен нормальному человеку вся эта компьютерная ерунда, вот что я скажу. Её, может, пиндосня придумала, чтобы другие страны по деньгам проще было разваливать, а мы… а нам… а они…

Серёга пожал плечами. Проблемы схода-развала нашей большой страны могут подождать и неделю, и даже две-три. А сейчас у него другая приятная проблема… Но ведь и «другая проблема», в свою очередь, может подождать часик-другой, а, следовательно, прямо сейчас у него образовывается достаточно свободного времени, например, чисто теоретически, чтобы выпить баночку пива и пропустить за ним одну или две сигаретки. А куда торопиться-то, собственно говоря? Вся жизнь, если разобраться — это повторение на разные лады одного, текущего в данный момент дня. Время ничего не даёт и не лечит, только медленно отнимая у тебя доступные варианты — так живи им, Серёга, живи настоящим, пей его не спеша, чтобы на старости лет не гадать на рунах, куда оно всё было так незаметно потрачено, без запаха и вкуса. Живи сам, давай жить другим, показывай родительский пример.

Так чего ты стоишь, дуралей, разливай же смелей.




Глава 15

Чем больше люди чувствуют свою взаимозаменяемость, тем сильнее хотят отличаться друг от друга, и самое достойное отличие, какое только может быть — это отличие во мнениях.

Если у человека нет своего вымученного, странного и в чём-либо особенного взгляда на любые общедоступные вещи, значит, у него вообще нет собственного на них взгляда, а есть чей-то внушённый, чужой и более-менее неправильно понятый. Это касается и музыки, и религии, и любви — чего хотите, того и касается. Согласны?

А вот интуиция Беляшкина считала наоборот и рекомендовала тому не выпендриваться с неформальностью, а просто нести на Галин выпускной букет покрупнее да попахучее. Оригинальничай перед незнакомками в интернете, Дима, дело-то хорошее, молодое, но здесь народ такого не поймёт. И интуиция в итоге оказалась права. По праву сильного, по праву бытия, разумеется: любые другие нереализованные в действительности варианты уже проиграли, по крайней мере, в данной ветке.

Виктор Александрович, увидев на выпускной линейке Беляшкина в косухе и с букетом, покраснел и долго порывался что-то веское произнести, но так и не нашёл слов. Да и какой смысл, зачем бросать на ветер слова, когда радоваться надо за девушку — вот и радуйся, радуйся как умеешь. Хотя, конечно, разговор с ней на соответствующую тему ближайшим вечером предсказуемо обещал быть не самым простым.

То, что мы контролируем, мы считаем не просто своим, а едва ли не частью себя. Иногда плачем над сломанным накладным ногтем. Хватаемся за сердце, когда команда проигрывает. Быть может, это уже не только себя, а часть чего-то большего, с подозрительной лёгкостью крадущего «точку сборки» кажущегося таким цельным человеческого эго. А тут раз — и из тебя вырывают здоровенный кусок. Что ты на это скажешь, папаша, или будешь молча разевать рот, пока крадут твою новоприобретённую дочь?

Не сказать, чтобы Виктор строго её контролировал, но ведь опекал же? Опекал. Холил и лелеял? Лелеял и холил. Но хотя бы старался не вести себя, как мамочка-курочка? Старался, конечно.

Каждый ведь понимает, пусть кто-то позже, а кто-то раньше, что становится таким же, как собственные родители, в первую очередь замечая это через неприятное осознание того или иного их недостатка? Каждый, кто способен хоть что-то понимать. Ну или каждый второй, как минимум.

И каждый из нас не хотел бы, как не хотел Виктор Александрович, чтобы Екатерина Андреевна узнала обо всех нюансах его отношений с дочерью-Галиной и, тем более, с матерью-Надеждой, и каждому на его месте было бы просто немного стыдно, что так сложилось.

Сначала боишься, что тебя отругают, на чём свет, потом — что будут из-за этого переживать не по делу, а потом вообще с трудом можешь понять, какая часть тебя оценивает ситуацию со своей, а какая — оценивает с уже прекрасно предсказуемой точки зрения матери.

Виктор вообще стал адекватно относиться к маме лишь после телефонного с ней разговора, где обсуждали как распорядиться с квартирой после её похорон. Тогда он впервые за много лет сидел допоздна, не включая компьютер, и в очередной раз мирился с несовершенным устройством мира, в котором так до конца и не понятно, где кончается родитель и начинается его ребёнок. Искал, как можно очертить личность самого Виктора, если из неё прекрасно видны уши прямого заимствования в первую очередь от матери, а если покопаться дальше — то там же найдутся и другие. Вплоть до смешной Галиной манеры описывать цвет, например, «как кролик покакал неспелой морковкой» и Радовской привычки упрощать что-либо до очевидной нелепости.

В нашей же психике остаются следы вообще всего, с чем мы имеем дело по жизни. Именно про неё можно было бы фигурально сказать «мы есть то, что едим», а остальному оставить буквальное «мы есть то, что делаем», ведь едим-то мы не самих себя, поедание выстраивает ту же самую иерархию от первичных накопителей к потребителям-распорядителям. В природе растения собирают энергию для травоядных, травоядные передают её всеядным, а уже самые всеядные из них всех на сэкономленный процент получают возможность начинать игру сначала, создавая поверх схемы циркуляции энергии систему передачи культурного кода. Если к этой модели и есть какие-то вопросы, так это что может передаваться вместо культурного кода на следующем этапе; это куда более сложный и важный вопрос, чем гадание, как может выглядеть то, что питается человеческой мыслью.

Последнее время это был любимый вопрос Виктора. Химическая и лучистая энергия, потом трава, мясо, глюкоза, потом деньги, информация, наращивание сложности от неживого к живому, ну а дальше-то, куда дальше? Какая будет цель у того, кто отстоит от банкира так же далеко, как банкир — от коровы, что ему производить из такого сырья, как знание?

Человеческая жизнь, если пробовать смотреть на неё отвлечённо и нелицеприятно, состоит либо из выполнения индивидуальной биологической программы, разного рода заявлений миру, что есть такой готовый спариваться индивид, либо из поддержания бытия некоей сверхчеловеческой сети, в которую объединены мы все, передающие друг другу книжки, пересказывающие анекдоты, учащие читать и вышивать крестиком.

Наши паруса наполняет инстинкт продолжения рода, а сама парусина, той или иной формы киль и компас — это культура, которая с одной стороны позволяет кораблю человека плыть в любую сторону, а с другой — задаёт направление, отличное от направления глупого и бездушного ветра.

Какое-то время казалось, что наша посконная пост-сарматоготская, по Авдотьину, культура подчёркнуто много внимания уделяет разнице между «ветром и компасом», по крайней мере в то время, пока она, культура, не стояла за железной занавеской в стороне, а составляла важную часть культуры европейской цивилизации. Теперь, конечно, говорить об исключительности резонов мало. Культура у нас осталась одна на всех — спускать за собой в туалете и не указывать другим, что делать.

И Виктор действительно старался не указывать другим лишнего. Возможно, за это его чуть выше ценили коллеги по техникуму и интернет-центру. Но столь же вероятно, что палку с этой деликатностью и рефлексией он всё-таки самую малость перегибал.

Пускай сейчас нелепые волосатые обезьяны-программисты бросают под ноги моей наивной дизайнерши свои ритуальные дары и подношения, пусть даже из этого потом что-то выходит, пусть. Не надо по этому поводу переживать и принимать близко к сердцу. Это чужая война, Витя. Имей в виду, что только человек с малой витальностью может быть категорично настроен против проявлений любых здоровых форм продолжения жизни, особенно когда эти формы обидно не касаются его напрямую.

Всё-таки когда-нибудь потом мы сами ещё повоюем.

Пока Мухоловченко крутил таким образом себе нервы, никому не нужная торжественная часть выпускного наконец-то закончилась. Обесточенные колонки прекратили вбивать в уши раскалённые на солнце децибелы заезженных торжественных слов, деканат в последний раз за день пережал друг другу потные руки и разбежался по своим кабинетам, муравьиная масса построения вчерашних студентов рассыпалась, дерзко расстёгивая верхнюю пуговку своих самых парадных костюмов. От духоты это помогало слабо.

Опоздавший на полчаса немного дезориентированный и разомлевший на жаре Сергей Максимович вышел из тени, подошёл поближе к крыльцу КВИР(т), где стояла Галя со своей однокурсницей Валентиной, и теперь всё порывался угостить девушек спонтанно привезённым с собой шампанским. Всем было неловко и каждому было неловко по-своему.

Арябьев так давно не видел дочери, что теперь никак не мог привыкнуть к обществу совершенно взрослой фигуристой дамы, больше похожей на его первую учительницу, чем на вчерашнего подростка, с внушительными очками в цветной оправе, на каблуках и коротко стриженными волосами, разноцветно подкрашенными на концах.

Галя, конечно, соскучилась по бывшему отцу и была рада увидеться, но её голова в данный момент была занята совсем другими женскими радостями. У Читкиной ведь закрутился-таки первый большой роман. И, к слову говоря, сегодня после букета было бы самое подходящее время Димочке как приличному кавалеру уже сделать ей предложение, а она бы ещё подумала, стоит ли соглашаться сразу, когда кругом столько хороших вариантов, или ещё потянуть день или два свободной жизни. С другой стороны, они встречаются целых три месяца, с самого её дня рождения, наверное, сейчас пора бы уже и честь знать. Тем более, после всего того, что между ними успело произойти за последние несколько вечеров, когда отец и остальные коллеги по интернет-центру пораньше освобождали тесный, гудящий рабочими станциями кабинет.

Ну а Валя едва ли не единственная была тут без пары в лице родителей и, пока другие собирали букеты и поздравления, она откровенно искала повод, к кому бы приткнуться на выпускной вечер. По крайней мере само соотношение парней к девушкам однозначно играло в её пользу, пусть даже пока что все они были заняты осознанием окончания этого периода своей жизни и равнодушно скользили глазами по немодельным ногам в счастливых туфельках. Часики тем временем тикали. И было совершенно непонятно, как именно ещё надо помочь судьбе произойти.

Если верна теория, что мужчину на подсознательном уровне привлекает вероятность оставить жизнеспособное потомство, то со своим дружелюбием и здоровой телесностью крестьянского фенотипа Валентина давно должна была стать популярной почище Рузанны. На практике же одной простой теории, чтобы описать всё, оказывается маловато. Умом мало кто из девушек может разобрать, что в голове у противоположного пола; если для них самих магнитом может быть и конкретная совокупность достоинств, и угадываемая готовность воплотить сокровенную девичью фантазию, то это не значит, что молодого человека надо подманивать к себе точно таким же образом. Хорошо, что почти всем необходимые природе ходы подскажет интуиция, а что прикажете делать Валентине, которую больше полутора десятков лет окружающие учили в любой ситуации сначала думать своей головой?

В двадцать с небольшим лет непуганая девица описывает окружающий мир как ей хочется, то есть субъективно, пока не имея причин усомниться, что никакого другого, объективного мира не существует вовсе. Как ей понять, что для создания такого рода отношений ей сначала надо перестать вести себя по-мужски рационально, если в её субъективной реальности всё она делает абсолютно правильно?

Мне кажется, что тот, кто сможет ей это растолковать, получит в подарок и руку, и сердце, и все остальные Валькины прелести.

— С погодой сегодня как повезло, сухо, ясно. Давайте как всё здесь закончится, сядем на маршрутку — и к нам, а? Галь, ты как?

— Пап, ну ты сейчас шутишь что ли, да? У нас здесь небольшой перерывчик, а потом все потоки идут до утра тусить в клуб, в «Джунгли». Погодите минуточку, я сейчас…

Галя уцокала в сторону проходящего мимо преподавателя, вручила тому свой пышный букет и они пошли в сторону, о чём-то разговаривая. Валя после минуты молчания отчасти из вежливости и самую малость из любопытства осталась пробовать поддержать беседу.

— А Вы Галин отец? Честно говоря, никогда бы не догадалась. А вот мои приехать не смогли, папу опять перевели в другую часть. Им сюда ехать трое суток, с пересадкой.

— Военный, значит. Самая мужская у батяни работа. А вы с Галей, значит, здесь одни в общежитье… это самое..?

— Ой, ну что Вы, Галя давно не с нами живёт. С первого курса.

Тут Сергей напрягся и больше уже не расслаблялся.

Шесть лет от него это скрывали, целых шесть проклятых лет. Хорошо, Валька вовремя проговорилась — пусть сейчас дочь куда-то пропала с радаров, пока он узнавал подробности, но у него теперь есть нужный домашний адрес. И есть шампанец, и есть большое желание разобраться, что это был за ещё один четкацкий прикол.




Глава 16

Виктор опустился на лавку у дома и совершенно неожиданно от невыносимой жары потерял на несколько секунд всякий контакт с реальностью. Или в первую очередь в том были виновато психическое напряжение, в котором он находился с самого утра — кто знает, где именно на этот раз оказалось тонко. Или сыграло всё сразу, и электромагнитное поле, и вспышки на солнце… Перед глазами рассыпался калейдоскоп бликов и аморфных пятен павлиньего цвета, память сделала такое умопомрачительное сальто, что весь цирк должен был рассыпаться аплодисментами. Мальчик Витя в бордовых колготках заплетающимся неуверенным языком смотрел в глаза матери и высоким голосом лепетал: — Мам, а где ты была, когда я был большой? — А мама Катя смеялась, не зная, что на это ответить…

Подъездная дверь сердито хлопнула и осталась вибрировать, как четвёртая басовая струна.

— Вы эт самое… не из шестнадцатой квартиры? — В июньском мареве перед Виктором колыхался незнакомый дядька в модной лет 20 назад яркой синтетической рубашке с отложным воротником. Постепенно до носа добирался букет запахов, в котором угадывался и сигаретный дым, и алкоголь, и медовый цвет, и помёт, и пот, и ещё чёртова дюжина других, менее сильных нот.

— Галина Читкина не с вами живёт?

Виктор потёр лицо, но ни противная рябь перед глазами — рой призрачных, никем так не пойманных за все эти годы мушек — ни настырный до тошноты незнакомец никуда не делись. Мутило, как от сотрясения. Даже собственный язык поворачивался, слушаясь едва-едва.

— Гали нет дома сейчас. Вы ей мне… передавайте если чего.

С затылка до макушки голову пробила тупая боль, будто что-то прилетело сзади и ударило не по черепу, а сразу в мозг. Виктор уронил лицо в руки, стараясь стонать неслышно.

Стоящий перед ним Сергей Максимович сплюнул, с трудом сдерживая готовую захлестнуть его с головой горячую адреналиновую волну, которой ничего не стоит поддаться вот на чуть-чуть, на ноготок — и крепкие руки со сбитыми костяшками всё решат по-своему, как научили двор и школа.

— Ты, это… Галя дочь моя, чтоб ты понимал. И я имею право знать, всё знать.

Даже самого глупого и нелепого ответа дано не было. Сергей вмазал рукой по лавке, теряя по несколько крупиц терпения в секунду, почём зря.

* * *

Когда Арябьев понял, что с Виктором что-то не так, вызывать «скорую» тому было уже поздно. Но к своей чести, Сергей по крайней мере постарался чем-то помочь, насколько хватило соображения. Довёл полуобморочное тело до квартиры, как не раз делал со своими упившимися «в лоскуты» приятелями, достал из кармана ключи, уложил Виктора на диван и даже оставил рядом стакан воды.

Внимательно рассмотрел висящее на балконе женское бельё. Хмыкнул. Злость прошла, осталась висящая невидимым грузом на руках бессмысленная тоска.

Какой смысл теперь ругаться и воевать, когда у них здесь давно идёт своя, отдельная от твоей малопонятная городская жизнь?

Перед тем, как закрыть за собой дверь, отломил на память от стоящего на кухонном столе букета один цветочек. Так и крутил его в руках всю дорогу до дома, вспоминая коротко стриженную, подкрашенную по краям деваху, в которую успела превратиться его смешливая веснушчатая Гулька. Которая вроде совсем недавно выбиралась с ним в короткие походы за грибами, с ночёвкой в паре десятков километров от посёлка, которой он так толком и не научился заплетать волосы, а теперь уже поздно, которая с запинками читала детские книжки его кроликам, и за которую он не раздумывая бросился бы под поезд, если бы это действительно было ей необходимо.

Нашим друзьям и близким всегда было, кем нас заменить, не надо делать из этого трагедии. Жизнь идёт своим чередом, наши на неё планы с каждым годом становятся всё только нелепо смешнее. И никто не может заранее предупредить, каким коротким окажется в этом последнем году лето.




Эпилог

На верхней ступени лестницы человеческой эволюции сейчас переминаются с ноги на ногу не колоссальные ракетные двигатели, хитрохимические наноплёнки или, там, ядерные реакторы. Ведь, по сути, что есть реактор, что нет — нам-то здесь что за дело, когда не за что зацепить с той вещью никаких индивидуальных отношений. Там, на тесной вершине стоит гладкий экранчик со вмонтированными динамиками, камерами и чёрт знает чем ещё, сложно и затейливо подключённый к другим таким же экранчикам. Именно этот приборчик ближе всего подобрался к той части организма, в которой заключён разум; благодаря нему млекопитающее вступает в информационную эру всей своей тушей, какую набрало за миллионы лет, от прозрачных глаз до грязных ушей. Как ноготь — продолжение пальца, а скребок — продолжение ногтя, так и этот приборчик является продолжением человеческого мозга, суррогатным органом чувств, протезом отсутствовавшего до поры нервножелезистого образования.

Когда первая ступень цивилизованности заключалась в возможности положить что-то в карман вместо того, чтобы отправлять в рот, вторая ступень позволяет скачивать себе в телефон. Именно так и выглядит тяжёлая поступь научно-технического прогресса.

Некоторые черви выбрасывают через ротовое отверстие наружу свои потроха, осуществляя внешний пищеварительный акт. Снаружи человека для той же переработки пищи находится стальная кастрюля, плод культурной эволюции. Рядом с кастрюлей — приборчик, орган первичного внешнего переваривания сочной свежепережёванной инфы.

К чёрту уже все приборчики, уделим несколько слов чувствам.

Изображение и звук попадают внутрь нас через не бог-весть какие разные дырки, называемые глазами и ушами. Зрительный нерв пересылает бурлящий поток информации, провалившейся в зрачок и большей частью минующий наше дорогое, наше крохотное по отношению к тёмной сублимальной громаде, наше всё, наше «я». Сигналы из центральной области сетчатки для этого «пережёвываются наоборот», сшиваясь в неровный шмат, отражаемый на внутреннем умозрительном экране индивидуума. Попасть на который сигналы с периферии могут только если контролирующий основы подкорковый мозгоём углядит в них что-то особенное.

Синтетические искусства смешивают один поток с другим, чистые — живопись и музыка — остаются в границах единственной среды. И поэтому именно их получится противопоставить друг другу ещё в одном аспекте.

До определённого времени человек прекрасно обходился единственным мерилом всякой красоты, приравнивая её ко здоровью. Заточить карандаш и сделать красивый рисунок — это в первую очередь значит показать на нём красивого человека во всей его приглашающей, здоровой и молодой готовности к размножению. Красивая музыка строилась вокруг сердечного и коитального ритмов, под которые крепкие звонкие голоса пели о горячих чувствах к представителям противоположного пола. Продукты культурной деятельности не могут далеко отойти от человеческой своей основы, про культуры же нелюдей нам до сих пор ничего не известно.

Словом, чистые-то искусства довольно долго могли позволить себе роскошь равняться на естественный эталон. Например, по Радовской формуле универсальной рок-композиции — «рычание + мычание + пульс».

Синтетическое же воспринимается нами в первую очередь через мозг, через его трактовки и интерпретации, а не напрямую через чувственные органы, вероятно, одного этого уже достаточно, чтобы начинать привередничать — мозгу скучно раз за разом слушать историю про счастливое воссоединение любящих сердец и других органов. И само собой разумеется, что с течением времени и любое самое чистое искусство начинает восприниматься через тот же мозг, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

А теперь к мозгу прибавляется тот самый «приборчик».

Мы все достаточно быстро привыкли, что достаточно десять секунд потыкать в кнопки — и сеть уже несёт тебе всю дискографию любимой группы, в которую можно нырнуть с головой через минуту или две. И мы уже мало-помалу начали привыкать к мысли, что пойдёт лет 10-15 — и та же сеть уже будет способна принести тебе даже те пластинки, которых до той поры не существовало вовсе, причём именно что новые пластинки любого знаменитого коллектива: какой-нибудь окончательный «Black Sabbath vol.15», шедевральный нулевой Led Zeppelin или даже невообразимый Beatles: the Purple Album. А потом вся она сольётся в общий виртуально-музыкальный континуум, единую песню без конца, края и стиля.

К концу века музыка сначала вобрала в себя всё, начиная с живописи с поэзией и кончая балетом с киноискусством, а потом выдавила из себя всё, включая даже собственную музыкальность, определившись на место ритмической подложки видеороликов и перестав быть как узловым, так и просто самодостаточным культурным аспектом, как бы ни цеплялись за то старики и ретрограды. Как веком ранее ушли в тень забвения опера, балет и пантомима.

Когда-то в начале времён искусство соотносилось со здоровьем, потом для искусства стало важным рассказывать поучительную историю, а ещё позже — быть хоть сколько-то оригинальным, нетривиальным. Последние несколько лет главной чертой успешности современного искусства было остроумие, что на деле означало его готовность насмехаться над тем или иным феноменом окружающей действительности по примеру популярных теле- и сетевых комиков. Надо ли говорить, что в этом оно вернулось к своим истокам, демонстрируя вместо телесной привлекательности привлекательность обезьяноранговую и умозрительную, которая означает ту же самую высокую вероятность передать понятно что понятно в какое место.

В конце истории искусство полностью заполнит собой весь континуум возможных состояний: если раньше в его рамках существовали отдельные картины Микеланджело и Малевича, то скоро мы увидим все возможные варианты картин в ту и в другую сторону, и сверх-Малевича, и гипер-Микеланджело, и всё это — на расстоянии нажатий на кнопки. Впрочем, останутся ли тогда сами кнопки per se — большой вопрос. И другой большой вопрос — что вообще называть искусством, когда оно как воздух проникло всюду и везде, и уже неотличимо от своей противоположности, от случайного перебора составляющих.

Лёва Читкин после окончания школы серьёзно залип на теме грядущего торжества нейросетевых алгоритмических искусств. Зачем сейчас идти в художники, если в сети уже сейчас найдётся любая причуда, а завтра компьютеры «на лету» нарисуют тебе вообще всё, что ты можешь вообразить? Зачем тренировать искусство лёгких рифм, если веб-сервис скоро переведёт тебе любой текст хоть в Бродского, хоть в Шекспирского? Ну правда, уже сейчас же понятно, что незачем.

Точку в тогдашних метаниях Лёвы поставил его двоюродный дед, известный мастер выбрать для проблемы сочные, нарочито фривольные ракурсы.

— Запомни, Чикинсон. В фотографы идут те, кто любит пялиться на девок. Ну, в смысле, как и в художники, в таком же точно аспекте. А в музыканты идут те, кто любит их пялить. Вот и вся принципиальная разница между ними всеми.

Лёва тоже сначала не понял, что стоит за этой скабрёзностью. А потом-то, конечно, догнал и понял, пусть и по-своему.

Человеческая потребность заниматься искусством в определённом смысле стоит не многим выше удовлетворения прочих его естественных потребностей. А естественная потребность у организма — передавать дальше генетический код со всеми вытекающими, на чём, как совершенно справедливо считал сам Лёва, искусство фиксировалось изначально, обращаясь к образу здорового и красивого организма-передатчика. Люди искусства эксплуатируют такую же физиологическую данность, как эксплуатируют её, к примеру, кулинары. И чем позже человек признается себе в этом, тем сложнее, многослойнее и интереснее будет его художественный путь. Нужен ли тебе такой путь, дорогой Лев Дмитриевич? Вот то-то и оно.

— Просто надо понимать, что искусство есть просто ещё одна форма существования культурных мемов, а никак не наоборот.

Петрович грузно опустился на скамеечку рядом с гранитной плитой.

— Вот Витька таки-успел сам дотумкать, что компьютерный интернет не изменил человека, а под новым, так сказать, углом показал или раскрыл извечную нашу способность подключаться, передавать по цепочке друг другу, условно говоря, биты культурного кода. И особенно телефоны потом, конечно, тоже… Хотя, он же был «физиком» всегда. Им всё сначала измерить и посчитать надо, а другим потом осмысливать, что же там насчитали… Так я говорю, старина?

Фотокарточка Виктора немигающе ровно смотрела с памятника мимо всех аргументов, мимо крестов и памятников, мимо пресных сморщенных физиономий и согбенных спин редких посетителей кладбища куда-то в неведомую даль. С её стороны никаких возражений не ожидалось. Лев пристроился напротив и взял Петровича в объектив камеры; и, судя по всему, для них такое было чем-то уже привычным.

Надо бы пояснить: в начале этого года Лёва немного приболел видеоблогерством и поэтому привык вынимать телефон по любому мало-мальскому поводу. И когда другие снимали розыгрыши, трюки и смешно говорящих «мама» собак и кошек, Лёва фиксировал для истории регулярный дедовский трёп, до которого никому другому не было никакого дела.

Самый первый ролик был снят на кухне в ту субботу, когда они с дедом одни остались дома за главных.

— …Я так полагаю, что сейчас мы будем готовить пельмени, а какие это пельмени и как именно мы будем их готовить? Злободневный и вместе с тем актуальнейший вопрос, — с каким-то непонятно откуда взявшимся артистизмом Петрович разговаривал сам с собой вслух, проверяя морозилку.

— Из расстилающейся, так сказать, мизансцены совершенно очевидно, что, никак не видать нам сегодня эталонных пельмешков домашней лепки Екатерины Андреевны, со сметаной и зеленью… или, на худой конец, майонезом и хрустящим солёным огурцом, если только они остались в холодильнике, и, конечно, туда ещё наливался бульон… Если кто приходил в гости, его было принято сначала как следует накормить. Нам, в кухонном мире людям случайным, не заточить уже своих рук на повторение того самого вкуса. Но что же тогда? До конца века, помню, кругом были пельменные, ты там или умираешь от голода, например, или привыкаешь добавлять уксус и кетчуп. А потом появились японские ресторанчики, где подавали такие остренькие жареные пельмени с васаби и имбирными лепестками, и палочки, да…

Петрович помешал лопаточкой кипяток с обмякшими комочками теста.

— Запомни, что имеющий самоуважение человек будет варить себе только пельмени категории А или Б, не ниже. И чтобы не пахло, как из кошачьей пасти, добавляем к ним три лавровых листа, а поскольку мы люди не просто приличные, но всё-таки ещё и современные, то пересыпаем их ядрёным пакетиком из Ирана, Ирака и Доширака… А иначе куда нам было бы девать-то постоянно остающиеся от той лапши пакетики…

И ведь ничего другого более интересного в том ролике не было, но его зачем-то показали друг другу сотня-другая человек, после чего интерес к интернет-каналу стал поддерживать сам себя, успевай только выкладывать новый материал. А того самого материала за 60 с лишним лет у Петровича, похоже, накопилось предостаточно.

— Если человеку показать мельком кучу спичек, он никогда не назовёт сразу, без пересчёта, точное их число. А если много раз показать разным людям, усреднённый ответ окажется более-менее похожим на правду… Вот я в своё время крепко так подсел на попытку усреднить человеческие догадки о всём, чем занимается религия, скажем так. Неважно, кто насколько убедителен, кто логичен, просто искал какие-то общие места, по-возможности из несвязанных между собой источников. А потом формулировал эти же самые вещи на своём языке, исходя из современных представлений и самого этого языка.

У викингов была такая тема: если человек умирает в бою, то его дух и дальше сражается на том свете, а все прочие духи тихо пропадают в царстве теней. Что интересно, на другом конце мира учили, что человек заперт в колесе перерождений, из которого можно уйти, только отказавшись от чувственных привязанностей; то есть эти концепции фактически отличаются друг от друга разве что отношением, какой вариант более достоин с точки зрения цели жизни. Хочешь перерождаться вечно — умирай в борьбе, хочешь выйти из этой игры — заранее усмиряй любые чувства, пока ничего не останется, надейся на что-то вне.

Или взять утверждение «Бог есть любовь». Не потому, дескать, что любящий людей человек рано или поздно начинает страдать от неблагодарности и тогда только понимает, что его любви должно быть достойно что-то надчеловеческое. Тут сразу надо разбираться с «любовью», потому что всё божественное — это же какая-то вещь выше нашего понимания, но про которую мы имеем общее смутное чувство, что человек — что-то большее, чем просто говорящее животное, иначе ведь жить просто невыносимо. Так вот, здесь утверждается, что это как-то сводится к «любви» в хорошем смысле этого слова. А любовь, если не брать определение для девочек, «когда хочешь чтобы другому было хорошо», и не циничную формулу «секс + жалость», её я для себя сформулировал так: любовь — это в самом широком смысле есть желание связать себя с каким-либо другим объектом, будь то любовь к землянике в сливках, к девочке из дома напротив или к родной стороне. Связность. Желание образовать новую сущность. То есть, другими словами говоря, само наличие у человеческого существа встроенного желания формировать связные структуры, получается, и есть некая нуминозность, которая поднимает его и над всеми животными, и над собственной ограниченностью. Это в основе любой религии и идеологии.

Поэтому, кстати, религия всегда была таким, знаешь, камертоном, инструментом настройки людей на стадность, на общие правила, на социум — это как раз естественным образом так и получается. Если хочешь увидеть Бога, то наблюдай за формированием человеческих структур. Это его следы на песке, никаких других следов мы своими глазами не наблюдаем.

Далее. В чём смысл жизни? Одни называют этим стяжание благодати. А ещё счастье — это же не какая-то самоцель, это маркер смысла. Счастье, как я могу обобщить, на практике состоит в построении связей между людьми и ни в чём другом. Секс, карьера или написание книги — всё это разного рода связи. И как это относится к Богу — понятно ведь уже, как это относится, не буду в десятый раз повторять.

А сейчас какая появилась тема — облака. На небесах, стало быть, у нас по логике языка и хранилища цифровой информации, и место для лучших людей после смерти, и для бестелесных ангелов. И это самое естественное продолжение традиции общаться с мёртвыми людьми через старые книжки, потому что религия — это же слово, а слово — цифра…

* * *

Эх, баба Надя, руна Наутиз, сколько всего мужчин тебя любило — столько же раз ты и превращала их любовь в какую-то мигрень без конца и края. Смогла-таки доказать им всем, что сопливой истеричкой можно быть далеко не только во время беременности. Что даже если нет на свете никакого чёрта, то уж баба-то — точно есть.

Они лежат неподалёку друг от друга — все три деда Льва Дмитрича по материнской линии, суммарно прожившие каких-то 109 лет. Всего немногим больше, чем может коптить небо один-единственный седобородый аксакал.

За могилу Виктора по факту отвечает Галина, которая тогда настояла накрыть печальные останки столешницей с плексигласом, и если остался от Виктора хоть какой-нибудь бледный призрак, то он в любое время мог хотя бы занять себя и соседей игрой в собственную потрёпанную бродилку 1973 года выпуска.

Только тогда можно спокойно помирать, когда придумаешь собственное посмертие, как высказывался на этот счёт Юрий Петрович. Ну или вот так позаботишься о чужом. Сам Юрий по-своему позаботился о плите Фёдора так, что вместо банальных звёздочек и крестиков там была выбита обещавшая только самое хорошее руна Феху; почему-то это казалось важным, хотя весь смысл и сейчас-то понимало хорошо если человека четыре, ну а что там будут на этот счёт думать археологи светлого трансгуманистического будущего — об этом нам ничего не известно.

Бабушка помянула — можно сказать, проговорилась — о Феде лет десять с небольшим назад, когда Галин сын ещё не ходил в школу. Надежда Евгеньевна задержала на нём взгляд, пусть речь между ней с дочерью шла вообще-то о Дмитрии, который давно уже жил в столице и с сыном виделся по той самой семейной традиции — «как комета Галлея». Но разговор вильнул совсем в другую сторону.

— Мам, ты либо святой человек, либо считаешь меня за дуру. В какого такого деда?

— А вот не знаю, чего в нём от отца, а глазами Лёвушка именно что весь в деда своего, не помнишь его, дядю Фёдора-то? Ты-то не помнишь, а я никак забыть не могу. Так глупо. Может, у нас с ним всамделишная любовь случилась, а мы проморгали, не заметили… Ему-то было лет 17 от силы, хотя чувствовался в нём уже мужчина, крепенький, с норовом. Только по-моему мужчинам вообще это не нужно, отношения, вот это всё; они как легко берут, так же легко и отпускают. Всегда хотела знать, как так получается быть до такой степени самодостаточными…

С каждым годом Лев действительно становился всё больше похож лицом на того самого своего предка — широколицего веснушчатого майора советской армии, лежащего под плитой с надписью «Богородничий Ф.Г., 1958–1984». И как бы тебе не выбивали в очередной раз почву из-под ног такие новости, это тогда оказался даже не самый жуткий Наутизов секрет.

— …Я ведь когда от него услышала, что он к тебе в город ездил, а в тот же день Витя умер, такая меня разобрала злость, и обида, и отчаяние, и стеклянность какая-то в голове… Не могу спокойно говорить, даже вспоминать дурно. За Витю в первую очередь стало обидно, он же единственный из нас нормальным человеком был, такому бы ещё жить и жить, если бы не дурак этот окаянный. Такая горечь, трясёт всю, будто под мокрой проводкой, Витька перед глазами…

Надежда перешла на быстрый сухой полушёпот.

— Сама не своя, ни сидеть не могу, ни лежать, мысли бегут по кругу, ни за одну не зацепиться. Как сомнамбула унесли ноги в лес — набрала там всего подряд, поганок, валуек, свинушек, всё зажарила с луком, с картошкой, как Серёжка любил, постаралась напоследок, дорогую бутылку какой-то финской купила. Посидели. Вроде как помянули. Мне кусок в горло не идёт, мысли по кругу, мысли, а он наворачивает как не в себя. Выпила стаканчик и отключилась. Утром живот крутит, а он… он не дышит, лежит рядом тело. А у меня даже слёз никаких, вообще ноль эмоций, в голове пусто, ступор, вата. Как за толстым и пыльным стеклом. Понимаю, что больше ничего не будет, навсегда ушёл человек, а ни холодно, ни жарко. Уже ведь много лет жили не чувства к этому самому, даже не злость, не переживания какие-то, а только воспоминания, может, приятные эпизоды — вот только к ним было отношение, а к личности — уже нет… Что я наделала, Галь, что я наделала… Галя, ты слушаешь?

Далеко ушло время, когда казалось, что родами ты обессмертишь своего мужчину, а не создашь лишь ещё одну свою собственную копию. Слишком быстро жизнь перешла в режим остатка дня, когда ложиться рано, а браться за дело — поздно. Когда мучительно выбирать, чем заняться, если заняться ты успеешь только одним, а другим — больше уже никогда. Когда поздно заедать стресс правильно, да и неправильно тоже поздно.

Существуют игры, в которые нельзя играть так, как будто от этого зависит твоя жизнь, в них надо играть с удовольствием и ради удовольствия. Понятно, что речь здесь не только об играх, речь здесь о сумме всех игр, которые и есть человеческая жизнь, а никакой другой жизни или её правил никогда не было придумано.

Пожилая женщина в фиалкового цвета шляпке сутулилась на низенькой скамеечке рядом с крашенным серебрянкой плюгавеньким памятником. В руке пакетик с конфетами, которая она оставит здесь потому, что все они любили сладкое — даже когда один из них смеялся над одной общей знакомой, называя её плюшкой, Надежда Евгеньевна тогда жутко ревновала, потому что она знала, как они к плюшкам неравнодушны, эти постаревшие мальчишки, казавшиеся взрослыми только из-за немного севших батареек внутри…

Женщина долго, может час или даже полтора-два извиняющейся интонацией бормотала что-то себе под нос, сидя на пустом городском кладбище, и уже не было никакой возможности узнать, была ли то правда или лишь пустые старушечьи выдумки, давно потерявшие всякую связь с реальностью.

* * *

Несколько часов они не столько плыли, сколько медленно-премедленно тонули, литрами вычерпывая воду из старой, рассохшейся каждым своим швом надувной лодки, пока не добрались-таки до какого-то известного одному Петровичу местечка неподалёку от слияния Волги и Медведки.

Лёву отправили собирать сухие ветки, чтобы не мешаться под ногами, а когда он вернулся, Петрович успел откуда-то достать гнилую грязную коробку, в которой сейчас копался с подобострастным видом дорвавшегося до чужой коллекции филателиста или энтомолога.

— Лодку мы здесь бросаем, Чикинсон, она своё отплавала. Если ты опять снимаешь, изложу тебе сейчас концепцию одну, собственного сочинения. Ну как собственного… многие же мысли мы приписываем себе просто потому, что они нам нравятся, забывая, кто их автор. Не в авторах обычно дело.

Короче, есть такая теория, что вселенная, несмотря на кажущуюся безграничность, конечна во времени и пространстве. В том смысле, что имея начало в «большом взрыве», она долго развивается, кочевряжится, а потом снова схлопывается в точку, откуда всё и начиналось. На Востоке это поэтически называется дыханием бога, конкретно говоря, Маха-Вишны. То есть мир, получается, вечно гуляет туда-сюда, как челнок или маятник, перебирая свои состояния, и если так, то все наши «параллельные миры» — это же просто другие проходы, другие махакальпы одной и той же единственной вселенной. Как тебе такая картина, внушает?

Лев пожал плечами. — Ничё так, масштабно.

— Вот я постоянно задаю себе вопрос, если есть у этого такого сложного мира собственный разум… Пусть медленный, ну так и люди по сравнению с какими-нибудь бактериями или микрокомпьютерами существа небыстрые, ведь такая скорость — это всего лишь субъективный вопрос, вопрос взятия правильного масштаба и не более того.

При том, что все мы, разумные человечки, очень похожи на крошечные нервные клеточки, по которым во вселенском «мозгу» бегают не наши собственные, а в как правило чужие обрывки мысли без автора, без начала и конца. Гоняем их туда-сюда, усиливаем и фильтруем сигнал, как ходячие биологические транзисторы второго порядка величины. И чем больше омертвения в одной такой клетке, тем больше она сигнал глушит и критикует, хотя, конечно, эта фигня случается не со всеми и не всегда…

Так вот, если существует какой-то всеобщий сверхразум, то мы каждый раз, задумываясь о Боге, о чём-то духовном, чувствуем не свои соображения, а общие, принадлежащие этой самой сущности. Представь себе такую глобальную сетевую игру, в которой за каждого персонажа играет один и тот же человек, только в разные дни, в разные «проходы».

Короче говоря, к чему я это всё говорю. Не того нам надо бояться, что человек смертен, чему посвящено столько нашего внимания и страха, а бояться надо, что человек скучен. Что страшнее, что книжка окажется слишком короткой или чересчур скучной? Вот то-то же.

Петрович открыл коробку, достал оттуда замызганную бумажку самого непривлекательного вида, сложенную два раза и готовую развалиться на четыре квадратика при любом хорошем дуновении ветра.

— Или вот… давай зачитаем стихотворение, которое подарил людям некий Лёшка Авдотьин в шестом классе средней школы. Написанное, получается, ровно 50 лет тому назад. «Трагично ль наше бытие, наполнен ль путь к забвенью горькой болью // Или всё это только снится мне, бессмертной жопе, что ли?» — понятно, что об этом же самом строки, экзистенция… И что самое интересное, видно же, что это не детские мысли какого-то подростка-примата, а действительно музами навеяно — то есть, другими словами, божественные мысли зафиксированы, мысли высшего разума, который перечитывает сейчас уже моими глазами, что он написал тогда, в прошлый свой проход.

Юрий с улыбкой некоторое время смотрел на старую бумажку, а потом аккуратно засунул её под ветки в костровище, в самую грязь.

— Я нашу схронику уже несколько лет как оцифровал и разместил в интернете. Потому что бумага — вещь довольно деликатная, как её не береги. Но в мусорку её выбросить рука не поднималась, поэтому мы сейчас её вместе со стариной Фрамом просто передадим в облако, так сказать, то бишь сожжём ко всем чертям. По старинному обычаю, разумеется, который назывался «страва», заодно и перекусим с тобой перед дорогой, чем нам с собой Галя завернула.

Зашипели веточки занимающегося костра, деловитый уютный огонь за несколько минут благополучно проглотил все сокровища «схроники». Растеклась вонючей чадящей кляксой старая кассета МК-60 с пубертатными воплями викингов конца XX-го века. Обуглились и съёжились в трепещущие мятые корки бесцветные фотокарточки школьников, музыкантов, учителей и одноклассниц, заляпанные розовыми пятнами то ли проявителя, то ли закрепителя, то ли ещё какой дряни. Свернулись в трубочку и рассыпались в искристый пепел тетрадные листки, разрытые и размятые выцветшими рукописными строчками. Всё порывались взлететь над пламенем почерневшие рисунки, записки, справки, длинные гармошки шпаргалок и миниатюрные книжечки кустарных брошюрок, заменявшие нам тогда стенгазету, карикатуру, комиксы, граффити, неформальные поэтические сборники и много чего ещё. Дольше всего прогорал символически брошенный в огонь вместо всей лодки кусок брезента с рунами F:R:A:M, от горького дыма которого предательски слезились глаза и пропадал аппетит.

Чуть позже Лев с Юрием залили свою герострацию зацветшей волжской водицей и отправились налегке за полтора десятка километров до железнодорожной станции «135 км», где сели на электричку, на которой благополучно вернулись в город — малопримечательный районный центр где-то между Пчелябинском и Мухожранском — к своим уставшим, крепко запутавшимся в липкой паучьей сети так называемой взрослой жизни женщинам, матерям, сёстрам и сиюминутным проблемам. Но это была уже совсем другая история, выходящая за рамки интервала, вынесенного в заголовок всё-таки не просто так.





Часть 2: Совсем другая история

Класс Тараса

Всё вокруг нас суть продукт случайной эволюции живой материи, и нету вокруг никакого другого продукта, ничего больше нет.

Эволюция никогда не идёт по ровной прямой, потому что не существует такого направления, куда именно ей следовало бы идти. Нет у неё ни навигатора, ни штурмана, ни цели, ни сколько-то внятного ТЗ. Хладнокровные рыбки-эволюционистки с синюшными губами повинуются эволюционному зову и из последних сил, цепляясь за песок дрожащими кончиками тонких костистых плавников, выносят тела из океана; превращаются там, снаружи, в теплокровных животных и через миллионы лет суеты возвращают свои гладкокожие разжиревшие туши обратно в солёное лоно. Черви и змеи упорно отращивают полезные во всех отношениях лапы, а ящерицы и звери потом их редуцируют и теряют. Ушедшие в полную высокого эволюционного смысла плацентарность млекопитающие по прошествии чёртовой уймы времени делают шаг назад, к проверенной безопасности тёплой материнской сумки.

Человек — тоже своего рода сумчатое, он ведь больше похож на кенгуру, нежели на собаку: не только потому, что передвигается на паре нижних конечностей, а потому ещё, как долго его детёныш не может опереться на слабенькие кривые ножки. Судите сами: природой устроено так, что половые органы кенгуресс недостаточно мощно развиты, чтобы смастерить что-то крупнее жалкого слепого мышонка, тогда как соответствующие органы человека пусть и развиты всем ближайшим родственникам на зависть, но порождают потомство, на добрую четверть состоящее из одного только гипертрофированного головного мозга, почему то вынуждено ударно отращивать остальные средства и инструменты для выживания организма на протяжении как минимум целого года после своего появления на свет. Новорожденный слонёнок, окажись с таким недоноском один на один, не оставит хомо сапиенсу инфантему ни единого шанса на победу. Странно, что при таких стартовых условиях это человек сейчас смотрит на слона в цирке, а не наоборот.

Эволюция ходит кругами, эволюция играет в кости, рассохшиеся мёртвые кости проигравших последнее уходят обратно в землю.

Чем более особь ближе к образу героя-победителя, чем выше у неё шанс завоевать право первой ночи и передать гены потомству, тем ниже у потомства шанс реализовать содержимое этой передачки филогенически, то бишь «по жизни». Претенциозные высокоранговые родители-альфачи с высокой вероятностью в наше время оттопчут у детей неокрепшую конфликтность вместе со способностью менять окружающие обстоятельства под себя. «У самого зубастого в стаде свои дети ходят без бивней», как мог бы сформулировать эту нехитрую мысль гипотетический разумный элефант. Самки менее носатых видов часто оказываются способны прийти к точно таким же выводам, пряча свежий приплод от тех же отцовских особей, к которым были максимально благосклонны ранее. Самцы — реже, но тоже.

Древнегреческие мифы, японская анимация и тексты некоторых прошаренных рок-музыкантов говорят об этом феномене более-менее прямо, остальные люди знают о проблеме как минимум на интуитивном уровне.

Правильных выводов, впрочем, не делает почти никто.

* * *

Камарск: скажете, однозвёздочный — но всё-таки курорт. Пусть не так уж хорошо и заметный на мировой карте, но всё-таки цивилизационный центр.

Ранняя осень 2019-го, утро. В звенящем нахальной пернатой мелочью небе на западную сторону от зенита пасутся комки безголовой облачной ваты. Точно так же, как они могли бы отсвечивать вспученными белыми брюшками где-нибудь неподалёку от посёлка Тунсары; на плоскодонье северного Казахстана. Разве только с тем исключением, что здесь под ними подразумевалось обещание утренней сырости, а не одна только висящая без дела эфемерная блеклая призрачность, подобру-поздорову убирающаяся с пути солнца всякий раз, когда то прицеливается зарядить жаркой битой тебе прямо в темечко.

На часах ровно восемь. Мутная лазурь ночных лужиц всё больше темнеет, пока на асфальтовом кракелюре от неё не остаются лишь смазанные серые тени, по которым растущий организм школьника скачет к подошедшему к остановке чуть раньше, чем вовремя, троллейбусу одиннадцатого маршрута. В новой школе молодой человек был всего два раза, так что при дефиците времени лучше было не рисковать поисками собственного пешего пути ради экономии десятки рублей.

Торопливой голодной птицей пролетают пять пар уроков с обедом, продлёнкой и домашкой — и вот уже куранты, склянки и будильники бьют час компьютерного класса, где подключённые к интернету консоли раскинули липкие, поблёскивающие лайками и левелапками сети онлайновых игрулек.

День семиклассника катился по плану, не пропуская ни одной остановки, пока не настало время того самого вопроса.

— Тарас-ватерпас, вот чего скажи, ты у нас кто, хохол или казах?

В Тунсарысской средней школе №1 имени Жазыкхана Бахытбаева слишком хорошо ориентировавшиеся в системе «свой-чужой» ломающимся подростковым сипом обычно так интересовались, немец он или таки-русский; потом ставили сзади подножку, накидывались втроём-вчетвером и не столько били в лицо, сколько старались обидно извалять в мерзкой луже возле унитазов, не давая встать или сцепиться с обидчиком один на один. Ведь даже самым низколобым школьникам понятно, что больнее всего — удары по чувству собственного достоинства. Поэтому в туалет лучше было отпрашиваться заранее, в середине урока. А на перемене лучше держаться среди своих, особенно когда с младших классов ты, как самый умный, постоянно ходишь в очках. Дальше, разумеется, всё обещало быть серьёзнее и злее; хорошо, что мы этого уже никогда толком не узнаем на счастье самому Тарасу.

Ну а здесь, значит, он снова будет «получать в щи»; даже не в щи, а либо в борщ, как хохол, либо в дыню, как казах. Либо ему снова придётся драться, как берсерк.

Организм реагирует, как записано в уставе предков. Во тьму неизведанных глубин срочно втягиваются тестикулы. По коже от затылка вниз пускается мелкопупырчатая волна встающей дыбом шерсти. Была б чернильная железа — но нет, не оставила эволюция на такой случай нам ни капли чернил. Ни одного рога, даже ни единой роговой иголки. Ни пахучей бобровой струи, ни капли секрета галлюциногенных желёз, ни переливчатого марева цветных чешуек. Есть разве что ногти, но надежды на эти ногти нет никакой даже у девчонок.

Тарас перехватил старомодный ранец так, чтобы можно было с короткой раскрутки зарядить его тяжёлым книжным уголком противнику в торец или принять на защиту опасный удар вражеского колена в живот.

— Может, казак? Типа, и тот немного, и этот. Удобно, кстати, если сам выбрать не можешь.

Один из парней хохотнул, но без злобы. Уже прошли те несколько десятков секунд, за которые обычно происходит переход от слов к прощупыванию топологии лица костяшками собранных в кулак пальцев; вроде бы, сейчас ни у кого нет такого намерения. Хотя кто знает, как у них тут вообще принято. Всего трое парней, один — его нынешний одноклассник, с длинными почти по-женски волосами. Другой завис в смартфоне. Форму из них никто не носит, двое вообще ходят по школе в шортах. В его старом классе у всех таких были бы серьёзненные проблемы. И вовсе даже не с дирекцией, хотя и с дирекцией тоже.

Тарас пожал плечами и дальнейший разговор тёк по мирному руслу.

— Вообще мимо. У меня отец на объекте, мы в Казахстане жили лет пять, когда его командировали. Сейчас сюда переехали с матерью. Я, если что, на четверть немец, по деду. А вам это зачем?

Который сидел на подоконнике, кивнул в сторону кабинета: — Мне вообще по барабану, но если ты за компы пришёл, будешь за мной. Тут очередь: я за Серым Глазом, а он за Мучёнисом. Я, если интересно, Степан…

— Или для друзей Пашка, короче. Мы с ним сейчас пойдём в рейд. В онлайн. Ты сам-то в сетевые игры рубишься? Может, стрелялки какие-нибудь? — поднял глаза от телефона пухленький блондинчик с логотипом каких-то то ли «Визардов», то ли «Близзардов» на груди. — Ты только особо губу не раскатывай; компы тут слабые, можно только в браузерках сидеть. Пинг чёткий, но видяхи графоний не тянут, это же тупой учебный инвентарь. Для нормальных игр в клуб идти надо, если деньги лишние завелись. Или к Смышам в гости, но ты их пока не знаешь

Серый Глаз, к слову, не был индейцем, просто семейная пара Белоглазовых как-то раз назвала свой первый плод любви в честь поэта Есенина.

— У нас, в прошлой моей школе вообще никаких игр было нельзя. Компам лет по двадцать, тетрис в ДОСе… а вы тут хотя бы «Димона» гоняете сколько хотите. Ролевой сервер. Да вообще, даже свободный выход в интернет — чем не шикардос?

— Ага, слышал про «Димона», значит. Между прочим, реально наш местный проект, камарчанский. Сам там какого уровня? Хочешь, кстати, к нам в клан — шмот тебе подберём козырный, посоветуем профы и как баллы раскидать. Давай, не очкуй, чего на лоулевле время зря терять? — бойко взялся продавать себя «Пашка», в глубине души бывший Степашкой.

На часах в коридоре стрелки встали в линию, показывая без минуты шесть.

В каком-то совсем не переносном смысле слова Тарас начинал помаленьку опаздывать на собственное зачатие, которое было назначено на промежуток от 18:00 до 18:30 сегодняшнего дня. И чтобы объяснить, как такое возможно и что всё это значит, надо сказать несколько слов ab ovo usque ad daemonium. Или, по-нашему, вернуться на несколько лет назад и начать разбор истории с содержания предыдущих серий.





Паркд;мониум


Пресловутый «Димон» — «Димониум» — изначально был карманным проектом Димона и ума Беляшкина из всё тех же секретных лабораторий КВИРТа и сначала возник в углу ещё того самого ископаемого Камарского Парка. В свои 28 Дмитрий совершенно безнадёжно угорал по генетике, ролевым играм и программированию, ясно отдавая себе отчёт, что его увлечениям нужно во-первых гораздо большего времени, во-вторых — финансов, и, наконец, банальной подготовки. А потом кафедра нежданно-негаданно получила грант на разработку игрового симулятора социальных взаимодействий в условиях виртуальной среды; «Змей» Дмитрий тогда вцепился в него, как чихуахуашка в хозяйский тапочек, и смог-таки урвать себе добрую половину. Вторая осталась в зубах клуба историко-литературной реконструкции, о ней мы вспомним в свой черёд.

Тогда было ещё три гранта: исследование всё тех же взаимодействий в условиях исправительного учреждения, экспериментальной школы-интерната для слабослышащих и богом забытой воинской части. Все соответствующие отчёты потом своим чередом регулярно поступали в исследовательский центр института, на варварском языке предыдущей эпохи называемого ФГБУН ОЛиООР ИГиАХ РАН — как хотите, так и произносите — а папки отжатых и высушенных данных оттуда и некоторых других источников отправлялись на шаткий стол научному руководителю проекта, мужчине с внешностью разгадавшего-таки главную женскую тайну Папы из мульта про Дядю Фёдора. Только вот на этот раз не Свекольникова, а с непроизносимой по аналоговой телефонной линии гоголевской фамилией Кухельгартен. О связи «Димониума» с «Папой Димой», разумеется, никто из его авторов-исполнителей не знал, считая грант своего рода гуманитарной помощью безликих властителей мира сего, в которых по недоразумению лишь на минуту проснулось что-то человеческое. Благо, связи-то никакой и не было.

В своё время бывший научрук Беляшкина — Виктор Александрович — человек интеллигентной советской закваски в хорошем смысле слова, крепко успел поездить тому по ушам своими взглядами на жизнь, которые же нельзя вечно держать при себе, а надо передавать из уст в уши, превращая иногда во что-то прямо противоположное. Как-то раз был у них разговор о счастье. Почему, мол, мы так высоко ценим любое предвкушение, а не только само удовольствие? Виктор снимал очки, протирал толстые линзы и повторял вопрос. Чем ожидание лучше? Тем, что во время ожидания мы имеем целый ворох вариантов, как именно может повернуться дело, а по факту у нас всегда остаётся реализованным из них разве что только один.

Именно поэтому юность человеческая полна счастья как радостного предвкушения всего хорошего, что только может произойти. И обменивая свои умозрительные талоны на конкретный товар переживания эйфории мы только к середине пути начинаем понимать, как невыгоден оказывается реальный курс. Но поделать с этим оказывается ничего нельзя. Нельзя прожить полную своих плюсов и минусов жизнь обеспеченного столичного психоаналитика вместе с полной впечатлений жизнью тихого провинциального алкоголика. Невозможно одновременно быть мормонским патриархом во главе клана детей и внуков и скромным одиночкой с аквариумными рыбками. Можно менять роли, как можно менять губную помаду, можно даже менять губы и зубы, но в три горла сразу есть всё равно не получится. Жизнь представляет из себя огромный и разнообразный шведский стол, с которого получится взять ровно столько, сколько уместится на одну тарелку в твоих руках. Сокровенная мечта любого человека — украсть себе вторую тарелку, пока времени жевать из одной-то становится всё меньше и меньше.

Так вот, из-за тлетворного влияния на Беляшкина той самой генетики-евгеники и философских откровений о жизни его научрука;, прогресс игрока в «Димониуме» рано или поздно упиралось в механику переноса свойств высокоуровневых персонажей на молодых «нулёвок». Место или, если хотите, экологическая ниша, которая была отведена для «стариков», давно была поделена между дюжиной сетевых графоманов, ходившим туда строчить путанные описания и пространные диалоги от лица бардов, скальдов, прорицателей будущего и бродячих сотнеклавишных менестрелей. Остальные с удовольствием играли во всё те же «дочки-матери» чуть на новый лад.

Для создания нового жителя вполне традиционно, консервативно и биологически естественно нужны были мужчина и женщина, которые, как понятно, на тот момент оба должны были находиться в игре в одной и той же локации. Если совсем точно, то округлённое до целого числа дней значение возраста у двух персонажей должно было быть выше содержимого их бит №35–43, кодировавших «половозрелость», а операция «XOR» на битах №33 и 34, то есть «половой принадлежности» того и другого, должна давать «true», то есть логическую единицу. Если условие соблюдалось, владелец гетеробитного сочетания получал мини-игру, похожую на «змейку», победа в которой давала гомобитному игроку возможность некоторое время играть в аналог «тетриса», причём параметры и сложность этих мини-игр тоже кодировались цифровыми ДНК персонажей.

Ну да хватит уже с нас скучных технических подробностей. Времени играть в «змейку» у Тараса сегодня оставалось всё меньше.

— Парни. Слушайте, какое дело. Раз такой случай, предлагаю сейчас сыграть вслепую, чисто на удачу. Померяемся, у кого основной уровень выше. Пока мы ничего друг про друга ещё не знаем. Ну что, не слабо?

Школьники заулыбались, всегда готовые идти на мелкие глупости ради забавы.

— Ставлю любую свою шмотку, если кто из вас победит, идёт? А если выигрываю я, то просто первым сейчас пойду и сижу без очереди. Окей?

Когда через несколько минут ребята вместе завалились на освободившееся место, Тарас вошёл в игру под своей «основой» — берсерком 45-го уровня.

— Фига ты читер, — пробубнил не сильно разочарованный проигрышем Степан, — где так прокачался? Серый, глянь, нам до такого сколько гриндить… Ещё и квест на наследников взял? Ну просто пушка. Парни, мы чесноком всё проиграли, хорошо, что не последние деньги.

— Ну, а что… Я вам через 5 минут комп отдам, просто у меня прямо сейчас время назначено, должно быть быстро, — Тарас запустил и погнал по лабиринту норовящего разбить башку о красные границы бодрого червяка, — Дольше имя придумывать. А я всё уже придумал.

— И что теперь с твоим берсерком тогда будет, ты всё заново начнёшь или как?

— Через несколько дней, не сразу. Можно некоторую часть предметов через сундуки передать, а потом… я сам не знаю, вроде, по характеристикам должен быть бонус или по талантам.

— Ну это как повезёт, я читал, по правилам берутся либо лучшие цифры родаков, либо случайные, плюс рандомно мутация, а потом снова будешь ходить, набирать экспу. И давай потом к нам, серьёзно, ты как, танком больше любишь или дамажить? Найдём место без вопросов.

— В принципе-то можно. Но первое время я никак не буду, ведь ребёнок же ещё. Типа растёт. Вот потом… да по-всякому могу. Посмотрим.

Не хотелось сейчас брать на себя никаких обязательств. Игру ему почти полтора года назад показал ещё отец, пока они жили вместе, а сам Тарас любил её не столько за возможность меряться, у кого что выше уровнем, сколько за те встречи, для которых в словаре ролевика существует отдельный термин — random encounters, случайные стычки. Даже просто подыскивая мать следующему персонажу, ты волей-неволей пообщаешься с десятком-другим продвинутых игроков. В реальной-то жизни противоположный пол ещё пугал старшеклассника своей непредсказуемостью, а в сети гендерная разница ничему не мешала, ни на что толком и не влияя. Тем более, что в той сети слишком многое о собеседнике мы дорисовываем сугубо в меру собственной неиспорченности, не подпуская близко, не разглядывая их слишком пристально.

А ещё отыгрыш, прямо как на легендарных «полёвках» прошлого века. Клановые распри, интриги. Хорошие игроки, которые умеют развлекать и себя, и других. Бесплатно, потому что за деньги — это уже не по любви, а не по любви — да разве ж может быть без любви сделано настолько же хорошо? Риторический вопрос.

Но сегодня Тарас успел только проверить, не пришло ли на почту ответа, и через несколько минут уже поспешил домой, где по недавно заведённым правилам следовало быть в семь и ни минутой позже.

В клан он вписался уже на следующий день. Возможно, зря.

* * *

from: Тарас_К (tarasque@***.ru)
to: Dark_Goddess (temnajaboginia88@***.ru)

Доброго времени суток. Если Вы тогда спросили серьёзно, то мне не помешал бы один совет касательно реальной жизни. Суть вот в чём.

Мне сейчас 14 лет. Мой отец командирован на военный объект, мама — преподаватель русского языка. Не удивительно, что я привык писать грамотно. Домашнее воспитание. Самая популярная поговорка у нас такая: «Мама как пуговка, на ней вся семья держится». Точнее сказать, держалось до последнего времени. Именно в ней-то сейчас и проблема, о которой пишу.

Сколько помню, мама была недовольна отцом всегда, а помню я себя лет с трёх. То есть лет десять-двенадцать она год за годом повторяет, что папа давно завёл себе другую женщину и поэтому устроил свои дела так, чтобы мало времени бывать дома. Примерно год назад они на этой почве очень сильно поругались и уже скоро после этого (это было четыре месяца назад, весной) мы с ней переехали в другой город.

Сейчас я общаюсь с отцом один раз в месяц созвоном, обязательно в присутствии матери и по громкой связи. Мне запрещено самостоятельно подходить к домашнему телефону и пользоваться интернетом со своим паролем, потому что мама считает, что отец окажет на меня своё негативное влияние, если мы будем тесно общаться. Поэтому у меня нет своего мобильника, а почта и история браузера просматриваются каждый день. Хорошо, что доступ в интернет есть в школе, где я могу делать почти всё, что захочу, если буду успевать. Пока что я успеваю, мне кажется.

Недавно мама стала говорить, что боится за то, что отец не просто уговорит отвезти сына к себе, а заберёт и будет испытывать на мне секретные армейские разработки. У меня с мамой всегда были хорошие откровенные отношения, но несколько дней назад я не выдержал и сказал, что она многое себе придумала просто для того, чтобы был повод нам уехать, после чего с мамой случилась истерика, она плакала, ругалась и кричала, что все вокруг её предали, у неё почти нет сил бороться за меня и мою жизнь и тому подобное.

Я понимаю, наконец, что у мамы психологическое заболевание. Как пишут в интернете, её поведение похоже на параноидальный синдром на фоне развившегося бреда преследования и сверхидеи о похищении сына. Что мне теперь делать, как уговорить маму пойти на лечение к специалисту? Может быть, надо вызвать врача на дом?

У меня нет других знакомых, с кем я мог бы это обсудить, поэтому буду благодарен за любые советы. Но если советов не будет, то хотя бы за возможность поделиться с другим человеком своими проблемами. Это тоже немаловажно.

* * *

Достаточно ожидаемо в ответ Тарасу сухо посоветовали сначала самому встретиться со школьным психологом, и попали с этим советом прямо в яблочко, потому что психолог сама ждала его у себя в кабинете буквально через день.





135 км или первая игра Льва


Заглянем на Полигон, каким он был несколько лет тому назад, аккуратно без брызг и шума внырнув в тот час, когда томный вечерний сумрак уже готовился переползать Медведку, чтобы плавно подменить благородный щебет и перестук сверху, со стороны смолистой верхотуры прекрасных готических сосен, противным звоном бессчётного комариного племени снизу.

Беляшкин мало того, что участвовал в полёвке первый и последний раз в жизни, по семейным обстоятельствам он прибыл туда со своим отпрыском, Львом Дмитриевичем Читкиным. «Внимательно смотри по сторонам и запоминай: если будешь плохо учиться, то после школы станешь, как эти самые ролевики», — напутствовала сына мать, сама с удовольствием поменявшаяся бы с ними местами, выпадай молодым матерям такая возможность хоть немножко чаще.

Лёвка оказался на игре самым мелким и его первое время до горящих глаз радовало буквально всё вокруг, исключая разве что туалет типа «выгребная яма», расположенный неподалёку, в равной удалённости от мертвятника, мастерского лагеря и медицинского пункта. К счастью, ямой почти никто не пользовался по прямому назначению — мальчикам с этим вообще живётся попроще, а городским девочкам 21-го века такие места оказывались чрезмерно конфузны.

Льву выдали грубую полотняную рубаху до колен с глубоким декольте, бывшую некогда частью чьего-то средневекового дамского платья, полосатый ночной колпак, рацию, обломанный текстолитовый меч и даровали свободу развлекаться самостоятельно в широких рамках разумного, доброго и вечного.

Одним глазом Дмитрий поглядывал за сыном, всем остальным организмом участвуя в предварительной проверке явки зарегистрированных на игру команд. Ранее он и представить не мог, что устроителю потребуются настолько железные нервы и стальные пальцы.

Когда в воздухе нулевого дня игры уже плыл запах первого сваренного на костре вечернего супа, прямо из лесу к ставке ведущих вышла-выплыла невысокая крепенькая фигура ратника-секироносца в плотной кольчуге, с верёвочной маской от носа до пояса и неожиданно высоким, мелодичным голосом.

— Мастерам хай. Мы гномы из Саранска, шестеро. Отмечаемся, типа.

— Гномы, значится… вы на свободную позицию будете?

— Сказали же тебе — гномы, гномы из крепости. По телефону договаривались в четверг, на прошлой неделе; от нас звонил Костя Ломакин, говорил с мастером по имени Арсений. Сценарная заявка.

— Арсений это вообще-то я, ну а вы не «Саранской Инквизицией» ли будете, уважаемый..?

— Уважаемая, вообще-то. Василевская Анна Николаевна, по игре звать «Вазззин». Типа очень рада знакомству.

Арсений поднял брови, хмыкнул и сделал знак подойти остальным двум мастерам-организаторам.

— Ребят, вот приехала «Инквизиция», что теперь будем делать?

— Не поняла, а чего не так-то. — Анна потрясла верёвочной бородой. — К прикиду какие-то претензии?

— Вы вообще вводную к игре хоть одним глазом видели, гномы? Блин. Нету там никаких гномов. Прописана крепость гноллов, человек на десять-пятнадцать. Полулюдей-полусобак. Точнее, полугиен. Они по сюжету целый городок кошмарят, это по нашим записям полсотни игроков…

— А на этот счёт не беспокойся, Сеня. Репутация у нас проверенная. — Аня похлопала собеседника по плечу. — Лучше напомни, вкратце, нашу квенту.

Квента — это предыстория персонажа, если кто не знает. Арсений на удивление спокойно изложил девушке ту часть сюжета, которая касалась бандитской крепости. Сюжет целиком, к слову, придумал именно Дмитрий, вдохновлённый любимыми компьютерными играми. Никаких замков гномов в нём, как уже понятно, не водилось, зато была построена стройная система противовесных конфликтов — городское ополчение, бандиты-собаки, колдун-некромант с армией воскрешённой нежити, охотники на ведьм и тому подобные штампы, во всей совокупности утверждённые советом гейм-мастеров и невзрачным усатым представителем заказчика, который был похож на перепутавшего полёвку с фестивалем авторской песни и про которого все единодушно отзывались как о «человеке не в теме». Благо, тот не тянул одеяло на себя, а наблюдал за происходящим немного со стороны, комментируя в своеобразном стиле:

— Если есть вселенная, где прав Гитлер, значит, должна быть и такая, где гномы вместо гноллов.

Аня невозмутимо выслушала Сеню, поигрывая обезопашенной полистироловыми накладками секирой. Проблема не показалась ей такой уж принципиальной.

— Теперь всё понятно, мы просто делаем из бород хвосты и чики-пуки. Будут вам завтра гноллы. Пойду наших предупрежу.

Девушка скупо кивнула и направилась обратно в чащу; Лёва не долго думая увязался за ней. Какое-то время они молча шли рядом, как Винни Пух с Пятачком, углубляясь по широкой дуге сначала прямо в лес, а потом всё больше заворачивая в бок. Скоро стало понятно, что они огибают полигон, подходя к главному его холму с противоположной стороны.

— А ты что за полухоббит, парень? Тебя как звать-то? — Аня наконец обратила внимание на попутчика.

— Не хоббит, а тёмный гном Леопольд, фокусник и заклинатель змей.

— Это хорошо, что не тёмный эльф. Эльфы нам тут не нужны…

— Почему?

— Это потому, что они тема для девочек. Чтобы было кем на игре красиво наряжаться и задницей вилять. Нормальные-то люди сюда не за этим приезжают. Кстати, постой-ка. Если ты тёмный гном, значит, тебе нужна борода.

Анна сняла верёвочную маску и повязала на голову мальчику.

— Вот теперь другое дело. Змей своих заклинать в два раза быстрее будешь.

— Интересно, а зачем тогда приезжают нормальные люди?

— Ну вот наши, скажем. Смотри. Костелом с Ритой приезжают для того, чтобы как следует подраться команда на команду, без гопничества, а для души. Восстановить шаткое душевное равновесие. Дашка просто тусить любит, да и парень её чисто за компанию. Переодеваются, общаются. Я, кстати, сама бывшая артистка так что мне эти переодевания погоды не делают, так, ни горячо, ни холодно…

«Инквизиторы» расположились неподалёку от треугольной возвышенности, на которой жердями была обозначена бандитская крепость, но за овражком и в лесу. Костра они не разводили, просто расположившись на пятачке между своими палатками. Как оказалось, почти все они были друг другу родственниками.

Двадцатилетняя старшая сестра Анны — Дарья — тянула пиво из пластиковой бутылки, ничем не напоминая ни гнома, ни какого другого сказочного персонажа, если только сказочные персонажи не ищут в лесу приключений на рваные джинсовые шорты, которые больше обещают, чем прячут. Судя по всему, кольчуга и секира у «инквизиторов» были одни на всех, зато под деревом стояли в полной готовности четыре крепких щита, на одном из которых была намалёвана какая-то отвратительная физиономия. Если бы Лев был постарше, он узнал бы в ней Эддичку с первых альбомов Iron Maiden.

Полуголый тощий Никита, гражданский муж Дарьи, занимался делом, топориком приспосабливая на черенок от лопаты грубое подобие текстолитовой алебарды. В этом ему советами и комментариями помогал Костя, почему-то сравнивая процесс с первой брачной ночью Кинг-Конга. В Косте было под два метра росту, около сотни кило весу и густая рыжая борода, и при этом он казался лишь немного крупнее последнего присутствующего инквизитора, томбойши Риты. Та была подстрижена под маллет и одета в армейские штаны, берцы и чёрную майку с рисунком коровьего черепа и надписью «Темнозорька». Рита стояла за спиной и выстригала Косте подобие ирокеза, видимо, полагая это причёской «под гнома».

Аня брякнула оземь шлем с оружием и как линялая змея начала стягивать косплей. Оказалось, что под всеми железками всё это время пряталась симпатичная синеглазая девица с крепкими бёдрами танцора и белобрысым лицом хулиганистого старшеклассника.

— Короче, расклад меняется. Про дворфов все забыли, мы теперь гноллы, типа люди с собачьей головой. Но концепция, в общем, остаётся той же.

— А ты кого с собой привела? Познакомь нас с молодым человеком. Ему уже пиво можно? — спросила Дарья, одной рукой лениво застегивая на животе рубашку, чтобы не смущать мальчика голыми складками и выпуклостями кожных покровов.

— Это сеньор Леопольд, он нам покажет фокус с исчезновением. Ну, может, не прямо сейчас. Лёва, будешь тушёнку? Ну, как хочешь. А где этот наш, как его на сей раз… Трикстерклац?

— Трикса же сюда типа играть приехал, а не загорать, сама же слышала. Вот он и ушёл. В игрушечки играть. — Дарья пожала плечами.

— Так я не понял, мы сейчас что, волков здесь идём ловить или собак? Круть. Ну что, как говорится, чтобы поймать собаку, надо думать, как собака. Ритусь, ты вот чего у нас умеешь делать по-собачьи? — подал голос Константин и тут же получил подзатыльник.

— Сам ты рейтуз. Сейчас тебе по роже заеду — будешь сам как настоящий бульдог. Сказала сиди смирно. Сидеть! Костя, сидеть! Ай, придурок бешеный, я кому сказала — сидеть!

Слово за слово, Костя с Ритой повалились в траву гавкать, кусаться и прочими способами продолжать пикировку в партере; Лёва в это же время получил по рации команду возвращаться на ужин и поэтому, к своему счастью, пропустил всё самое интересное.

* * *

Игра утром должна была по сценарию начаться со сцены городского праздника, ради которого Лёва неделю учил свои фокусы. Вместо этого утром обнаружилась пропажа Миши-Цинтатреля, бродячего менестреля.

Одни говорили, что тот вышел среди ночи из палатки и удалился к реке искать себе музу-на-час; другие утверждали, что его за какие-то неблаговидные поступки выставили вон соседи, вынудив идти спать в лагерь городского ополчения; были и те, что видели его спокойно лежащим в спальном мешке рядом с костром, но с рассветом у того костра можно было найти лишь чей-то трекинговый рюкзак на 80 литров барахла. Горькая изюминка ситуации заключалась в том, что на менестреля была завязана сюжетная функция своей «Балладой о Рыцаре и Смерти» сообщить всем в городе легальный способ борьбы с нежитью. Впрочем, как именно вводить в игру нежить тоже было неясно, ибо колдуна-некроманта на игру так и не отпустила любящая семья. Примерно ещё через час обнаружилось, что вместе с Цинтатрелем из общих запасов пропала сумка с консервами и печеньем со сгущёнкой для торта «последний день муравейника», который по старинной традиции готовился руками девственниц в последнюю полночь под танцы и горловое пение голодных ролевиков.

Арсений вручил двум парням из отряда городского ополчения громкоговоритель. Вместо празднества те пошли в обход по периметру игровой зоны, чередуя объявления о пропаже с проклятиями в адрес виновника происшествия. Через несколько минут, подойдя к холму, они встретили завёрнутую в одеяло растрепанную и заспанную Дарью, и Дарья поставила их в известность, что Цинтатрель (в её варианте звучное эльфийское имя звучало просто как «цементодрель») по игре взят в плен славными братьями-собакогноллами, и что если эти двое сейчас же не прекратят орать, то за оврагом проснётся древнее бородатое зло и засунет им матюгальник широкой стороной вперёд прямо в тощие задницы. В общем, игра покажет своё недетское лицо и всем от этого станет строго хуже.

Михаил действительно оказался похищен руками шестого инквизитора Игоря, который в ту ночь ещё считал себя гномом Трикстерклацем. Детали операции нам не ведомы, но известны, например, что рано поутру Ритусь придумала побрить патлатых Мишу с Игорем налысо, а из полученных волос сплести себе какое-то подобие шиньона, по её словам обозначавшее собачий-гнолличий хвост, иными словами говоря, максимально глубокое погружение в роль. Сломленный духом Цинтатрель получил в руки самый ужасный инструмент в этой части суши — советского ещё производства гибрид лопаты, мачете, пилы и гири под названием «Сапёр» — и был заставлен выкапывать им себе могилу, в игровой реальности соответствующую яме-зиндану, куда был безжалостно заточён почти до самого конца игры.

После раннего завтрака больше часть самопровозглашённых саранских инквизиторов завалилась спать дальше, оставив Дарью, её мужа и Риту следить за чужой условно враждебной местностью. Когда ближе к полудню на разведку к холму вышел первый отряд городских представителей числом в двенадцать легковооружённых пехотинцев, все инквизиторы уже чувствовали себя одинаково отдохнувшими, готовыми к новым подвигам и самую малость застоявшимися без дела.

Из разношерстной компании подошедших вперёд выдвинулся пухлый парень в стёганом узбекском халате и бархатном вишнёвом берете с фазаньим пером наголо. Ещё двое встали справа и слева, крутя в руках копья с безопасными наконечниками из чёрной литой резины. Это у них получалось куда как более внушительно, чем орать утром в громкоговоритель, и сразу было понятно, что они тренировались заранее. Скорее всего, для несостоявшегося толком праздничного представления.

Парень подождал, когда на холме появятся все «инквизиторы», отставил в сторону посох и начал красиво декламировать, показывая отработанные перед зеркалом широкие театральные жесты.

— Официальный представитель магистрата вольного города Келля и сопровождающие его высокоуважаемые лица прибыли с визитом для переговоров о выкупе господина Цинтатреля…

Гавканьем и улюлюканьем парламентёра встретил быстро приближающийся строй из щитов, хорошо разбежавшийся по склону вниз. За несколько минут он прошёлся носорогом по нестройной компании подошедших из «города» ролевиков, без лишних условностей выбив из них все «хиты», забрав трофейное оружие и заставив делегацию ретироваться прямой дорогой мимо туалета в мертвятник.

Арсений вместе с Олегом Степановичем наблюдали за стычкой со стороны, фиксируя, как без твёрдой мастерской руки игра начинает писать собственный импровизированный сценарий, сразу катящийся куда-то в тартарары; куратор мероприятия что-то отмечал в блокноте, подобный Архимеду в Сиракузах. Надо было срочно что-то придумывать; именно в тот момент гном-Лёва получил шанс стать самым молодым в камарской истории некромантом. И стал им примерно через полчаса после профессионально мотивирующей беседы с дядь-Олегом, устроенной ему отцом тет-а-тет.

* * *

Спустя ещё несколько часов Олег Степанович без всякой видимой цели грел усатое лицо напротив шипящего серыми струйками костра, спиной к звенящей лютым голодным комарьём темноте. Вверх и чуть в стороны из него сыпались оранжевые крупинки, становящиеся в воздухе бледными пепельными снежинками. Напротив и чуть сбоку так же молча, не привлекая лишнего внимания, сидела Ваззиня, медленно потягивая из термоса крепкий чай со сгущёнкой, от которой уже немного подташнивало. Остальной мастерский лагерь нервно ворочался с боку на бок, переваривая дневной стресс, а Олегу было спокойно и хорошо; ему одному не хотелось никого придушить, не было нужды метаться взад-вперёд по оврагу, спасать игру и как-то ещё лезть из кожи вон. Он почти забыл о соседке и тихо бормотал, разговаривая сам с собой. В стёклах его очков метались и дрожали искры пламени, крупные полуночные звёзды и едва заметные осколки угловатых мыслей.

Уже можно делать первые выводы из наблюдений; ну а почему бы нельзя?

Сразу бросается в глаза, как ролевики почти во всём ведут себя наподобие подсадных добровольцев на сеансе массового гипноза. С нормальным — на глаз, но как иначе-то — процентным распределением от единиц, едва принявших нелепые правила игры, до экземпляров, почти полностью сменивших свою «точку сборки» на уровне хорошего драматического актёра. Тут, конечно, подразумевается распределение с отсечённой частью, понятное дело. Да не суть важно, в самом-то деле, что именно там за распределение. Статистика в любом случае даёт добро.

Гипнотизёр может ввести человека в транс, то есть завернуть зернышко его самости в некую рукотворную реальность. Хороший сможет даже внушить ему новую личность. И чем сильнее будет специалист, тем больше дополнительных свойств получит новый человек. Иностранные языки, игра на скрипке, вот это всё. Как говорят, потрёпанному первой мировой ефрейтору Гитлеру внушил мысль об особой миссии тоже какой-то там гипнотизёр, не просчитавший до конца цепочки роковых последствий.

Если смотреть в таком аспекте, то ролевики получаются не особо сильными мастерами гипноза, конечно, с чего бы вдруг… Пусть их самовнушение не раскрывает в них никаких новых умений. Зато по ним хорошо видно, в какой именно плоскости сдвигается то самое зерно-самость при попадании в коллективный игровой транс. Н-да. Сейчас ему просто надо ещё некоторое время спокойно повтыкать на огонь, и мысль окажется сформулированной определённее.

Взять для примеру какого-нибудь саранца — или, может, саранчанина. Или саранчанку. Они на игре превращаются из обычных городских физкультурников в индейцев-диверсантов, но при этом оставляя нетронутыми свои моральные представления, темперамент, жизненный опыт. С другой стороны, моральные представления — это же некий вывод, как в басне — мораль. А опыт во внушённом, видимо, должен давать собственные его корректировки, просто ну как их со стороны засечёшь-то… Ценность личности, ценность знания, ценность свободы воли и прочие философские категории на игре такие же, как и в книжках, а в книжках-то, считай, как в жизни.

Мелькает соображение, петляет кругами, но никак не получается подцепить его словами на язык.

Олег с наслаждением пошевелил грязными голыми и прохладными пальцами ног, смакуя недолгую свободу от домашней обязанности поддерживать порядок ради порядка и в угоду зыбкого социальному конструкту «чего соседи скажут». Приехать бы как-нибудь сюда с мелким, показать, как ещё люди могут сходить с ума и возвращаться обратно с богатой добычей впечатлений… Но потом, конечно, как-нибудь потом. Сейчас будем соображать.

Короче, ещё раз и снова. Все игровые условности и взаимодействия нужны для создания альтернативного, говоря математически, мнимого опыта. Опыта на корень из минус единицы, ага. Гипотеза: если этим будет заниматься специалист, количество мнимого опыта может перейти в качество, начиная от смены свойств личности и… до качественной её смены, скажем так. Ведь опыт может подразумевать и сделанные для себя выводы, какие-то новые парадигмы. В общем, нам потребуется дальнейшая статистика, какие это такие вещи, нужны практические эксперименты, а тема с ролевиками пока что будет условно исчерпана.

Олег мысленно отметил, проявил и зафиксировал, что прямо сейчас готов заварить пару-тройку такого рода экспериментов. Главное, чтобы в них случайно не получился ещё один Гитлер.

— А как проявляется свобода воли, Олег Степаныч? Мы всё-таки все люди, пусть некоторые и просто саранчане…

Этим вечером у Ани поменялось, как это бывает, настроение, из-за которого не хотелось возвращаться в инквизиторскую семью к сеструхе, которая уже пятые сутки подряд «не пьяная, я — сексуальная», к бритоголовым попыткам безнадёжно давить из-под земли на жалость и к наивным планам тотального курощения. Гораздо приятнее просто смотреть в чернильную глубину неба и слушать непонятное бормотание старших братьев по разуму.

А когда долго слушаешь, как тут не начать комментировать.

— Красивые слова это, про свободу. Про волю так вообще. А если я скажу, что человеком всегда управляет тот или иной инстинкт, очередь целая строит порулить, такой же точно инстинкт, как у обезьяны? Какая свобода воли у обезьяны? Потакание личному низменному инстинкту в противовес коллективному разуму — вот и вся свобода.

— Не знаю, может, и никакая… Но ведь мы не обезьяны, а обезьяны — не крысы, а крысы — не тараканы.

— И то верно, в общем-то, если не тараканы, тогда и не обезьяны. Они тут только для примера. Я ведь что сказать хотел… Знаешь, когда тебе нет ещё двадцати, то столько всего разного собираешься сказать миру, аж приятно вспомнить, но уже когда под полтинник, понимаешь, что смысла в том было… ну просто как в пении сверчка или соловья. Знаешь, зачем соловью песни, вот и у каждого сапиенса, считай, та же история. Одна на всех.

— А у Вас депрессия, Олег Степанович. Сгущёнки хотите?

— Спасибо, как-нибудь в другой раз. Хотя, сладкое же полезно для работы мозга, давай, снимем пробу.

— А расскажите ещё чего-нибудь, Олег Степанович. Вы над чем работаете? О чём вообще думаете?

— В двух словах, кто я такой. Вот представь, до того, как взять сгущёнки, и после — я один и тот же человек, верно? Даже если она будет псилоцибиновой или случится какой-нибудь гипноз, мы считаем человека до и после одной и той же личностью. Грубо говоря, есть варианты, кем человек может быть в зависимости от… кучи всего, настроения, обстоятельств… в общем, тут интересно, что уникальность человека проще определить не через то, какие варианты есть, а какие недоступны, то есть когда мы перестанем наблюдать непрерывность личности, так это называется. Вот, говоря вообще, я и занимаюсь вопросом связи мнимых состояний, то есть вариантов личности между собой. Переходами, возможностями влияния… Это чем-то похоже на известный щелевой эксперимент по интерференции, когда отдельные фотоны взаимодействуют сами с собой, точнее, со своими вероятностными траекториями. Не знаю, насколько для тебя эта аналогия понятна, но как объяснить по-другому я сейчас не соображу. Да и вообще, знаешь, мой совет — не ломай себе голову, не за тем ты сюда приехала, в конце-то концов.

— Я поступать сюда приехала, если честно. На психологию. «Гадкого утёнка» танцевала, а потом набрала вес — и закончилась эта многообещающая история. Чем раньше бросаешь, тем потом проще. Мне сейчас конструкция личности как раз очень даже интересна… пусть даже пока и непонятно. Разве всё должно быть понятно прямо сразу?

Олег Степанович потрогал языком зуб и пожал плечами. Никто ничего другому не должен, но это же надо понять самому. Или самой. Любопытно, кстати, если в нашей текущей реальности девушка внимательно слушает Олега, то должна быть и такая, где юный Олег мотает на ус всё, чему его учит специалист Анна Николаевна… Распространяться на эту тему Олег Степанович, конечно же, не стал. Его усы слиплись от сладкого, глаза — от дыма, извилины — от усталости, а откуда-то сверху навалилось иррациональное ощущение, что вот прямо только что пришло время оставить данный праздник жизни на полное попечение тех, чьё это место по праву возраста и состояния души.

Историю творят двадцатилетние, а те сорокалетки, на ком потом держится вся конструкция социума, просто подчищают потом за молодёжью хвосты. Иногда, что довольно-таки иронично, делают это сами за собой.

Камарские звёзды до рассвета непрерывно отстукивали-отмигивали загадочную морзянку парадокса Ферми, но погружённые в свою жизнь человечки не обращали на них никакого внимания.





Столовка


Первый этаж общеобразовательного учреждения представлял из себя крепко сбитую практическую школу жизни, какой она могла бы быть и 10, и 100, и даже 1000 лет тому назад; второй и третий же кормили молодёжь сугубо теоретическими знаниями, собранными, высушенными и нарезанными на тонкие ломтики для неё ещё в запасливом прошлом веке. Контемпорального этажа знаний века двадцать первого в школе построено пока не было и эту экологическую нишу занимал компьютерный класс, постепенно вытесняемый из неё на мороз неразлучными персональными компьютерами-телефонами.

На первом этаже располагались пропахшие сменной обувью раздевалки, пыльно-потный спортзал, кабинеты трудового воспитания для девочек, рядом с которыми нос чуял блины и разное шитьё, и мальчиков — с ароматом стружки и машинного масла. На противоположном от входа конце находились столовая с кухней, стоял густой смог выпечки, капусты и котлет. Все учебные классы, кабинет химии, актовый зал, учительская и кабинет директора, медпункт и кабинет психолога, которые были выше, располагались там, где только слегка пахло спиртовками, нашатырём и йодом. Рядом с туалетами надо всем букетом брал верх запах хлорки; старшеклассники иногда перебивали его своим курением, но в меру. У компьютеров и телефонов никакого общего или даже сколько-нибудь примечательного аромата не было. Таким образом даже школьнику несложно было прийти к выводу об эволюционной противоположности красивых полноцветных картинок благовонной щекотке слизистой носа.

Тарас сейчас второй раз за день сидел в столовой и чувствовал двойную неловкость. Только к концу текущей недели обнаружилось, что хлеб, за куском которого он иногда походя заглядывал на перемене, имел на кассе свою конкретную цену в 5 рублей и всё шло к тому, что долг за них ему придётся унести с собой в могилу, так как заплатить за несчастные три ломтика постфактум было уже нельзя. Впрочем, эта неловкость отравляла жизнь слабо, можно сказать, близко к минимально возможной величине. Главный мандраж у Тараса находился на этаж выше. После обеда готов ты или нет — надо волочиться со своими проблемами к психологу. Есть такое слово — «надо».

Ну зайдёт он к психологу, и что будет потом? «На что жалуетесь? То есть, считаете, дескать, маменька у Вас псих, а может быть, это Вы сами у мамы — псих?» «Может, и сам…»

Дома хлеба не водилось уже лет пять из-за того, что у ребёнка вроде бы как должна быть непереносимость глютена. Когда и откуда взялась эта идея, сам Тарас не имел никакого понятия. Хлеб он любил, особенно ржаной. Он собрал корочкой остатки пюре и понёс пустую тарелку на грязный стол. В голове привычно забубнило материнским голосом: «Кто это у нас так хорошо убрал за собой всю посуду? Конечно не отец — отец наш остался в Тунсарах разгадывать великие казашские секреты. Да уж конечно и не Карасик, Карасик у нас всё свободное время играет в игрушечки для дебилов. Одному человеку тут хоть чего-то ещё нужно, вот не знаю, надолго ли сил у этого хорошего человека ещё хватит…»

Да, дома он почти всегда был «Карась». Иногда — «Водолаз» или «Дикобраз Олегович», если мама была не в настроении. «Тарас» же почти всегда значило, что он где-то накосячил, но сразу в полную силу за это ругать не будут.

По сложенной вдвое салфетке от плеснувшего мимо компота расползалось симметричное пятно характерной формы.

Ну да, ещё там могут начать пытать, на что-де похожи чернильные разводы. Можно сказать, что на бабочку, а можно — что на летучую мышь или вообще на кролика, попавшего под каток.

Сейчас пятно на салфетке удивительно точно напоминало ему присевшего коренастого мужчину, расставившего кривые руки с топорами-секирами. А как отвечать правильно? Например, это могут быть не руки, а большие висячие уши. А снизу — не ноги, а бивни. А хобот… хобот ему люди топором отрубили, ага… За то, что слон взбесился и потоптал маленьких детей, а потом ел, жрал их с чавканьем, как огромный серый Сатурн, а несчастные дети стекали бурой жижей из противного склизкого треугольного рта, складчатого, дряблого, заросшего бородавчатыми волосами.

И поедет после такого ответа молодой Тарас Олегович на специальной машине в далёкие дали, и с лица его никогда больше не спадёт прозрачная улыбка Джоконды.

Всё-таки как же иногда хочется нажать «сохранение» и посмотреть, что в жизни скрывается за поворотом в ту сторону, куда тебе точно идти не надо. Эх, жизнь, простая ты всё-таки штука, одномерная и линейная до зевоты.





Лепра или вторая игра Льва


Голова человеческая устроена так, что каждую новую проблему в жизни она поначалу пытается преодолеть, перебирая старые решения. Как, собственно, происходит не с одними только проблемами; ведь кто знает, кем бы каждый из нас стал к вечеру, не прими он поутру себя слепленной ещё вчерашним днём данностью. Без вопросов принимая вчерашние цели, вчерашнюю мораль, вчерашнее определение самого себя, тождественное ещё позавчерашнему…

Вот так и повзрослевший Читкин, попав на сервер Димониума, сперва выбрал для себя уже хоженую кривую дорожку воскрешателя мёртвых. Да что сперва — так на ней и остался.

Подавляющее большинство играет в точности так, как задумывал дизайнер — и некроманты попроще развлекали себя пулянием зачарованных костяных игл, комбинированием зубов, рогов и рёбер во всё более изощрённые и нетривиальные конструкции одомашненных 2D-големов Франкенштейна, шитьём бронесорочек из ногтей павших воинов и тому подобной аутистически окрашенной деятельностью сгинувших в глубине веков европейских ворожеек, за которую их привычным образом недолюбливали многие другие игроки. Несколько более дотошных сделались «заклинателями духов ушедших», иначе говоря, стали обслуживать бессрочный архив диалоговых записей, снискав общее почтение и славу редкоземельных зануд. Ну а Лев Дмитриевич зашёл так далеко, что основал в игре собственную секту. Она маскировалась под клан «Лев Прав» и своей эмблемой имела две стрелки, в полном соответствии с названием указующих налево и направо, подобно одному из начертаний руны Йера: красную и синюю, естественно. Ведь тамошний пантеон в основном составляло две фигуры: Краснобога и Синебога.

Вы скажете, что легко основывать секты в игре, которую создали твои родители — и, как обычно, будете по-своему правы. Правда, один уже сто лет как отдельно живёт в столице нашей Родины, а вторая — женщина. Но что уж там, даже так всё равно легче.

Люди готовят на огне, измельчают специальными инструментами и пережёвывают не только материальную пищу. Они смотрят на мир через розовые очки, через голубые глаза и биполярную призму устройства собственного ума, привычно раскладывающего спектр явлений на два тона. На конфликт библейского добра и козлоногого зла, например, или борьбу бесцветных угнетателей с цветными унтерменшами, патриотов с космополитами или даосско-феминистское противостояние мужской и женской сути вещей.

Даже у самого Краснобога на этот счёт была своя заморочка. Бывало, поставит перед внуком тарелку пельменей и спросит, в чём принципиальная разница между «Метелицей» и Мастейном. А ты пробуй догадаться. Хотя бы, для начала, что это за дедовский товарищ такой — Мастейн, не подглядывая ответы в интернете.

— А разница тут вот в чём. Хорошо работающая система со временем всегда обскакивает одиночек, какими талантливыми бы те ни были, потому что нельзя быть достаточно хорошим во всём необходимом сразу. Если ты гениальный и харизматичный рокер, тебе ещё нужен хороший текстовик и композитор. А если ты сам себе пишешь весь материал, то всё равно нужны концертирующие музыканты, звукачи, продюсеры, PR-менеджеры и тутти-фрутти, чтобы твой талант встал на подобающее место. Вот Витька твой, кстати, в этом что-то понимал, а не как для многих главная индивидуальность — и точка. А это ведь для самой индивидуальности только главное, мы же с другой стороны, мы так-то не сильно задумываемся, кто автор у музыки — один, двое или команда. Какая нам разница. Ценность фигуры автора вообще кажется мне изрядно преувеличенной.

Изначально по паспорту Краснобога звали Юрием, а Синебога — Виктором. И если Виктор Александрович в силу уважительных причин никак уже не мог отвечать на молитвы и проклятия многочисленных обитателей Димониума, то до деда Юры было рукой подать — успевай только записывать. Пускай его разговоры о подсознательном поиске образа отца в замшелой музыке прошлого века никому уже интересны не были, но пассажи о фрактальный сути природы и вероятностном человеке стали тем фундаментом, на котором Лёва то ли в шутку, то ли всерьёз выстраивал своё учение «ЛП».

Сначала, разумеется, это просто была такая игра в игре, своего рода шутовство, актёрство, импровизация на тему четверорукой дыры-богини. А потом не осталось ничего, что не стало бы частью этой большой игры. Может быть, только так всегда и появляются сначала секты, а потом и новые религии, когда человеческая психика делает хитрый выверт и одна её часть отпускает другую на духовный поиск: под тем предлогом, что это не будет пониматься всерьёз.

Перед сном выпей воды. Не сиди дурак-дураком, выпей. Далее, когда ты уже не первый час будешь дрыхнуть без задних ног, мочевой пузырь даст о себе знать — в не самый подходящий момент, именно так — и начнёт слать в голову назойливую мысль подниматься с кровати и бежать по естественным надобностям. Фокус в том, чтобы в эту самую секунду как-нибудь перехватить инициативу, как все мы умели в счастливом младенчестве, и вместо полного пробуждения задержаться на границе дрёмы. Тогда можно попасть в так называемый осознанный сон, где какая-то неполная часть психики будет знать, что сейчас будет можно управлять своими призрачными видениями. В этом, конечно, сначала придётся потренироваться не раз и не два, но результат должен будет стоить как всех приложенных усилий, так и всех мокрых простыней.

Когда Лёва Читкин дотренировался-таки поймать за хвост соображение, что находится вовсе не наяву, вокруг него пригрезился-нарисовался Димониум — и в том призрачном мире было Лёве явлено не то откровение, не то чья-то заблудившаяся фантазия.

Он вроде бы стоял на широкой паперти знакомого храма Зелёной Четверорукой Дыры, как крошечный ребёнок у ног величественных каменных статуй тех самых красно-синих дедов Юрия с Виктором. Пока одно из изваяний кататонически супило брови, остановив из-под их козырька взгляд на далёких, плохо прорисованных горизонтах познания, растворяющихся в оранжевом мареве Огненного Ущелья, второе, скрежеща мраморной крошкой на стыке суставных сочленений, повернулось ко Льву; многотонная фигура плавно опустилось на ступень рядом, протирая очки. Если подумать, зачем статуе очки? Лёва не подумал. Сон вообще не подходящее место для раздумий.

— Сегодня не зима, не весна и не лето, а над всей посудной лавкой лиловое небо. Помнишь, что наступает время поднять заслон и выпустить слоновье семя?

То ли Синебог, то ли сам Краснобог не мигая уставился на молодого человека гипнотическими дуплами-скважинами тяжёлых каменных глазищ, строгих и справедливых, уйти от взгляда которых — ни спрятаться, ни зажмуриться — было решительно невозможно. Лёва начал волноваться, соображая, о каком таком «слоновьем семени» речь, и от этого волнения конечно же проснулся. Тем более, что сквозь занавески в лицо уже бесцеремонно глядело утреннее светило.

Сделав срочные дела, через несколько минут он «на пять сек» сел за комп и обнаружил, что небо в игре действительно стало лилового цвета. Понятно, что кое-кто просто слишком сильно заигрался. Но всё, что Лев мог и что хотел по этому поводу предпринять — это заиграться и того больше; если можно так сказать, заиграться не по щиколотку, а по уши.

Ну, положим, с небом даже нам уже всё понятно. А что за семя-то в лавке, Читкин?

Пора сказать, что у Льва был под рукой или под пятой собственный игровой клан. В отличие от жалкой банды Стёпы с Серёжкой, в лучшее время насчитывавшей пять человек, не считая фейков, магистр Левъ мог упиваться властью над более чем двумястами подконтрольными игроками. Что, по факту, означало постоянное участие в нескольких их дрязгах одновременно — одним не хватало справедливости в дележе трофеев, других не устраивала сложившаяся иерархия, третьим просто нравилось собачиться по каким угодно надуманным поводам, на ровном месте «генерируя собственный игровой опыт и контент», как называли эту мышиную возню хозяева сервера.

Основная функция клана состояла в проведении храмовых мистерий.

Не одними мистериями и качественной недорогой некромантией был интересен людям Лепрозорий — так между собой новые приятели Тараса называли штаб «левправых», коротко говоря, «леперов» или «лепреконов». К слову, никому не приходило к голову, откуда в средние века могли взяться те самые отверженные страшненькие старички в одежде сигнальных цветов?

Так или иначе, два дня назад после знакомства с Тарасом и качественной переоценки своих предыдущих достижений ими было задумано ту самую «Лепру» взять штурмом. Just for lulz, как ещё говорили тогда. В самом деле, а вдруг да повезёт.

Степашка, который от не до конца белой, но, в целом, светлой зависти родил эту идею, сейчас уже стоял своей второй аватаркой у изометрической игровой паперти в тени гипертрофированных алебард храмовых вышибал-паладинов и как девчонка канючил пропуск. До очередной мистерии оставалось всего пара минут и просьба не тянуть кота за хвост, чтобы неофиту можно было успеть попасть внутрь, читалась более-менее резонно. Вахтёрам-паладинам тогда не хватило фантазии представить, чего плохого может устроить колдунья какого-то двадцать второго уровня без оружия, возможности кидать заклинания и вообще связанная по рукам и ногам скриптами внутренней безопасности.

Коварный план той колдуньи был рассчитан буквально по минутам.

* * *

Воздух снизу, у самой земли шипел от неимоверного жара. Сверху в него непрерывно сыпался мерзкий мертвенный пепел, похожий на дождь из засохших на подоконнике плодовых мушек-однодневок. Крупинки полусотни оттенков серого бессмысленно кружили и рыскали в горячих струях и не было им ни начала, ни конца. Должно быть, если посмотреть вверх, то будет похоже на «белый шум» на экране телевизора без подключенной антенны, который отбывает бесконечное наказание в пекле бездушного ада бытовой техники. Но вверх здесь никак не посмотреть. По крайней мере, пока ты жив.

«У самурая нет цели, только путь, а путь самурая – это смерть».

Серёжкин самурай — в терминах этой игры, кенсай двадцатого уровня — стоял в Огненном Ущелье замотанный в бесформенные влажные тряпки и парил ими как давно не мытый кипящий чайник. Жить ему оставалось от силы минут десять. Но и этого должно было хватить с запасом.

Самурай был готов на этот раз умереть окончательно и навсегда. Его грязным маленьким секретиком был новый игровой комп дома, который категорически не хотелось ни с кем делить хотя бы до осенних каникул, из-за чего только и приходилось изображать обыкновенный интерес к происходящему здесь, в компьютерном классе школы. Согласно плану, оставалось уже недолго. Так что Сергей без лишних нервов разглядывал приземистую, похожую на результат умножения летучей обезьяны из Страны Оз на мангал фигуру стража ущелья на противоположном от него крае монитора и ждал команды атаковать; фигура выглядела как известная надпись «Thou shall not pass» и выполняла схожие функции. Что лежало в дрожащем оранжевом мареве за ней знать было не положено. Но мы знаем и так.

Пройти от города до демона без заклинаний стоило шесть десятков собственных хитпойнтов и четыре мокрых полотенца, занимавших почти весь инвентарь. Пройти под чарами воды или льда стоило гораздо меньших усилий, но тогда дорогу тебе с тем же успехом преграждали лавовые големы и их демпфирующие любое волшебство ауры. Говорят, было время, когда можно было как-то облететь их по воздуху, но только затем, чтобы упереться в край игровой зоны и о содеянном крупно пожалеть — эта дорога получалась строго в один конец.

Мокрый Серёжкин кенсай был второй частью коварного плана колдуньи.

Пять минут назад Пашка прочитал на него свиток «портала вендетты» и сразу вышел из их собственного клана, чтобы сразу идти записываться в другой, но ещё несколько минут сохранять эффект магической связи. Серёга сидел за соседним столом, его задачей было первым вызвать огонь на себя точно по команде, ни секундой раньше или позже, и хотя бы минимальное время продержаться в живых.

Тем временем Пашкину колдунью наконец-то перестали мурыжить и пустили внутрь.

* * *

Внутри вся суть мистерии заключалась в висящем среди узоров, факельных стоек и тому подобных декораций над полом наподобие портала окошке стандартной видеотрансляции. Скоро стало понятно, что изображение бородатой фигуры в надвинутом на нос капюшоне там идёт по кругу и вообще нарисовано в каком-то 3D-редакторе в лучшем случае за копейки, а то, может, вообще за допуск к экзамену, за ящик хорошего пива или туманные намёки на выгодоприобретения другого рода.

Рядом с порталом в мир видеохостинга в разнобой стояло десятка полтора других лепреконов, среди которых можно было заметить фигуру самого магистра под странным именем >:3 — что по известному в определённых кругах правилу читалось как «Левъ». Пашка завёл колдунью в толпу, открыл окно инвентаря своего персонажа и нацепил наушники послушать, о чём там сейчас идёт речь.

— …Создаваемый мир игры должен быть в общих чертах похож на мир самого создателя, иначе получившееся ему окажется просто малоинтересно. Есть одна теория, точнее сказать, есть на этот счёт две гипотезы. Во-первых, что технология «там» отстоит от нашей более-менее на столько же, на сколько далеко от нас среднестатистическое средневековое фентези; звучит вполне разумно, да и как иначе-то может быть. Менее тривиально второе. Сначала отметим, что наши здешние производные миры — то есть игры — имеют чисто статистически тенденцию оставаться в плоскости; достаточно просто оглянуться вокруг. Кстати, бывают ещё миры второй производной, то есть игры в игре. И там правило «уплощения» строго повторяется. Следовательно, надо предположить, что «там» размерность мира на единицу выше нашего. И тут получается вот как интересно. Физика утверждает, что гравитация в четырёхмерном пространстве уже будет работать совсем не так, как мы привыкли, не говоря уж о стабильности химических элементов и многом другом. Словом, если мир и его производная должны быть в общем похожи, то и пространство «там» должно сохранять свои здешние свойства, стало быть, имея столько же координатных осей. Но у континуума кроме x, y и z ведь есть ещё t, ось времени: если у нас оно строго линейно, то там оно вполне может оказаться хотя бы двумерным. То есть в одну и ту же «будущую» пространственно-временную точку можно попадать бесконечно разными цепочками последовательностей. И если они там могут плавно разворачивать вектор своего темпорального скольжения, то, скорее всего, им будет доступна и возможность ходить по нему петлями, не раз возвращаясь в одно и то же «место-время». То есть для нашего восприятия — просто совершать перемещение в прошлое и будущее. Это предположение косвенно подтверждается в нашей фантастической литературе, например, у Курта Воннегута или качественном кинематографе…

Пашка ожидал чего-то попроще. И поймал себя на мысли, что рад был бы нормально послушать с начала до конца и откуда растут ноги у этой теории о нашем мире как компьютерной игре каких-то неведомых сил, знай он программу «мистерий» заранее.

Сидевшая напротив куратор компьютерного класса странно посмотрела в их сторону; Пашка смахнул наушники вниз.

— …В игре, в смысле, у тебя когда-нибудь секс был? Могли бы разок попробовать, чего там интересного.

— Ты в жизни лучше попробуй, Белоглазов. Расскажешь потом, чего. Или в интернете на спецфорумах почитай. Ссылки сам найдёшь. А мне вот скажи, можешь как-нибудь представить, что время становится не прямой, а плоскостью?

— Ты чего гонишь-то, плоскость — это пространство, а время это просто «сначала» и «потом». Как можно быть «сначала» и «поперёк»? А причинно-следственная связь? Ерунда тогда получается.

— Ладно, хорош тянуть кота, готовь бить? Раз-два-три, погнали!

Серёгин самурай метнул в демона топор и неожиданно для себя самого попал с первого раза. Пашка в тот же момент снял с пальца колдуньи кольцо «медвежьей конституции» и та сразу упала по хитам в минус, потому что прямо только что делала идентифайку на какой-то волнистый кинжальчик, а вся магия у колдунов списывается не с маны, а со здоровья, которое заранее, ещё снаружи, было понижено до минимума. Демон разверз пасть-чемодан и в кенсайскую грудь ударил поток пламени, но вместо того, чтобы превратиться в жаркое, тот мигнул и мгновенно телепортировался внутрь Лепрозория к телу павшей колдуньи. Спустя пару секунд тугая струя демонического огня прошла через всё внутреннее помещение храма, задевая ботов и некоторых живых игроков. Серёга довольно усмехнулся, в свою очередь тоже валясь в минус — самоубийцы-охранники автоматом бросились на появившегося в дверях демона, помечая целью его атак теперь весь клан леперов целиком. Примерно половина фигур внутри исчезла, срочно отключаясь от сервера, остальные, похоже, привыкли к своей высокоуровневой неуязвимости и сходу не сообразили, что храмовые скрипты сейчас сыграют с хозяевами одну смешную шутку.

— Как у нас говорится, ни о чем не сожалей, идя по тропе своей жизни. — довольно усмехнулся Белоглазов, нимало не переживающий о потере персонажа. — Классную маслобойку мы им устроили, скажи?

— Да уж получше, чем какой-то секс.

— Ага, событие недели, как минимум. Лишь бы бан теперь не выписали всем за такую подставу.

— А за что сразу прям бан-то? Мы никаких правил не нарушаем. Нам и выгоды-то никакой не было, просто прикольная случилась штука. Смотри, смотри как батяня раздаёт. Записывать, конечно, надо такие моменты. Или сразу стримить в прямой эфир…

Насмотреться всласть на торжество убийственной стихии школьникам не дало окошко, уведомляющее о трагической гибели персонажей и предлагающее альтернативу либо сейчас же начинать заново, либо заходить в игру ресурректиться на следующий день.

* * *

В момент, когда по храму пошла огненная волна, Лев заканчивал печатать подводящую итог всей сегодняшней мистерии глубокомысленную и в меру витиеватую фразу: «Пришло время преклонить колена, вопрошая игроков наших о высокой милости не быть слишком жесткосердными к нам, таким примитивным, но воистину живым персонажам своим». Вложил туда всю душу — и такой случился облом. Как ни жалко стирать такую красоту, но отправлять её в чатик уже оказывается совсем ни к селу ни к городу, не к месту, невпопад.

Кстати, если кто думал, что охрана или магистр окажутся безоружными внутри собственного «Лепрозория», тот принципиально ошибался. Огненный демон успел, разумеется, наделать дел, но и его самого потом даже без помощи магистра Лёвы успели забить в пол алебардами всего-то минуты за полторы. Не бросая переписки, Читкин перешёл во внутреннее помещение, сакральный «зал отречения самости», где согласно скрижалям священных откровений в каждого прохожего могли снизойти неведомые высшие сущности тех самых «игроков наших»; согласно же более приземлённой сущности технического задания, там была одна из точек выхода на управляющий уровень интерфейса изнутри игры. Там Лев взялся некромантить над телами незнакомцев, выясняя, кто эти люди и почему им могла придти в голову такая задумка.

«Гюнхильда» — колдунья 22-го уровня, регистрация 12.03.2019, последний сеанс 4.09.2019, в клане «Лев Прав» с 4.09.2019 и так далее. Кенсай «Глаз Смерти», клан «Вор&Пис». Кто ещё там у них… вор, понятное дело, в игру давно не заходил, потом некто по имени «PieceMaker», потом ещё один ещё без класса, в возрасте незрелости… а вот это уже интересно. Ну просто задери меня Ганеша!

Последнее высказывание относилось к Тарасу, по случайности, ни сном ни духом не участвовавшему в бессмысленном, но эффектном Пашкином файер-шоу. Читкин скопировал данные из карточки его не по дням, а по часам набирающего форму игрового персонажа и обратился затем к самому сильному доступному ему, как и всем людям вообще колдовству — чарам детско-родительских отношений.





Слоним Галины


Когда новички делают игру, они стараются больше добавлять, забывая, что иногда лучше увидеть в ней своего рода фрактал. Тот не имеет фиксированного масштаба, а без диктатуры масштаба вполне себе очевидно, что лучше маленькое сделать красиво, чем большое — некрасиво.

Арт-директором одного такого фрактала, то бишь Димона (и ума), была его гражданская жена Галина. Она же дизайнер, она же художник, иллюстратор и так далее. Не специалист, а швейцарский нож. Вот только это был нож, у которого родился сын, отчего штопор с отвёрткой, шилом, пилочкой и изысканными маникюрными ножницами надолго оказались не у дел. Всего в команде их тогда было человек пять, которые до темноты не могли уйти из информационно-аналитического центра КВИР(т)а, проектируя и дополняя принципиальную схему связей всего, что собирались реализовывать в игре на лёгкие грантовые денежки. Пока вахтёры пытались найти причину отправить их по домам, Дима набрасывал идеи, а Гриша разгребал. А потом наоборот.

— Галина считает, рас не может быть чётного числа. Их всегда 2N плюс базовый «простой человек». Ну, три всего, пять или девять, сколько всего надо, короче.

По словам незримо присутствовавшего на совещании арт-директора выходило, что любая придуманная раса воплощает некое архетипическое свойство, а свойству свойственно иметь полярные значения: то есть либо присутствовать больше, чем у человека, либо меньше. Если так посмотреть, то в классическом фентези от Толкина до наших дней как раз в ходу такие ортогональные варианты из двух осей. В качестве первой — «брутальность», по шкале от женоподобия или унисексуальности до гипертрофированного мачизма (а ведь у Гали ведь была когда-то своя теория, что пол всего один, только его количество разное). Тогда его минимум воплощают эльфы, длинноволосые, пластичные, красивые и неагрессивные существа с типично женским отношением к репродукции, которая подразумевает долгосрочный вклад в редкое потомство. Гипербрутальность — у орков, со всей их мускулатурой, боевитостью, прямолинейным поведением, анаболическими стероидами и легкомысленным отношением к ценности жизни. По чистому совпадению цвет кожи часто тоже подчёркивает положение на этой оси, а ещё можно провести параллель с уровнем цивилизованности и с положением на круге мировоззрений. Ну, а качестве второй оси выступает «возраст» или, если хотите, «древность». Голоногие вечно голодные дети — хоббиты и бородатые ворчуны — гномы. Такой в итоге получается расовый крест. По формуле «четыре плюс один».

— Мне, кстати, эта концепция нравится. Архетипы, наукообразно так всё. Правильный вопрос возникает — нам эти расы вообще для чего сдались, чисто for diversity sake? — нашёл повод блеснуть английским камарского разлива Григорий.

— Для дивёрсити надо б добавить негров, мавров и арапов.

— А чего забыл пигмеев, добавим до кучи самых пигмеистых!

— …Ну да, и неандертальцев с денисовцами до кучи, со штрафом к харизме.

— Нельзя со штрафом. Дивёрсити тогда неправильное получается. Можно наоборот, девочек-кошечек добавить, с бонусами… Только это же тогда получится не diversity, а sexism.

— Гриш, кончай креативить. Ты вон правильно спросил, для чего. Есть конкретная такая задумка, причём сразу говорю, что это просьба заказчика, а не моя: реализовать скрытую до поры расу, которая всплывёт в мире только после большого количества случайных мутаций, которые мы уже со всех сторон откомментировали и сейчас про них ничего говорить больше не надо, хватит. Зачем это надо — тоже не обсуждается. Вот про сверхмужественность— это как раз то, что нужно. Я хочу попробовать делать YY-гоносомные организмы и сейчас весь вопрос в том, как они будут выглядеть, только чтобы без сортирного юмора.

Пошутить про двучлены Григорий не успел.

— Нигде же не говорится, что по шкале эльфы-люди-орки нельзя пойти дальше. Пусть будут орки второй степени, такие, ну… надо ещё подумать, конечно. Тролли, например. Или огры. Галя разберётся.

— Вы только учтите, что если «эльфы» соответствуют XX, «орки» — XY, а между ними есть ещё промежуточное значение «людей», тогда между XY и YY тоже должны быть сначала какие-то монстры, а уже за ними — те самые ваши орки в квадрате или, может, кубе. You understand me, do ya?

Галина в конце концов решила задачу так. За орками у неё были нарисованы существа с ещё более приплюснутыми, но массивными носами-рылами и развитыми клыками, похожие одновременно на кабанов, горилл и родителей одной её темпераментной одногруппницы. Их раса получила название «секачей». Следующую же степень этой извращённой орочье-секаческой маскулинности назвали «слонимами» — читается как «нефилим», только не про падших ангелов, а каких-то мутантов-переростков с гигантского, слоновьего размера бивнями и уравновешивающим общий баланс морды хоботом.

В процессе работы над проектом всё не раз и не два поменялось, так что Читкина и сама не знала, что в итоге из её фантазий оказалось взято в работу, а что попало в корзину.

* * *

При всём возможном родстве, А решительно отличается от Б. Даже если сидят они на одной трубе.

Приключения, похожие на выветрившиеся из памяти весёлые детские книжки — точнее, чьи бы то ни было додуманные и приукрашенные россказни о пьяных похождениях — имеют мало общего со спутанным сознанием, головокружением и похмельным синдромом, на 99% составляющими культовую алкогольную квалию как слушателей, так и рассказчиков.

Унылая торжественность церковных будней рада бы иметь хоть что-то общее со стрессом свидетельства чуда, да куда там… Одно расстройство и обида за праздник, прошедший мимо, унесший гипотетическую возможность счастья дней, лет и множества жизней, положенных за красивую идею.

Точно так же полёт укушенной в мягкое место мысли, сложившийся в шутливое Левоправое учение, оказался несравнимо приятнее моральной тошноты, подбирающейся к сердцу самого Льва Читкина, всё более разуверивающегося в реалиях и реальностях своей жизни. Которая, конечно, вся — игра, но не до такой же степени.

На листе бумаги в столбик: первое слово — «сон», второе — «слон», третье — «заслон». На этом жалком огрызке катрена все разумные объяснения заканчивались, а вопросы оставались на месте. «Слон в посудной лавке во время лилового неба», получается, было предупреждением ему о готовящемся нападении на Храм людей Слона. Чьим предупреждением? Краснобога, то есть деда Юры Радова? Какой-то нереальный бред, чесслово…

Всё, конечно, можно объяснить случайным совпадением, если не боишься рано или поздно объяснить этим совпадением вообще весь мир, заново придумав Больцмановский мозг. А если нам не нужен ещё один такой мозг, тогда что?

Молодой некромант заварил себе фирменного «6-в-1» — два разных кофейных пакетика с сахаром и молоком в одной чашке, который, толком не распробовав, дед саркастически назвал «борьба была равна». Достаточно скоро Лев сообразил покопаться в логах сервера на предмет точек подключения, чтобы зафиксировать, что вся компашка имела один ip-адрес. Установить потом, какой школе он принадлежал, было минутным делом. И территориально здание школы оказывалось совсем неподалёку, настолько, что Лёва решил в самое ближайшее время нанести туда спонтанный визит. Или, возможно, просто пройти мимо самым медленным шагом, сообразно оперативной обстановке.

Короче говоря, план был так себе.





Деревья


— А ещё есть теория, что в нашей видавшей всякое европейской культуре зарезервировано, если можно так сказать, место для целых двух симметричных версий одного мифа, сказки о драконе. Классический его сюжет: бравый юноша героически освобождает прекрасную юную принцессу от опеки монстра, после чего обнаруживает, как сам мало-помалу становится таким же дивом дивным и чудом юдным, как недавно убиенный. С цветочком аленьким, да — это мотивчик из той же оперы. Следом идут обязательные рефлексии, Шварц, Дьябло, зло-добро, свобода-тирания… Мы, разумеется, сейчас уже достаточно ясно представляем, что так прочерчена в коллективном бессознательном конструкция старого доброго патриархального общества, корнями уходящего во времена наших низколобых предков-гоминид; если не ещё глубже. Герой — это молодой самец, инициирующий свой статус через такой «квест» — отвоёвывание девушки у текущего альфа-отца, тем самым естественным путём превращаясь во главу собственной семьи, фамилии, клана, или прайда. Тут всё понятно. А вот что мы можем сказать насчёт второго варианта той же сказочки, когда герой вызволяет принцессу из лап драконихи, потом наблюдая, как его молодая невеста постепенно обрастает чертами своей чудовищной матери? Думаю, такой вариант, кстати, мелькнувший недавно в том же Дьябле, о котором уже упоминалось, был бы намного ближе специфическим реалиям нашего времени…

Анна Николаевна Василевская опять просто схлопнула видеотрансляцию местной звезды Ютюба, которой после каждого просмотра всё собиралась поставить диагноз, да так пока и не хватило времени; в пункт скорой психологической помощи к ней постучал первый за сегодня клиент.

* * *

В тесной келье — то бишь, конечно, правильнее назвать её рабочим кабинетом — в костюме и даже в посуде штатного школьного психолога преобладали салатовые тона, по пастельной беззубости которых расползались наивные надписи на той разновидности нелитературного русского, в которой есть место «абьюзу», «буллингу»,«виктимблеймингу», «газлайтингу» и далее по алфавиту; в той же вертикальной плоскости располагались нарисованные одной линией птицеруки, фаллически носатые котофеи с человеческими глазами, инфантильные гомункулы со вскинутыми в удивлении бровками, волнистыми руками-тентаклями, выраженной слоновостью подобных древней битловской мультипликации ног и прочая, тому подобная босховщина начала 21-го века, популярная среди бесстрашных и безупречных рыцарш защиты детства.

Как и преподаватель природоведения тире учитель младших классов, психолог работала в этой школе вместе всего-то первый месяц. Собеседовала поступающих в первый класс, тестировала новеньких, проводила выявление проблемных зон в семье, психике, внутри коллективов. И отчёты, десятки отчётов, из-за которых чем больше проходит времени от начала учебного года — тем больше становится бумажной работы.

Подходила к концу вторая смена. Разговор в кабинете угрюмым стервятником кружился вокруг лежащего на столе между самопальными брошюрками простенького рисунка. С одной стороны того красовалась некая щетинистая конструкция, похожая на сильно разветвлённый разряд молнии или на тот круглый декоративный светильник, внутри которого в темноте дрожит и стрекочет шипастый плазменный разряд. Анна Николаевна окрестила его «ударом тока». Противоположный фрагмент у неё был «гробиком» — действительно, немного похожие формой на дощатый футляр для покойника доски, собранные в косой штабель. Третья часть рисунка между ними обозначалась словом «рога». Как если бы на рога оленя были нанизаны улыбающиеся яблочки, бородатые грибочки, глазастые помидорки и прочая антинаучная ерунда.

Все изображения вместе составляли известный проективный тест «три дерева». «Гробик» двусмысленно располагался на позиции отца, «ток» — матери, а ветвистые отростки заставляли окситоциново-ориентированного специалиста по детским душам беспокоиться о целостности личности самого ребёнка.

— Тут в первую очередь что бросается в глаза? Сами видите — мальчик вместо дерева рисует гроб. Это уже не к семейным проблемам имеет отношение, это маячок. Я сейчас собираюсь предложить Тарасу тест на шизотипическое расстройство, думаю, он покажет нам как минимум наличие шизоидной акцентуации…

— Вы сейчас такие слова употребляете громкие, «шизоидная акцентуация», на которые человеку не из вашей среды возразить ровным счётом нечего. Но я попробую объяснить свою позицию по-другому. Тарас Олегович всё-таки воспитывается не абы как — что выросло, то выросло — а уникальной, максимально креативной и творческой личностью. К таким всегда был нужен индивидуальный подход, не какое-то затёртое-перетёртое клише с истёкшим сроком годности. Надо повторить себе не забывать принимать в расчёт, что речь идёт не о случайном ребёнке с улицы, у которых одна мысль в голове… Так что я на Вашем месте взвесила бы свои выводы ещё раз. А потом, если потребуется, взвесила бы ещё и ещё.

На аккуратном тонком лице Ларисы Ильиничны над тонким длинным носом, похожим на припудренный розовый плавниковый хрящ новорожденной акулы, на секунду обозначилась вертикальная морщинка.

Обе женщины определённо знали цену своему мнению. Точнее сказать, одна ещё толком не вышла — хотя, из него никто не выходит своим ходом, а вытекает, выскальзывает, цепляясь ногтями и зубами, но всё-таки неизбежно выпадая вон — из того возраста сексуальной самоэксплуатации, в котором принимаешь льстивое внимание окружающих на свой счёт как само собой разумеющееся. Как дополнение к сверхвыгодному на первый взгляд жизненному тарифу, по которому ещё не успело набежать грабительских процентов. Вторая собеседница несла в своей самости отпечаток многолетней работы с детьми со взрослой позиции, сверху вниз. Конструктивному разговору это не помогало.

«Разбудите меня через сто лет и спросите…» — конечно, никто ничего такого Анну не спросил, тем более, что весь этот недолгий разговор имел место быть ещё вчера, а сейчас в дверях кабинета собственной персоной нарисовался тот самый креативный и творческий молодой человек.

— Анна Николаевна, к вам можно?

— Привет, ты Тарас? Садись, будем знакомиться. Как тут тебе? Я ведь и сама здесь не местная, знаешь, до конца ещё толком даже в городе не освоилась.

Тарас вздохнул. Последнее время он не ощущал себя никаким берсерком, а когда старался почувствовать — не помогало. Всё из-за интернета, естественно, как сказала бы мама. Ведь и вправду из-за него, а не было бы интернета — тогда из-за компьютера, или из-за телевизора, или из-за электричества. Сидел бы без них всех дома и учил уроки, как хороший мальчик у мамы в животике.

В более узком, конкретном смысле ему, как и Читкину, было невдомёк, как реагировать и что делать с тем самым слоном. Хотелось дальше разгадывать этот ребус, а тут какие-то смешные вопросы, чесслово…

— Ну, а чего… Нормальная школа. Котов вон на стене накрасили. Только с ними теперь на детский сад похоже. Мне, в общем, здесь больше нравится.

— Не хочешь рассказать, что у тебя тут нарисовано? — Анна достала из папки его проективный тест. Тарас хмыкнул, подвинул рисунок поближе.

— Дерево нарисовано. Три, точнее, дерева, такое задание было. А что не так?

— Как тебе сказать, обычно деревья немного по-другому выглядят. А у тебя тут гроб, молнии какие-то. Готическая атмосфера, как в лучших романах Гюго.

— Значит, надо было уточнить, какое именно нужно дерево. Вот здесь нарисовано бинарное дерево вариантов. Здесь — генеалогическое, а тут дерево как ресурс. Ну, доски то есть, — уточнил Тарас, совсем по-взрослому глядя поверх очков. — Это плохо?

— Мы здесь не пользуемся ярлычками «хорошо-плохо». Это необычно и сходу не совсем понятно. Можешь теперь взять карандаш и подписать каждое дерево? Любого цвета, на твой выбор.

Тарас снова недовольно засопел, завздыхал, но спорить не стал. «Бинарное дерево» он подписал простым карандашом, «генеалогическое древо» — синим, а «доски» — коричневым. С его точки зрения, можно было бы обойтись вообще без цветов, но если просят, то какого же ещё цвета доски, например, как не коричневого? Про синий он слышал, что это было связано с полом ребёнка, кажется, по цвету ленты Андрея Первозванного и какого-то другого ордена, незванного.

— Красота. А почему первое дерево без цвета?

— Бинарное дерево — это формальная логическая конструкция, Анна Николаевна. У неё не может быть цвета.

— Так, хорошо, а что ты можешь ещё рассказать про эти деревья, какие они у тебя?

— Я про генеалогическое древо могу рассказать, вот ветка германская, вот украинская, как у меня. Ленточками обозначено, что все, кто выше второго уровня — умерли, у них портреты с уголками. Довольно скромное дерево, конечно…

— А какое из твоих деревьев самое старое? А самое красивое?

— Ну, Вы сами видите, самым красивым получился штабель, он в изометрической перспективе, объёмный, а остальные плоские. Он, наверное, самый старый… там деревья уже срубленные и распиленные на досочки. Не знаю. Странный какой-то вопрос. Генеалогическое тоже ведь древнее должно быть.

Анне, в общем, было всё понятно. Как ни назови изображение на позиции матери, оно на листе явно доминировало, пуская паутину щупальцев-отростков в сторону единственного ребёночка. Эмоциональная связь с ней была слабой, при этом значение в жизни она оказывала большое. С отцом тоже, в общем, картина была ясна. Вопросы оставались только по самому ребёнку, рисунок которого — «рога» — по-прежнему можно было трактовать то так, то эдак.

— Вот ты говоришь, что у среднего дерева «всё сложно». Поясни, что ты имеешь в виду. Ему плохо живётся? Как можно было бы сделать ему лучше?

Тарас с одной стороны прекрасно понимал, что сейчас за все слова ему будет выставлен счёт, как в пресловутой камере с уголовниками, годами и поколениями оттачивавшими гнусное искусство «предъявы». С другой стороны, психолог сейчас нужен в качестве союзника, а не врага. Значит, нужно играть в его игры до конца.

— Если честно, надо было обычное растение нарисовать, наверное. Какую-нибудь берёзку, например, можно привить или на брёвна распилить. А что можно сделать с генеалогическим деревом-то? Это же просто какие-то записи в архивах. Лучше бы спросили, какой у меня любимый цвет. У меня — оранжевый.

— Логичный ты парень, Тарас Олегович. Так ты бы его тогда полил или распилил?

Тарас взял карандаш и быстро изобразил на пустом месте внизу некий отросток, закручивающийся в спираль на манер вопросительного знака. Добавил ему листочков.

— Да чего тут пилить-то, Анна Николаевна. Смех один. Ему ещё расти и расти.

Василевская отметила: дерево не имеет плодов, но нуждается в защите. Его форма говорит о неуверенности и внутреннем конфликте. Подсознательная готовность повторить судьбу отца, то есть превратиться в жертву, строительный материал для других. Пластичность формы. Внешнее давление.

— По результату нашего теста получается очень уж похоже, что тебя что-то гнетёт, может, какой-то сложный вопрос или проблема. Не поделишься? Я, конечно, не настаиваю, но буду рада выслушать.

Тарас сглотнул. В другое время он ни за что не повёлся бы на такие разговоры. Но сейчас придётся, как в первый раз с девчонкой или с парашютом — не смотреть вниз и идти только вперёд. Ну или как перебегаешь улицу на красный, если договорились вспоминать только случаи из собственного опыта.

— Довольно личная проблема, если честно. Как можно понять, что человек немножко сошёл с ума? Я сейчас не про себя говорю, — быстро уточнил Тарас, прочитав что-то эдакое в глазах психолога. — Я о маме беспокоюсь. И о себе немного тоже.





Скорее в машину


Тарас вышел из кабинета где-то через час, взъерошенный, но в общем довольный тем, что дело уже не стоит на месте мёртвым грузом, пусть и заворачивает куда-то не в ту сторону. Зачем спрашивать, чувствует ли он себя не таким, как все? Всех что ли в классе шесть лет звали «Кукухой»? Ну серьёзно, почему столько времени они разговаривали о том, в какой момент человек перестаёт мысленно называть себя «казахом», «сынулей» или «берсерком» и что он тогда чувствует? Не называл он себя никогда казахом. И с берсерками не надо всё усложнять, хотя, конечно, сам по себе вопрос ему подкинули интересный, сходу ведь и не отлупишь.

Василевская чувствовала себя выжатой, как забытый на полке холодильника лимон: не досуха, но совершенно потерявшей боевую форму. В перспективе ближайших дней мрачной глыбой уже начал нависать наверняка ещё более тяжёлый разговор с матерью, Ларисой Ильиничной. «Разбудите меня через сто лет и спросите, что там да как в России, и я отвечу — авторитарные матроны не покладая рук устраивают собственным детям всё большие проблемы». А ещё в окно, выходившее на задний двор школы, Анна недавно заметила молодого извращенца, заинтересованно заглядывающего в школьные окна из-за скамеек и кустов игровой площадки. К нему наперерез она сейчас и направлялась.

Свершиться скорому правосудию на сей раз было не суждено.

Так вышло, что целью Анны был Лев, надевший сегодня стильное кремовое пальто для того, как говорили недавние предки-битники, чтобы хилять по городу в направлении школы, откуда попадали в игру все те кенсаи, слонимы и разные прочие анонимы. Словечко ему подсказал всё тот же Радов, когда ему попробовали показать дело родственных рук. Дед категорически отказался, зато рассказал про перенесённый микроинсайт.

— Я как-то раз уже такое развлечение пробовал. Дай, думаю, приобщусь на старости лет, модная же тема. Актуальная. Дураком никогда не был, компьютер есть, разберусь. Ага. Скачал одну заразу такую покрасивее, зашёл, выбрал героя, оружие там, всё вроде понятно — и попадаю в команду с одним парнем. Может, девицей, не важно. Короче говоря, несколько секунд — и уже нападают; мне командуют: «Хиляй!» Я пока осмотрелся, ещё ответить ничего не успел, а мне снова: «Хиляй быстро!» Ну, отвечаю ему, мол, окей-хоккей, no problemo, ухожу, как скажешь. А в ответ забористыми матюками прилетает… У них ведь, то есть у вас, конечно, молодые люди, теперь «хилять» — это вроде лечить друг друга, а не как у нас было «куда-то прошвырнуться». А «лечить» — это вроде указывать, как жить, что делать. В общем, я понял-ощутил и больше в онлайновые игрули позориться — ни ногой. Стар я уже, чтоб новый язык выучить. Да мне и незачем.

Конечно, язык с одной стороны несёт коммуникативную функцию, то есть соединяет. А с другой он же является средством самоопределения через причастность каким-то субкультурам, то есть разделяет ничуть не менее успешно. Не сам язык разделяет, человек. Да вообще, куда ни ткни — найдёшь человека.

* * *

С разных точек на потолке стрекотала несерьёзная современная эстрада, шумела недалёкая кухня, жужжал гомон десятков людей, которым в кои-то веки до Анны не было никакого дела. К такому положению дел, похоже, пора начинать привыкать: кому-то на седьмом десятке, а кому — и в 25.

Это на малой родине девушку знала едва ли не каждая вторая собака, если не лично, то через одного-двух знакомых. Потом случился переезд и пошла жизнь в общаге, с редкими вылазками на ролёвки, куда «инквизиторов» старались лишний раз не приглашать, но в порядке исключения — так уж и быть, только никакого больше инквизиторствования, потом курсы переподготовки — и вдруг обнаруживаешь, что вечером ты сидишь на кровати одна, листаешь бесконечные ленты социальных сетей и только нежная розовая подушечка указательного пальца от этого на следующий день слегка саднит. Банальная, конечно, история, только почему так рано-то? На дворе XXI, а не XIX век.

Но сейчас, среди гомона людей, которым до неё не было дела, Анна понемногу расслаблялась и отпускала закушенные удила;. Молочный коктейль, острый пшеничный ролл и чизкейк; неспешный гедонистический массаж нейронов пищевого центра гипоталамуса. В ухо ласково шептал дофамин, заблестели по-новой затуманившиеся было васильковые глаза.

Василевская с Читкиным отдали якоря в ближайшей фастфудней забегаловке. Анна разглядывала подросшего заклинателя змей в своё удовольствие и чувствовала себя ланью, на семь лет более легконогой, а если прямо — более пустоголовой. Кто смог разжать сомкнувшиеся на горле слюнявые челюсти интеллекта — тот и молодец, та получит чизкейкец. Пусть лезет в голову, что Лев за прошедшее время стал примерно на четверть выше, а она — примерно на четверть шире. Ну, и что? И пусть.

Сама бы она его, конечно, не узнала. А вот парень — не сплоховал, память на лица досталась в наследство по Читкинской линии. Бывают же у людей нормальные, реализовавшиеся самостоятельно в жизни матери, беспроблемные модели поведения и здоровая сексуальность. И достанется же кому-то такое вот сокровище, если уже не досталось.

— Лев, а я ни разу тебя на играх потом не видела. Не понравилось?

— Ну, так. Всё как-то случайно один раз сложилось, а потом снова так и не сложилось. Если у тебя своя компания, так сказать, тематическая — одно дело. А мне кажется, сейчас вообще не обязательно куда-то в лес забираться; интернет есть, стримы всякие. Я в такие игры больше сейчас. А ты сейчас учительствуешь что ли? Какой предмет?

— Психолог я, не педагог. С тараканами в голове работаю, дрессирую… Пока так.

— Прикольно. Тебе тоже надо собственный канал открыть, советов психолога.

— Так и представляю себе: авторская методика одностороннего векторного игнорирования Анны Василевской… Девяносто девять советов, как вести себя с мужчиной-манипулятором, чтобы соблазнить и подчинить его за две минуты пятнадцать секунд. Такой что ли? Не, я пока не готова, мне пока что детские проблемы кажутся более важными.

— Пока такой разговор, не подскажешь, к кому из ваших идти, если подозреваешь, что немного поехала крыша? Чисто чтобы подстраховаться.

— Да что сегодня за день такой… Во-первых, с клиникой работает не психолог, вроде меня, а специальный карательный психиатр с правом назначения уколов во все места. Во-вторых, разные варианты могут быть; вот ты каким образом сходишь? Родственники-соседи не жалуются? Главный критерий психического здоровья человека — это непричинение вреда себе или людям вокруг, — процитировала она какой-то учебник.

— У меня странные совпадения просто. Я сейчас расскажу, а ты мне как специалист дашь совет, нормально это или нет.

Когда Лев вкратце обрисовал ситуацию, ему на ум пришло, что к цепочке совпадений теперь по-хорошему надо добавлять и эту их нежданную-негаданную встречу. Некроманта с бывшим гномом.

— Хорошо, Лёва, я вижу, у тебя действительно это вызывает какой-то заметный эмоциональный отклик. Расскажи тогда, а какие у тебя ассоциации с тем вещим сном? Какая, например, музыка, какие запахи?

Лев нагнулся и почесал щиколотку. — Во, кстати, почему-то зудеть нога начала, как об этом заговорили. Из музыки, наверное, дедовский классический рок, что ж ещё.

— Конкретная песня, Лев?

— Сейчас, вспомню название, мотивчик там такой, как по рельсам… Дип Пёпл это, Black Night. А вот с запахами, честно говоря, вопрос сложнее. Запах… дым, может.

Тут-то Льва и осенило.

— Слушай, я, кажется, понял. Сон про статую получается как-то связан с нашей игрой там, в лесу? Так? Это когда мне какой-то организатор лично роль вручил и объяснял, что делать…

— Да, был там с нами такой забавный цивильный дяденька, Олег Степанович. Припоминаю. А про связь только ты сам можешь знать. Скорее всего, когда ты задремал, в голове крутилась эта ваша компьютерная игра, а потом в какой-то момент всплыла в памяти достаточно похожая ситуация и наложилось одно на другое. Если тебе интересен конкретный механизм, почитай в интернете, что такое «гештальт».

— Да точно, всё сходится. Этот дядька, мне потом рассказали, и с «Димониумом» был связан, поэтому не могло не совпасть. Полезные у тебя навыки, Шерлок Холмс. С такими фокусами нигде не пропадёшь — даже если в тюрьму посадят.

Анна улыбнулась шутке — это ведь была шутка, правда? — ясно представив, как Лев сейчас наклоняется вперёд, коснувшись её руки, и как бы невзначай предлагает сходить в кино на «Секреты» Киры Найтли, а она, не будь дурой, сразу бесповоротно соглашается. Не потому, что в ней в очередной раз проснулось женское начало, а просто «есть такая теория», как формулировал свои догадки Радов, чтобы поделиться грузом ответственности за свои слова с никому не известными лицами — но здесь речь идёт о действительно существующем предположении — что, дескать, мы испытываем неосознанную симпатию к тем, чьи имена созвучны нашим, и когда Анна слышала часть своей фамилии в имени Льва, то уже только поэтому была готова сменить давно приевшийся ежедневный modus operandi. Но увы, Читкин просто нагибался, доставая мобильник, и через минуту уже торопливо откланивался, витая мыслями где-то в другом месте.

— Надо тут кое-чего купить по хозяйству, оказывается, срочность «рэд». Я побежал, надеюсь, скоро увидимся ещё как-нибудь. За профессиональную помощь отдельное спасибо.

Аня кивнула. Ну да, мог бы для вежливости хотя бы телефон спросить, да чего уж теперь. Роди своего — и воспитывай таким, каким считаешь нужным. Впрочем, Камарск не велик, Земля кругла, жизнь впереди длинная, рано или поздно, всем потребуется психоаналитик. А засиживаться исключительно в школьных психологах Анна всё-таки не планировала.

* * *

«На обнажённой выпуклости неба бельмо луны светится молоком; пылинки звёзд под неба потолком, оцепененье мертвенного хлеба». Полная луна ему хлеб напомнила, видите ли. Эх, поэт-автор, о еде ты только и думаешь, как будто еда только и может вызывать глубокие подкожные переживания. Может быть, у тебя по жизни проблемы со взаимностью? Может быть, это тебе надо было в своё время идти к школьному психологу?

Этой ночью во сне Анна то ли посещала лично, то ли смотрела в интернете, а может и проводила его сама — иногда бывает сложно зафиксировать какой-то один ракурс, с какого в расслабленный мозг транслируются красочные дремотные образы — безумно популярные и в то же время подпольные и запрещённые специальным постановлением правительства за попирание моральных устоев продвинутые курсы для домохозяек по тренировке «дыхания обратной стороной луны».

Читкин хоть и не пил воды на ночь, но довольно выпукло видел во сне так называемый ice bucket challenge с мокрой облиплой Василевской в главной роли. Наутро он встал в весьма приподнятом настроении и, по его словам, это вполне мог быть первый случай в нашем городе, когда разговор с психологом реально помог улучшению угнетённого состояния разума.

Мысли о слонах не то, чтобы растаяли бесследно, как собачьи экскременты на газоне, но теперь было понятно, какой усатый экспериментатор за каким гештальтом мог спланировать такой поворот дел. Никакой нужды строить изыскивать причины в своём прошлом, которое, конечно, на то и прошлое, чтобы быть неисчерпаемым на любые причины; хочешь — читай, к каким повреждениям мозга может привести впоследствии асфиксия новорожденного, и сопоставляй, а не хочешь — вспомни богатое олеиновыми и омега-шестыми кислотами конопляное масло, на котором молодые балбесы приготовили себе в выпускном классе печенья, чтобы всю ночь играть в хиппарей, но смогли только гарантированно избавиться и от реальных, и от мнимых глистов.

Если смотреть объективно, никакого конкретно разъяснения Читкину ведь никто так не предложил, и только легкомыслие юности помогло ему не увязать в зыбучести этого вопроса всё глубже и глубже. В каком-то фигуральном смысле, встреча с Василевской оказалась абсолютно упругим ударом, при котором один катящийся шар передаёт свой невроз другому.

* * *

Эволюция — она одна виновата, мы знаем точно. Это её бесконечно массивный маятник устроил так, что только поначалу, в детстве, человек тяготеет к универсальным вариантам решения несложных проблем, вроде систем «всё-в-одном» или «швейцарского ножа». Распробовав же горчинку истинного вкуса жизни, научившись разбираться во многих его сортах, мы учимся ценить что-то особенное, придуманное специально. Хитрозаточенное, серебрянопулое, предназначенное для конкретных случаев всё большей тяжести.

Подобное и здесь тянется к подобному. Человек, усложняясь, и сам приобретает всё более узкую специализацию; один начинает видеть смысл жизни исключительно в собирании и накоплении, другой филигранно рассеивает, затрачивая минимум усилий и достаточно презрения к тем, кто поступает наоборот. Кто-то рождён вдохновлять и подталкивать, поддерживать и подставлять плечо. Кто-то другой десятилетиями точит безжалостное критическое жало, пока под конец пути его не бросят тому на крышку гроба. В социальной машине для каждого есть свой шесток, своя шестерня. Своё индивидуальное счастье выбора между тем и этим.

В конце концов, что есть сам наш вид в совокупности особей, как не специальная эволюционная машина — то ли подобие рассеянного вселенского ума, то ли подобие протеза вселенской совести. На худой конец, машина-проектировщик, машина-конвейер для конструирования и последующей сборки чего-то принципиально высшего; для рождения спасителя-сохранителя, как такая идея понималась в обществах, не хлебнувших лиха индустриализации.

Что есть человечество, если не деградировавший от осознания бесконечности своего одиночного заключения гипермуравейник, распавшийся на миллиарды солёных двуногих брызг?

И что тогда — человек, если не муравей, вообразивший себя муравейником?

>3 RAWR I’M A LION

Welcome to the machine





Сэмвайзер-Йога


Перед тем, как на следующий день нанести визит Тарасу домой, Анна ещё подумала, какое получается совпадение — отца того тоже звали Олегом Степановичем, как и того серого кардинала Камарских ролевых игр, которого они недавно вспоминали. После визита Анна было уверена в идентичности одного другому на все 99%. Чтобы получить его телефон или адрес из рук Ларисы, разумеется, не могло идти и речи.

Поднялась тревожность. Анна разволновалась до такой степени, что никак не могла заснуть, пила пустырник, роняла ложечку и вообще вела себя похоже на укушенного совпадениями Льва двумя днями ранее, всё от необходимости как можно скорее выяснить вопрос с Кухельгартеном, узнать точно, какими такими экспериментами он занимается и как от них можно защититься. Не смотря на честную профессиональную озабоченность психическим здоровьем детей, большей частью ажитация всё-таки происходила из чисто женского фелицидного любопытства.

На работе Анна заглянула в школьный отдел кадров, но узнать там прошлый адрес Ларисы с Тарасом не удалось, звонок в Казахстан по межгороду пришлось отменить.

Оставалась последняя реальная возможность обсудить Олега с кем-то ещё — уже знакомый нам Арсений Назаров, легендарный глава клуба ролевого моделирования и военно-исторической реконструкции, куда в своё время поступил грант на проведение известной полёвки.

Кем только не бывал Арсений за свои сорок четыре. Носил на плече бурую скатку русского пехотинца, в шинели которой всегда было место для чего-нибудь вкусненького, а иногда и согревающего. Махал со всей дури молодецкой сверхкомпенсацией германского ландскнехта со скруглённой кромкой, в самом деле напоминавшей вертолётную лопасть. Сжимал в кулаке индусский катар и дёргал за нервы персидский дутар. За заслуги получил прозвище «Сеньвайза», за недостатки — «Сэмуайзера».

Его в целом смазливое лицо украшал перебитый в уличной драке девяностых нос и шрам от неудачного падения в пьяном виде. Все знали, что их надо было принимать за следы боевых ранений, уважать и подыгрывать, как и его умеренно талантливым виршам и умеренно душевным песнями.

Ещё нам известно, что недавно Сеня успешно пережил второй приступ бракоразвода, но по чьей инициативе — этого нам неизвестно. Своих детей у него до сих пор не было, и его возраст был последним годом, когда по статистике человек скорее окажется бездетным, чем будет радоваться первым внукам. При том, что все эльфийки, древнеславянки, кицуни и прочие разновидности ролевички обыкновенной вокруг и около обретали радости материнства в среднем после двух организованных выездов на природу, Назаров уже около четверти века занимался своими играми совершенно вхолостую.

Последнее время Арсений, принявший в своём хобби имя «Самовайзору-сан», ко всему прочему был ещё и анимешником.

Василевская поднялась на второй этаж послевоенной постройки барака, одного из построенных на скорую руку пленными немцами после Великой Отечественной и всё ещё удерживающих свой процент в жилом фонде районного цивилизационного центра. В скобках — однозвёздочного курорта. Сначала её довольно долго разглядывали в глазок. Потом дверь ей открыла жена Назарова, младшая его всего на два месяца — Инга-Йога, за неизменно подростковый вид, заставляющий везде носить с собой паспорт, известная всем по прозвищу «Фейсконтроль». Человек чудесный и с непривычки совершенно невыносимый.

— Коть, ты сегодня девочек на дом заказывал? Нет? А они вот явились. Пускать внутрь?

В прихожей за дверью не было прохода от невообразимого количества старых бельевых шкафов, антресолей, нагромождения коробок и теряющихся в тенях прислонённых к стене артефактов прошедших веков. Арсений вышел к гостье, крутя в руке пульт.

— Конничива, что ли, Василевасика-сан. Каким ветром надуло?

Из-за спины Сени слышалось удаляющееся ворчание женских звуков.

— Ходит слух, что где-то в этом районе открылось общество любителей японской мультипликации. Не подскажешь, правду говорят или как обычно?

— Ну, как общество… я бы сказал «содружество». Имеете аргументы против?

— Ни в коем разе. Может, я как раз приобщиться собираюсь и не знаю, с чего стоит начать. Вдруг попадётся случайно какая-нибудь пошлятина. Или подделка. Бывает, кстати, такое?

Они прошли в гостиную, разделённую пополам ориентальной складной ширмочкой, в ту половину, где между дверями был зажат компьютерный столик. Вместо монитора на нём стоял телевизор, на экране которого тинка или, точнее, тянка с лупоглазым лицом декоративной рыбки в цветном синтетическом парике облизывала разноцветную палочку зарубежного вида мороженого. Сеня свернул одеяло и разгрёб для Ани ещё одно место на диванчике у стены.

— Вот скажи мне, мил человек, неиспорченный модной заразой. Отчего вообще мы все с ума посходили по этому аниме?

Анна раскрыла было рот, но Арсений продолжал.

— Я человек в общем-то простой, консерваторий не кончал, но от медкомиссии претензий не имею. Считаю себя здоровым и адекватным. Есть все справки. Почему тогда больше не исторические боевики смотрю, какими всю жизнь загонялся, не Гибсона, не Хауэра, не «Властелина Колец», наконец, почему хотя бы не нормальную человеческую эротику с живыми бабами? Объясни мне, Василевасика, ты же нам как врач и сенсей, должна разбираться в таких делах.

Инга принесла с кухни недавно свёрнутую рисовую колбаску, порубленную на домашние роллы, и присела рядом на компьютерное кресло, еле-еле дотянувшись ногами до мужа.

— И я с удовольствием вас послушаю, можно? Кстати, врач на какую тему диплом защищал, семейного сексолога?

— Применение методики лингвистического анализа при эмпирической оценке семиотической интериоризации структурных изменений личности в рамках психоаналитической теории объектных отношений, — заученно самую малость приврала Аня, чтобы добавить себе авторитета вместо квалификации. Одна «интериоризация» обычно снимала все вопросы.

— Ну, на худой конец, и такая сойдёт. Коть, ты лингвистические анализы давно сдавал? И куда их дел?

— У нас вообще-то серьёзный разговор о феномене японской культуры.

— Ой, прости, а я подумала, что мы сейчас будем обсуждать, почему некоторые мужчины предпочитают секс с мультяшками, а не живых баб. Нет, ну ты ж сам только что так сказал.

Анна спрятала улыбку и втиснулась в разговор, в котором уже чувствовала себя третьей лишней, а ей, пока не стемнело, ещё надо было успеть свести его к ностальгическим воспоминаниям о штурме крепости гноллов.

— С традиционалистической точки зрения любые брачные игры, не имеющие целью заведение потомства, одинаково бессмысленны. Тут нет никакой принципиально значимой разницы между тем самым библейским случаем и, например, виртуальным порно. Обман простецких инстинктов, чтобы выдоить с них немножечко гормона удовольствия. Биохакинг.

— Живу с хакером и не подозреваю! — всплеснула руками Инга. — И все вокруг тоже биохакеры! Слушай, а для женщин что-нибудь есть?

— Ну вон видишь, прямо сейчас показывают беззащитного ребёнка с большими глазами и писклявым голосом. Это как раз приманка для женских инстинктов, в первую очередь материнских.

— Слушайте, вы на себя всё опять не переводите. Я про что спрашиваю?

— Про что? — хором и почти в унисон спросили Анна с Ингой.

На мониторе сменился ракурс и там теперь в узнаваемой позе недвусмысленной готовности к совокуплению задравшей хвост самочки демонстрировалось красивое нижнее бельё. В соответствующих кругах композиция называлось ёмким термином «панцушот», по странной случайности созвучным кулинарному обозначению медленной варки при пониженной температуре. Искусство японской анимации без труда умудрялось сидеть на двух стульях сразу. Если кто не понял, речь здесь не о кулинарном каламбуре, а о провокации мужского и женского внимания поочерёдно-одновременно, раздражении как родительских стимулов, так и высокой эстетики.

— Я спрашиваю о притягательности жанра для таких, как я, а не таких, как вы.

— Ну если ты хочешь услышать моё мнение, я считаю, свою роль играет узнавание.

— Да-а, а каком это смысле? — Инга, похоже, приняла ответ на свой счёт. И не без причины; её манера быть похожей на подростка и сидеть в микроскопических шортах голыми ногами вверх замечательно подходила для экранизации в любом известном анимешном стиле. Если продолжать тему двух только что помянутых стульев — и в стиле дзёсэй, и в стиле сэйнэн. А если не продолжать — моэ.

— Я не с того края начала, конечно. Сейчас…

Аня села поудобнее. Позу хозяйки квартиры не повторить, но получилось поджать под себя одну ногу и похожим образом сложить руки внизу. Работала профессиональная привычка выстраивать контакт.

В общем, ни для кого не секрет, что именно привлекает мужчин в историческом моделировании и тому подобных играх на свежем воздухе. Романтика естественного поведения. Эта привычная деятельность, шаблоны которой записаны в игрек-хромосомах в тех же точно словах и выражениях, что были актуальны последние сто тысяч лет.

Так, давайте не будем придираться к моим вольным фигурам речи, излагает всё-таки не биолог.

Можно сказать, что сверхзадача аниме заключалась в культурной адаптации ошалевших от наглядных результатов WWII японцев культурным кодам цивилизованных западных победителей, причём ещё тех, «от сохи». Недалёко ушедших от естественного брутализма. Современный толкинист, когда смотрит аниме, видит там всё тот же сказочный мир с чётким разделением на своих и чужих, хороших и плохих, а в более узком смысле — на мальчиков и девочек. Всякого рода подчёркнуто выпуклые женские образы.

— Ну, предположим, с бисёдзё всё именно так. А знаешь ли ты, что значит слово «цундере»?

— Знаю. Мне кажется, они европейских женщин таким образом пародируют. Вспомни Асуку Лэнгли.

— Берегись этой притворщицы, Котя, она всё про анимеху знает лучше тебя. Она, наверное, сама в нём снимается! По выходным дням!

Инга с каждым словом игриво попинывала Сеню в бок. Это продолжалось ровно до тех пор, пока тот не поставил видео на паузу, ловко накрыл жену одеялом, замотал поплотнее и вынес куда-то в соседнюю комнату.

— Ты не в ту сторону воюешь, Котя, это она матом ругается, Котя, ты слышишь? Сукой-матом! — гуляло эхом по коридору.

Сева вернулся с покрасневшим и вспотевшим лицом.

— За кровать положил, минут на 5 хватит. Потом в любом случае надо вынимать.

Из коридора послышалось требовательное «Ня-ня-ня!» Сеня повысил голос, отвечая невидимому источнику звука.

— Да, Инга Анатольевна, я Вас отчётливо слышу. Но никому не разрешено переходить все границы сразу.

— ...Ня? Ня-я-а-а..?

— Я имею право так говорить потому, что не расшатываю специально священные принципы человеческих взаимоотношений и, в частности, никак не принижаю твой статус уважаемой женщины и хозяйки дома. И никаких больше «ня-ня-ня»! Та-ри-ру, блин. «Хватит», по-японски.

— Я всё больше жалею, что вы с «инквизиторами» всегда оказывались в разных командах. — от души вздохнула Анна.

— Инга-то больше просто с рюкзаком бродить мастер, ей по голове мечом неинтересно всегда было. Даже с очень хорошо подвешенным языком у нас же далеко не уедешь. Тупо массы не хватает, я считаю. Короче, Ань, ты по какому делу-то пришла, говори уже. Не мультики же смотреть, в самом деле.

— Помнишь, когда мы всей командой на гноллов в первый раз приехали, у вас в мастерской один дядечка был, который на второй день свалил? Олег Степанович. Немец. Какие-нибудь контакты его, может, остались? Мне надо по работе.

Сеня пожал плечами и начал листать телефон.

— А чего ж ты, Николаевна, так рано спохватилась-то, голубушка? — вошла и снова воцарилась в комнате Инга-Йога. — Дождалась бы круглой даты, десятилетие же через пару лет. Вообще, надо меньше жить прошлым, в Вашем-то возрасте.

— Из тех, кого не могу вспомнить, записаны «Олег Нетопыренко» и «Олег Фото». Фотограф, наверное, не подойдёт? Ну и просто Олегов есть трое, бесфамильных… А вот «Ольга, Суккуб» — и кто такая, интересно… Нет, знаешь, не могу пока найти. Нетопыри, суккубы… сейчас лучше кофейку бы, организуешь, Инга-чан?

— Мы здесь все взрослые люди. Анна Николаевна, будешь мартини? Чана, правда, никому не обещаю, да мы втроём столько и не выпьем.

* * *

Аня еле успела унести от Назаровых ноги, чтобы после первого стакана мартини сохранить условно трезвую голову и способность рассуждать логически.

Опустившееся солнце к вечеру подкрасило город фуксией, как будто не облака использованной жевательной резинкой растянулись вдоль горизонта, а сквозь невысокие дома проглядывала цветущая где-то далеко и высоко циклопическая сакура. Мимо проехало два велосипеда доставщиков еды в такой же розовой униформе. На высотке через дорогу канючащими просьбами покупать то да смотреть сё слепила глаза шофёрам рекламная панель с глазами Киры Найтли. Прищурив глаза, можно было вообразить себя в ориентальном мегаполисе, особенно если никогда там не бывал, а по-молодости очень хотелось.

Итак, число логически получается, что пришла пора выбрасывать Кухельгартена из головы и спокойно жить дальше. Его сын не первый, кто оказался без отца, будем корректировать распавшийся драматический треугольник… хотя, пока что корректировать-то толком и нечего, проблемных моментов в поведении Тараса меньше, чем у обычного ребёнка. Да и Ларису Ильиничну не надо демонизировать. В школе полтысячи учеников, и каждый из маленьких чертят — особенный, если копнуть. В каждом сидит волосатый резус, многих из которых мать с отцом смогли надрессировать только на пользование горшком и уже сочли свою часть воспитательной задачи выполненной, а если не до конца — так дальше ведь работа преподавателей. Десятка два первоклашек никогда не ходили в детский сад и сейчас искренне не понимают, почему на уроке так долго приходится сидеть на одном месте, нельзя пожевать вкусного, нельзя поиграть в телефон, наконец, ведь у всех у них уже куплены телефоны, а в телефонах — громкие мелодии на звонок.

Очень вовремя громкой мелодией мысль прервал входящий звонок.

— Алё, привет, это Лёва Читкин.

— Привет. Неожиданно. А ты откуда узнал мой номер?

— Шантаж, вымогательства. Тоже умею находить общий язык со школьниками, когда надо. Чем сейчас занимаешься?

— Да так… Узнавала про твоего Олега Степановича по своим каналам, но он успешно шифруется, никто ничего не знает. Угостилась тут роллами с мартини.

— Это, а я как раз сегодня почту его у родителей достал, электронную, только я же сам ведь ему ничего писать не буду. Решил тебе скинуть. Инфа — сотка-красотка. И я вот ещё чего подумал, у тебя если вечер свободен, может, сходим в киношку какую-нибудь? А то прошлый раз как-то по-дурацки всё получилось.

— Давай! Только не сегодня, я за вечер насмотрелась такого аниме, потом подробнее расскажу. В выходные, хорошо? Набери мне тогда завтра-послезавтра.

— Аврио-метаврио! Это то же самое по-гречески. Созвонимся тогда, в общем.

— Хорошо! До завтра, пока-пока.

Розовые доставщики еды той же парочкой поехали обратно.

Через пятнадцать минут получившая от судьбы всё, что на данный момент хотела, Василевская уже была дома и уткнулась носом в подушку.

Ещё через три часа весь дом спал, а она шелестела клавиатурой ноутбука, набирая, стирая и печатая заново электронное письмо. Права на ошибку у письма не было.





Kuchengarten


from: Аня Вас (vasilevsky-a@***.ru)
to: kuchen969garten@***.ru

Здравствуйте, Олег Степанович.

Я не знаю, как мне лучше Вам представиться. Первый и, к сожалению, последний на данный момент раз мы виделись много лет назад на одной из ролевых игр рядом с Камарском, ту девушку-гнома (точнее, гнолла) Вы уже успели забыть тысячу и один раз. Поэтому правильнее сказать, что я сейчас работаю школьным психологом-профилактиком с Вашим сыном и пишу это письмо именно в таком качестве.

Тарасу проведено стандартная диагностика адаптации к новому коллективу, тестирование семейной ситуации, а также последующее собеседование с ребёнком и его матерью. По его результатам я вижу необходимость связаться с Вами, чтобы получить более ясное и непредвзятое представление об обстановке, в которой рос мальчик, и планировать дальнейшую работу по коррекции возможных проблем и конфликтных ситуаций, в которые он по своему неуравновешенному состоянию может попасть впоследствии.

Не подумайте, что с моей стороны здесь применяется исключительно формальная стандартная процедура опроса каждого из родителей для того, чтобы изобразить рабочую деятельность.

Надеюсь, что Вы к настоящему времени побороли своё давнее депрессивное состояние и не откажетесь поговорить со мной в удобный для Вас день в ближайшем будущем.

На всякий случай уточню, что Ваш электронный адрес я смогла узнать случайно у знакомых с Вами камарских игровых организаторов. К сожалению, мать мальчика по личным мотивам не захотела поделиться Вашим телефоном или другими контактными данными. Также мне известно, что сейчас Вы проживаете на территории другого государства, так что если Вам неудобно сделать звонок самому, прошу оставить номер и написать свой ответ по почте, в какой форме удобно и возможно.

С уважением, психолог-педагог Анна Василевская.

8-960-*******

* * *

Анна вздохнула раз, перечитала, прикрепила фотку с Тарасом, удалила все намёки о слишком уж личной вовлечённости и о депрессии, вздохнула два — и нажала «отправить».

Два часа двадцать две минуты. Посмотреть, что сегодня вечером идёт в кино, ещё раз почистить зубы — и спать-спать-спать. И надо заранее выбрать зал. Либо Киномакс-синема, где установлены современные кресла с моторчиком и встроенными подстаканниками, где не придётся постоянно поджимать ноги перед теми, кому воспитание не позволяет приехать вовремя или просто не сидится полтора часа ровно на одном месте. Либо мягкие тёмно-красные кресла Киноракурса с прокрустовыми подголовниками, где стоит запах прогорклого попкорна и разлита душевная камерная атмосфера закрытого клуба. Не будем сбрасывать со счетов и «Художественный», где собственных достоинств кот наплакал, зато потом будет практически гарантирована прогулка до дома по набережной. Либо-liebe…

Вот не будь у неё привычки проговаривать мысли внутренним голосом, стала бы сейчас в голове крутиться эта старая дурацкая песня про Любочку? Какая-то проснулась неожиданная эмоциональная реакция, обычно в таких случаях просится применить метод свободных ассоциаций, так тогда чётко сработавший на Читкине. Что за Любу предъявляет тебе бессознательное?

Момент самоанализа прервал писк браузера, получившего свежее входящее письмо.

from: kuchen969garten@***.ru
to: Аня Вас (vasilevsky-a@***.ru)

Здравствуйте, Анна.

Ролевые игры, на мой взгляд, достаточно опасное занятие; я рад, что за столько лет Вы смогли сохранить себя в целости и сохранности. Как минимум голову : )

Смотрите, какая получается необычная дилемма. Действуя по предложенной схеме, рано или поздно мы будем говорить о плачевной, если говорить прямо, семейной ситуации Тараса и Вы зададите мне вопрос, чем же я вообще занимаюсь по жизни. Если мне отвечать на этот вопрос прямо, адекватный человек должен будет сразу прекратить со мной общаться. Или будет продолжать с крайне предубеждённой позиции и по минимуму, если Вам очень надо получить ответы на какие-либо конкретные вопросы. Предположим, я этого не хочу, но врать и уходить от вопроса я планирую и того менее.

Что же мне делать? Пускать ситуацию на самотёк? Прилагать усилия по избеганию щекотливых тем? Спешно сочинять наукообразную формулировку, ширма которой не позволит моей работе отбрасывать тени на мою персону?

Не могу сходу придумать.

Послушайте, но ведь мы оба понимаем, что в наше время звонки по телефону — это же по-определению анахронизм. Вот ссылка — *** — можете вызвать голосом или даже с видео, когда увидите меня в эфире. Если не отвечу сразу, то перезвоню в течение 10 минут. Надеюсь, упомянутые ранее проблемы не настолько срочны, чтобы заниматься ими сейчас, в середине ночи, так что я не планирую быть онлайн ещё часов 8, как минимум до полудня. Благо, у всех нас уже наступила суббота.

До тех пор разрешите откланяться.

_________

Д.К.

* * *

Аня внутренне посмеялась над тем, как Олег Степанович старательно напустил мрака вокруг своей персоны, стараясь выглядеть более внушительно; точнее даже не над ним самим, а над схожестью ситуации с «интериоризацией». Однако ж, сразу после полудня она ещё час выбирала себе наряд, красилась, выбирала красивый угол и вообще больше напоминала студентку перед первым свиданием, чем психолога, вызвавшего родителя на разговор.

Когда Василевская поняла, что зря себя накручивает, поменять что-либо было уже поздно. Она налила чаю, чтобы не пересыхало в горле, открыла ноут, подвинула его так, чтобы свет из окна не подчёркивал щёки, а скрадывал часть ширины лица, опрокинула чашку на стопку тетрадей и конспект, в который свела рассказы Льва и Тараса об их демонической компьютерной игрушке, и едва не расплакалась от чувства собственной неуклюжести и неуместности в этом неудобном мире, то ли наспех скроенному по мужскому лекалу, то ли вообще не скроенном, а случайно собранном в одно место как циклопическая куча мусора.

Кухельгартен уже был в сети. Аватарка в лучших интернет-традициях не говорила толком о хозяине ничего: если приглядеться, на ней можно было разглядеть взятое в фотобанке пирожное или, скорее, круглый тортик. С аватарки Василевской как солнышко с неба красиво улыбалась сама Василевская. Быстро выстроилась цепочку ассоциаций «аватарка — солнышко — луна — дыхание её обратной стороной». Аня хмыкнула, и как только с таким винегретом в голове ей удалось всех обмануть, чтобы ей разрешили работать в школе.

А вот разрешили — и всё теперь, точка. Работаем. И рука решительно нажала «вызов».

…

…

…

Надо было и одеться, как на той фотке.

…

А если одной фотки мало, какие ещё есть доказательства, что я — та, за кого себя выдаю? Паспорт? Пропуск?

…

Зачем вообще торопиться? Надо сначала собрать все какие есть документы, подготовиться ко всем возможным вариантам разговора и только тогда уже планировать звонок.

…

…

Пошло подключение, экран подмигнул — секунду на Аню смотрело испуганное лицо молодого психолога с огромным носом и низким лбом дегенерата — и пришли первые кадры с другой стороны.

Василевская отлично ориентировалась в возрасте человека по разговору, но никогда не умела определять возраст мужчины по внешности. Олег Степанович, конечно, изменился. Точнее сказать, обозначилась разница между ним и человеком, которого она еле-еле помнила да и видела, в основном, в темноте. Сейчас он выглядел на неопределённые 40-60, пожалуй, как и тогда. Вот разве что бровей стало больше, они торчали во все стороны, как наросший сверху на оправе густой шерстяной мох. Огромные линзы по-прежнему превращают серые крапчатые глаза в рыбок, которые испуганно таращатся наружу из тесных банок с водой. Усы пропали из виду, борода посветлела, но осталась на месте. Интересно представить, конечно, каким он был во время знакомства с Ларисой Ильиничной…

Из ушей Олега тянулись провода; Кухельгартен, судя по ракурсу, принял звонок с телефона. Несколько секунд они молча изучали друг друга, потом Анна поздоровалась, Олег ответил и решительно взял быка за рога.

— Психолог, значит. Ну, давай жги, психолог. Нет напалма — жги хоть крапивой.

— Прямолинейное начало, Олег Степанович. Не любите психологов?

— Не скрою, есть у меня одно предубеждение против вашего брата. — Олег снял очки и потёр то место на переносице, где располагается опора оправы. На пару секунд его глаза стали нормального размера. — Извините, если прозвучит как нападки на профессию, но здесь я, скорее, себе попытаюсь объяснить, в чём тут дело. Так вот, мне — человеку вроде как со стороны — всегда казалось, что люди этой направленности решают проблему исключительно внутри произвольно установленных рамок, что ли… вот как заболит у человека рука, а врач будет лечить ему ногу. Потому что психолог работает с конкретным человеком, а не с внешней структурой, частью которой является конкретный человек, и лечит не болезнь структуры, а сугубо ту её часть, которая оказалась у него в распоряжении.

— У Вас настолько дремучее представление о психологии, что я просто не знаю, что и ответить. Это при том, что какая-то часть правды в рассуждениях есть… Просто они не про ту мою психологию, которая в критическом случае пробует сделать ситуацию чуть лучше, а какую-то утопическую психологию, которая сразу нацелена на попадание клиента в идеальный мир, где всё без сучка и задоринки.

— Разве целью психолога не является гармоничное развитие человека?

— Не понимаю, чего плохого в гармоничном развитии человека. Странная претензия.

— Что ж. Давайте тогда сменим тему, но если мы будем серьёзно говорить о важных вещах, то этот момент ещё обязательно всплывёт, я прямо-таки уверен.

— Нет, уж Вы пожалуйста поясните. — Василевская начала злиться, чувствуя, как беседа выходит из-под контроля. Обычно такие разговоры вели Никита с Костеломом, когда других дел не было, кроме как сидеть в одной палатке и пытаться выбесить собеседника, чтобы тот ушёл успокаиваться под дождь. Можно сказать, что в этом виде спорта они практически всегда выходили в финал, когда остальным женская интуиция рано или поздно подсказывала «не стоять под стрелой». Один такой финал перерос в групповую драку с участием более десятка человек.

— Я не считаю гармоничное развитие человека главной или вообще сколько-нибудь достойной специального приложения сил целью. От этого веет одновременно и человеческой ограниченностью, и нарциссизмом, и уравниловкой… Попробуйте себе представить общество, которое состоит из мужчин, женщин, неандертальцев, дельфинов с мозговыми имплантами, киборгов-суперкомпьютеров и всяких других вариантов разумных личностей. О какой гармонии будет тогда говорить психолог?

— Гармония человека с самим собой, разумеется. Баланс между бессознательной сферой и сознательной деятельностью.

— Вы мне напомнили главный вопрос философии, кто кого поборет, дух — материю, как слон — кита или наоборот. Никто ведь никогда не ставил вопроса об их гармоническом существовании. Наверное, потому что гармоничность здесь существует по умолчанию и не несёт собственной ценности. В самом деле, почему важен именно какой-то искусственный баланс? Не понимаю.

— Потому что они занимаются разными вещами, как дыхание и пищеварение. В организме же не может дыхание быть важнее пищеварения. Важен баланс!

— Э, нет, милая моя, Вы сейчас просто взяли две половинки одной окислительной системы. А вот если сравнить, например, высшую нервную деятельность, репродуктивную функцию и, ну, не знаю, систему органов обоняния, то тут уже всплывает иерархия. И я Вам как раз хочу объяснить, что корректнее ставить вопрос иерархии, а не такой, в общем-то, фикции, как гармония. Иерархии сознательного и бессознательного.

— Мне кажется, мы здесь говорим примерно об одном и том же, только используем разные слова и поэтому плохо слышим и понимаем друг друга.

— А вот это вполне вероятно, вполне… Лингвистическая относительность, знаете ли, языковые конструкции сами по себе формируют течение мысли с эффектом, известным по поговорке «Слово изречённое есть ложь».

Весь вид Кухельгартена выражал искренне сожаление тем, что для передачи мысли приходится пользоваться словами.

— Давайте всё-таки пока замнём, для ясности. В конце концов, именно ту самую психологию, понимаемую как Ваш профессиональный интерес, я должен благодарить за возможность вести сегодняшний разговор. Уже немало.

Они немного помолчали, пока Аня откатывалась к исходному состоянию.

— Вообще звоню я из-за Тараса. Своеобразная у него ситуация, конечно… Можете мне ответить на один личный вопрос, только честно?

— Я могу ответить честно не на один, а на сколько угодно личных вопросов, ну, на каждый второй-то точно. На те их них, что не уточняют ситуацию, основываясь на изначально неверной модели её представления. С чужих слов, например…

— Вы на Ларису Ильиничну намекаете? Так я потому и спрашиваю, чтобы знать не только с чужих слов. Так вот, насколько я понимаю, есть компьютерная игра, сделанная при Вашем участии, в которую сейчас играет Тарас. Части играет потому, что ищет отеческого внимания. И в ней Тарас наблюдает всякие странные вещи, которые, предположительно, запрограммированы Вами именно для него…

— …И Лариске это всё категорически не нравится, надо полагать. Она со временем вообще сильно зациклилась на своей роли главного дрессировщика в цирке. Простите, что перебил, продолжайте, пожалуйста.

— …Я хотела бы уточнить, если это соответствует действительности, то, может быть, ради сохранения душевного равновесия ребёнка мы сможем придумать какие-то другие способы проводить эксперименты? Чем Вы там занимаетесь?

— Всё ради, иными словами говоря, гармоничного развития человека. — Олег Степанович укоризненно покачал головой. — А я Вам, Анечка, сразу говорил, что обязательно всплывёт тема, чем же именно я тут занимаюсь. И ещё хорошо, если потом она не потянет за собой вопрос смысла жизни вообще.

Кухельгартен поёрзал на месте, усаживаясь поудобнее. Анне пришло сообщение на мобильник, но она не стала отвлекаться.

— Интересно всё-таки, что это у вас за дела, о которых нельзя говорить вслух. — заполнила она паузу. — Прошлый-то раз рассказывали без всяких… предупредительных выстрелов.

— Сейчас, сейчас… Я не съезжаю с темы, просто думаю, каким образом сформулировать ответ на вашем языке.

— На психологическом? Или каком, бабьем?

— Вот Вы уже сердитесь на меня, а я ещё даже не начал отвечать. А когда начну, то не буду говорить, что бабы и психологи хуже мужиков-философов. Я, в конце концов, хочу, чтобы Вы меня не только услышали, но и поняли, о чём речь.

Кухельгартен постучал пальцем по губам, попросив дать ему немного тишины.

— Так сложилось, что у нас сейчас в общем два немного разных пола, и женщины видят, слышат и объясняют себе мир немного по-своему, не как мужчины. Вот есть один автор… короче, он даже такую категорию, как воля к жизни разделяет на мужской вариант, агрессивность, и на женский — сексапильность. Нет, мы не будем сейчас туда углубляться, мы вернёмся к нашим барашам. В отношениях семейной пары всегда, ну или, скажем, часто наступает этап, когда один отдаёт последнее, что у него было, после чего для второго отношения становятся «бесперспективны». Вот Лариска в такой момент вбила себе в голову — я так говорю, чтобы вышло короче — что если мужчина не ведёт себя в семье так, как вела бы себя она сама, а она сама бы вела себя так только ища связей на стороне, то это уже достаточный повод принять меры. Вот в результате мы и имеем сейчас то, что имеем.

— И что же именно?

— Мне в соответствии со своим понятием ответственности досталась возможность доделывать свою работу, Ларисе, в соответствии со своим — контролировать воспитание ребёнка. Почему одно оказалось в противоречии другому я только что объяснял.

— То есть проблема исключительно в женской логике?

— Проблема в том, что все люди разные как минимум по половой принадлежности, а мы всё стремимся к их равноправию ради равноправия как такового, ради гармоничного развития личности. Раньше интересом общества выступало государство целиком, с фараоном в его лице, ну или с царём-батюшкой. Потом единицей дееспособности стала отдельная семья, отдельные мини-батюшки, потом стали задумываться, что всякий человек сам по себе имеет личные интересы, а сейчас мы заговорили о гармонии между одной частью личности и другой. Какая тут тенденция — да уж понятно какая, вместо иерархии коллективных интересов перейти от прав женщин и геев к правам левого полушария, правого, отдельно — мозжечка.

— У вас какой-то патриархальный фашизм в голове, Олег Степанович…

— А мысль о том, что те или иные вознаграждения должны доставаться лучшим — это уже выходит по-фашистски. Золото давать самому быстрому бегуну или как?

— Это я поняла. Но зачем своего ребёнка-то с ума сводить? Внушать комплексы?

— Вы же не предлагаете мне сводить с ума чужого ребёнка? Это уже демагогия чистой воды, не правда ли.

— Я просто хочу для себя разобраться, в чём именно заключается воздействие на психику ребёнка с Вашей стороны. Не от скуки, а в качестве специалиста.

— Хорошо, психолог-педагог Анна Василевская, тогда мы вот как поступим. Я тут всё переживаю, что придётся рассказывать, с чем приходится работать, из-за чего меня сочтут сумасшедшим — а меня уже считают ненормальным, сводящим с ума своего ребёнка просто из-за нюансов жизненной философии. Терять получается нечего. Слушайте.





Теоретическая база


Живёт среди нас простой человек и считает себя человек главным по контакту с представителями иных миров. Красиво жить не запретишь… Причём, в некоторых местах рассказ Кухельгартена звучал вполне последовательно и безобидно. Здорово бы было прочитать эти конструкции где-нибудь в журнале, чем соотносить с мировоззрением реального человека.

Грубо говоря, из его слов складывалась следующая картинка-puzzle. Для экономии чернил и нервов воспроизведём её от первого лица, но не будем забывать, чьё именно было это лицо.

Человек по механике своего сознания — это, дескать, упрощательный аппарат, на котором построено всё наше хвалёное абстрактное мышление. Благодаря ему мы своим достаточно скромным физиологическим приспособлением для размышлений можем моделировать реальность любого масштаба, просто оперируя крупными категориями и отбрасывая детали. Так же, собственно, работали и создаваемые нами до последнего времени вычислительные машины, всегда шагая от крупной формы к прорисовке мелких деталей и текстуры.

Упрощательный аппарат, к примеру, берёт из бесконечного количества внешних свойств конкретного сгустка материи горсть впечатлений и формирует из них один объект, далее, не без помощи гештальта соотнеся его ранее определённой категории «человек». Так в уме получается представлен один человек. Это его — аппарата — универсальная схема работы, которая показывает свои фокусы при помощи подмены бесконечно сложного реального мира упрощённым, своего рода «лжи во благо».

Во-первых, данная методология — ЛУАБ, то есть ложь упрощательного аппарата, ложь во благо — подразумевает наличие чётких границ между своими абстракциями, когда в реальном мире никаких границ нет. Пространственно всякий наш нос плавно переходит в лоб, а лоб так же неразрывно переходит в лобок. Темпорально, конкретная молекула какое-то время бегает по курятнику частью абстрактного «цыплёнка», потом становится частью абстрактной «бабёнки», а следом — частью ребёнка той бабёнки. Таким образом получается, даже между людьми в природе нет никакой чёткой грани.

Во-вторых, методология ЛУАБ просто не берёт во внимание большую часть мира, до последнего времени работая исключительно с категорией «бытия». У примитивных существ это означает восприятие только текущего момента. У додумавшегося до концепций движения во времени и работы с мнимыми числами человека это подразумевает размещение в ментальной модели мира только того, что есть или будет, но не всего того, что могло бы быть.

Если мы ищем в мире вокруг каких-то разумных сущностей посложнее дикаря с мнимой единицей в набедренной повязке, надо осваивать их предположительный способ мышления. От чёрно-белой картины переходить в цвет, объём и звук, применять нечёткую математическую логику, учиться видеть мир в дополнительных размерностях только что упомянутых вероятностей. Как отдельная деталь — переставать фиксироваться на разделении феномена цивилизации строго «по количеству голов».

Сказать по правде, далеко не каждый может загрузить себе в лоб и ЛУАБ модель такой реальности, которая соответствует сечению мультивёрса плоскостью «сейчашности», причём плоскость у каждого загружающего получается своя, личная. Я сам иногда засыпаю и думаю, какая всё-таки претенциозная чушь оккупировала сначала мою голову, а потом… Но эта дорога в один конец, как ребёнку уже не получается жить как хомяк, исключительно текущим днём, после того, как хоть раз получилось предугадать завтрашние проблемы.

Ну, хорошо. Представим себе такую модель. Представим, что где-то рыщут ловкие парни с серебряной кожей, которые могут скользить по мультивёрсу в нелинейном времени, управляя вектором смещения своей бытийной плоскости. Нам-то до этого что?

Возникает вопрос, как мы сами можем пощупать-понюхать это пространство вариантов.

Дальше идёт чистая ненаучная фантастика, фентезятина с религиозным душком. Да, там вообще постоянно мелькали всякие оккультные словечки; например, архетипы коллективного бессознательного, относящиеся к человеку так, как программный код относится к ячейкам машинной памяти, назывались «демонами ума». Категорически новое слово придумать оказывается не так-то просто.

Рабочая гипотеза касается ближайшего человеку, скажем так, «измерения» — границ вариантов собственной личности при смещении психологической «точки сборки», то есть момента осознания себя. Собственно, гипотеза-то в чём: если наблюдается темпоральная и пространственная непрерывность границ личности, то можно предположить аналогичную неразрывность её в плоскости вероятностей путей её развития. И тогда мы пробуем зафиксировать какое-нибудь свойство, черту или характеристику, которая может передаваться в этой плоскости. Например, утрируя, можно сказать, что если человек в детстве усвоил, что обижать девочек — плохо, то он вырастет хорошим человеком, даже если сменит не только время, но и местонахождение. А вот усвоить, что обижать дельфинов — плохо, он может только если в каком-то варианте попадает, грубо говоря, на Камчатку или в Московский дельфинарий, в место и время, где эти дельфины бывают.

Если не вдаваться в детали, мы измеряли и сравнивали человеческую карму в разных вариантах: у контрольной группы, у группы, которая совершала эталонно неблаговидные поступки, у группы, которая играла в такие поступки, у группы, которой снилось, что она совершает… и так далее. Такие эксперименты ещё продолжаются. Однозначного результата пока не получено.

Что же касается синекожего слона — это своего рода побочка только что изложенной методологии, образа мыслей, если хотите.

Мы сейчас наблюдаем некий общий цивилизационный тренд, который подразумевает всяческие призывы к многообразию или «diversity», тесно привязанные к определению пола, который слово за слово превращается в «gender». Может быть, просто потому, что всегда людей было много разных, буквально разных видов в зоологическом смысле, а сейчас все цвета смешались, а в коллективном бессознательном на том месте теперь пусто и выросла капуста.

В общем, тренд-то есть, а пола… ну вот так получилось, что наша ЛУАБ-модель человека подразумевает только правую или левую руку и ничего между ними, так и с полом, что бы ни говорили по этому поводу определённые специалисты… ладно-ладно, не буду. А ведь ещё параллельно действует программа унификации гендерных ролей, гармония через равенство. Считай, зашли мы с этим вопросом в принципиальный тупик.

Но если людям нужна какая-то биологическая основа для всего этого, можно попробовать хотя бы смоделировать присутствие в популяции третьего пола виртуально и там уже посмотреть, что из этого выйдет. В игровой, имеется в виду, форме. И вот тогда-то на сцене и появляется наш двуигрек-хромосатый экземпляр…

* * *

Фантомные искры в диких дальнозорко-огромных глазах Олега Степановича напомнили Анне раскочегарившийся компьютер, запустивший фотографически безупречную современную игру и от этого готовый сорваться с места на пропеллерах своих кулеров. Видимо, на какое-то время Аня — или какая-то внутренняя часть Ани, следящая за уровнем кипения котелка — отключила уши, чтобы не захлебнуться в обилии новой информации, и та снова включилась в диалог только минуты через две-три, когда Кухельгартен, говоря в фигуральном смысле, ещё не выпустил шасси, но уже зашёл на посадку.

— Чтобы узнать человека получше, молодые люди спрашивают о родителях друг друга. Родители интересуются компанией, в которую принимают их детей. Продвинутые родители интересуются той музыкой, какие они слушают. В общем-то, все мы догадываемся, что человека даже не воспитывает, а именно формирует его окружение. Форма индивидуальной психики — это фикция, вроде формы воды, которая не собирается в идеальный и гармоничный шар, а старается принять ту форму, какую ей диктует сосуд, окружающая среда, как социум, куда она вливается в данный момент, формирует человека. Семейные роли, роли в коллективе или склад психики вообще — это просто взятые в разное время слепки с одной и той же пластической субстанции. Вы понимаете, о чём я говорю?

«Напоминает деревенского гения», — подумала на это Василевская, «который приехал на конгресс математиков и рассказывает там о своём недавнем открытии комплексных чисел». Развивать тему дальше смысла никакого не было, она изобразила улыбку и кивнула.

— Я подумаю над Вашими словами, Олег Степанович. У меня остался последний вопрос, если хотите, можете на него не отвечать. Мне интересно, когда у Вас стали появляться эти во всех отношениях революционные идеи? Не когда по времени даже, а с чего? С желания услышать космический разум?

— Желание услышать космический разум у нас должно быть с рождения. А началось… вот есть такая поговорка — «начинать с яйца», а у меня началось с зуба. Боль меняет человека. Да и как иначе-то, ведь по-определению так получается, меняет стимул, стимул бывает двух видов… Словом, меняет: маленькая боль портит характер, большая, говорят, сводит с ума…

Кухельгартен сделал паузу и Аня уже собралась уточнить, выбрал ли он что-то одно или взял две. Потом поняла, что собеседник просто трогал языком зуб.

— У меня как-то очень невовремя разболелся нерв под пломбой, и пока оставался с ним один на один несколько дней, я старательно тренировал взгляд на себя со стороны, как если бы зуб болел у Олега, а я — настоящий я — просто смотрел на того Олега откуда-то извне, как будто это кукла из передачи «Спокойной ночи, малыши». Была раньше популярная программа. Ну и пошло-поехало.

У Анны Николаевны зазвонил телефон, она сбросила. Кухельгартен вздохнул.

— Наверное, хватит с нас на сегодня? Я уже и не помню, когда столько разговаривал вот так, с глазу на глаз… Если у Вас ещё будут вопросы — пишите, или просто про Тараса будет что рассказать, например. Надеюсь, он там не слишком скучает на новом месте, но он парень крепкий, справится, верно?

В общем, на этой ноте, после коротких ритуальных кивков друг другу они и закончили разговор.

Анна взяла телефон и, пока он набирал пропущенного абонента и ждал соединения, зафиксировала впечатление в рабочей тетради.

1. Чем, интересно, можно измерять карму, где хранится эталон.

2. Штучный специалист государственного масштаба не может позволить себе носить старый свитер с дыркой. Нонсенс.

3. Вся теория О.С. больше похожа на маскировку от самого себя банального ухода от ответственности и перекладывание её на чужие плечи (социальный конструктор ролей, космические кукловоды и т.п.)

Первый пункт никаких комментариев тут не требует.

По второму возможна дискуссия, по крайней мере, до тех пор, пока не переведутся на свете мужчины, которым ещё Александр Сергеевич Пушкин что-то хотел сказать строкой «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».

Третий пункт копает слишком глубоко и это тот случай, про который в народе говорят пословицей «не рой другому яму». Не просто попадёшь в неё ты сам, а попадут все твои родственники, друзья и знакомые. Про кого можно сказать, что он не уходит от ответственности? Кто из людей никогда не врёт? Кто — святой при жизни?

Не говоря уж о том, что у женщин вообще наблюдается излюбленная тема рассуждений — подсчёт суммы мужского долга и набежавших процентов по нему. Успела ли молодая Василевская стать настолько профессиональным психологом, чтобы уверенно контролировать этого «демона ума» — вопрос весьма спорный. Может быть, она уверилась в масштабах собственной квалификации тем же путём, каким Олег Степанович возомнил собственный уникальный статус. «Быть может, это я — псих», как формулировал похожую проблему отражений Тарас Олегович.

Она уже поймала за хвост и вот-вот должна была начать думать о том, что, может, офицер секретного объекта Кухельгартен сознательно вводил её в заблуждение касательно основ своей работы, но тут Читкин наконец взял трубку и она выбросила на какое-то время все эти дела из головы. А когда освободилась, они уже не казались настолько важными и интересными просто потому, что ей уже не было настолько любопытно, как вчера.

Мы считаем своими решения и гипотезы, прошедшие этап внутренней критики. А иногда случается, что и просто на том этапе побывавшие. Так что все выводы касательно Кухельгартена Анной, считай, уже были сделаны.





Последнее слово Ларисы


Долго ли нам осталось? Страница, две, четыре — неоткуда взять ещё; может, удастся растянуть их на пять или десять минут, а более вероятно, они просвистят даже быстрее, чем люди успевают пропустить пресловутый черничный пирог. При этом как выглядит главная героиня — которая, пока другие особи чисто по-женски перетягивали на себя гражданские и политические права, вакансии, ставки, одеяла, матрасы и подушки, смогла обогнать на повороте застрявших в своих виртуальных трясинах карасика-Тарасика с правым Лёвою — так нам толком понять и не дали. Показали мельком, не портрет, а смазанный, размытый кадр — «белобрысое лицо, синие глаза, крепкие бёдра». Скорее всего, у неё можно вычислить средний рост, скорее, чуть ниже, чем выше, но это неточно. Не худая, не болезненная, не страшная. И додумывай остальное, как знаешь.

Понятно, что по молодости она разговаривала как среднестатистическая старшеклассница. Но почему-то ни слова нет о её взрослом голосе, а разве не важен голос для правильного восприятия женской фигуры? Разве не почувствуешь моментально заметной разницы между беспрерывно льющимся прозрачным ручейком высокого сопрано и грудным, чувственным и всегда сколько-нибудь двусмысленным тоном молодого специалиста, старающегося говорить медленнее и ниже, чтобы казаться серьёзнее? Разве не важно, пускает ли она дребезжащий призвук носом, или когда смеётся, блеет, как овечка, или, может, постоянно растягивает ударные гласные, словно играя словами призрачный ритм-да-блюз?

Даже нос сам по себе готов рассказать о хозяине всё, что не рассказал голос.

И пальцы, надо же уточнять, какие у той девушки пальцы. Не надо все, но хотя бы рук. Вытянутые, худощавые, вырастающие из узких птичьих запястий, покрытые тонкой кожицей и прохладными голубоватыми ноготками, просвечивающими на ярком солнце, висящие кистью или плетью, или не висящие, а растопыренные, созданные для поцелуев тёплые, мягкие, расслабленные ладошки херувимчика. По одним пальцам сразу будет понятен характер. Или темперамент, у девушки же угадывается определённый темперамент.

Хотелось бы почитать, какая там у неё причёска. Непонятно, как можно было обойтись без упоминания семи великолепных холмов, если уж по разбросанным между строк намёкам следует, что уж с холмами-то у неё всё было в полном порядке. А шея. А уши. А цвет лака для ногтей..?

По одной теории, в человеке оказывается важна каждая имеющая место быть деталь. И шея с ушами в том числе, любая черта внешности, из-за пустячной перемены которых жизненный путь со временем может свернуть в принципиально другую сторону. Такое свойство в научных исследованиях хаотичных систем называется «эффектом бабочки». По другой — любая наша роль оказывается отчуждаема; тогда на месте Анны с тем же эффектом для повествования могла оказаться, например, её сестра Дарья. Или, может, Темнозорька-Маргарита не справилась бы с функцией школьного психолога-крестоносца? Да так же легко. Поверьте, Рита совсем не дура, да и Костя её — отнюдь не последний простак.

Многое умы человечества ломали голову над попытками осознать, как получается, что вероятность существования наблюдаемого мира состоит из произведения ничтожно малых вероятностей бытия конкретных людей, каждый из которых даже просто появился на свет уже в ходе случайной выборки из миллионов мужских половых клеток. Человеку совершенно невыносима мысль, что стоит пропустить секунду — и дальнейшая жизнь через год-два будет представлять из себя совсем не тот вариант, что реализовался бы без секундного промедления. Мы все то ли детерминисты до мозга костей, то ли фаталисты… А всего-то надо перестать думать об отдельных муравьях, а брать в расчёт их отчуждаемые, но неизменные функции, которые кое-кто по привычке называет демонами ума.

Что интересно, свойство хаотичной системы скатываться к тому или иному состоянию тоже иногда называется «эффектом бабочки». Вот и пойми после этого, что в голове у учёных.

Насколько вообще может быть важно, кому именно выпадет карта инквизитора, какому счастливчику достанется планида школьного психолога?

Мало ли таких Анечек, Дашечек и Риточек бродит среди нас, терпеливо ожидая обещанного природой внимания и восхищения, но получая лишь брезгливое стряхивание плесневелых брызг абьюза, харрасмента, менсплейнинга и объективации, а потом, может, и менспрединга со сталкингом, а то может ещё и слатшейминга, виктимблейминга и кибербуллинга, которые так-то просто не сбросишь, а срываешь зубами, ножиком отдираешь, с хрустящей корочкой, с кровяной росой — иногда по их словам получается такая неприятная картина, претендующая на объективность ровно настолько, насколько может иметь такие претензии эталонная субъективность. Да и все остальные бродят в общем-то так же, как зафиксировал под микроскопом тот ещё Роберт Браун, и в этом перпетуум мобиле человечества вся его суммарная трагедия не получает никакого собственного развития, не бьёт из-под сорванной крышки наружу струёй раскалённого пара, не порождает объёмного взрыва и не меняет реальности, а всего-навсего служит рабочим телом для передачи туда-сюда тех социальных импульсов, которые мы иногда называем мемами.

Так она ведь получает, если сверяться с приборами. Но субъективное время муравья слишком уж отличается от субъективного времени муравейника — а у природы проблем с временем нет вообще, как нет его у алгебры с геометрией — так что не будем дальше переливать из пустого в порожнее. В итоге мы увидим или сможем помыслить только столько, сколько способен принять человеческий ум, а этого мало по-умолчанию. Просто нечем понять, как всё на самом деле.

Взглянем на наших героев в последний раз; если те смогут чем-нибудь это почувствовать, им будет немного приятно.

* * *

Все как один взрослые вокруг казались несмешными, неумными и им от Тараса постоянно было что-нибудь нужно. Правила, границы, задания. Единственным оправданием взрослым служило то, что Тарас сам в скором времени собирался стать одним из них. Но пока такого не произошло, у него было в запасе лет пять или десять, если повезёт.

Вы скажете, что мужчина становится взрослым не по григорианскому календарю, и даже не тогда, когда забодает на арене подсознательного некоторое число условных противников, переводя их количество в своё качество, а становится им тогда, когда раз и навсегда перестаёт жаловаться мамке, в том числе и «внутренней».

Услышит ли эту здравую мысль Тарас? Вряд ли.

Уединившись в туалете, молодой человек начал делать свои дела, поступая строго наоборот. Вместо того, чтобы обнажить телесный низ, он оголил верх; вместо приятного процесса исторжения из себя отходов жизнедеятельности, он инициировал в чём-то обратный процесс втягивания себя самого в какое-то тёмное и тесное пространство, напоминающее нору крупного зверя. Нет, Тарас не сошёл с ума. Если говорить другими словами, он всего лишь бросил на унитаз майку, открыл дверцу короба со стояками и кранами и по пояс протиснулся в его узкую щель до тех пор, пока не смог дотянуться рукой до кухонной вентиляционной задвижки. Та открывалась в засиженное трупиками плодовых мушек пространство между вытяжкой плиты и полками гарнитура, будучи практически недоступной снаружи. Через пару минут он заглянул на кухню и немного разобрал ящик с гречкой, манкой и содами, оставив там достаточно пустого места. Теперь звук из кухни — а где ещё-то в их тесной квартирке прикажете принимать гостей — мог идти по открывшемуся каналу в санузел, и прислонив ухо к туалетной стене можно было расслышать, куда зайдёт любой тамошний конфиденциальный разговор, особенно если тот перейдёт от вежливой логики к обмену горячими эмоциями на повышенных тонах.

Этот город давно ждал своего укушенного паучками героя. Возможно, в скором времени город получит своего злодея. Но если злодеями называть тех же героев, только обязанных проиграть по правилам жанра, тогда не надо.

Не спешите взрослеть, молодые Эдипы Камарска, есть в запасе у вас ещё годиков пять или десять.

* * *

— Проходите, Анна Николаевна, сразу на кухню, будем чаи гонять да разговоры разговаривать.

Сегодня вечером Лариса Ильинична производила совсем другое впечатление, как если бы гостей встречала её сестра-двойняшка, только что приехавшая откуда-то из глубокой провинции, где женщины носят платки, юбки и валенки, от всей души поют по праздникам «Во поле берёза стояла» и представить себе не могут, что на досмотре в чемодане может вибрировать не только мужняя электробритва. Или, может, как домашний инженер-проектировщик из застойных семидесятых, только без тех самых будто срисованных с мультфильмов смешных оправ очков.

Обычно женщина выглядит на два-три года младше, если сбросит два-три килограмма весу. Лариса, наоборот, дома выглядела более округло — скорее всего, за счёт отсутствия каблуков и макияжа — но эта приземистость возраста заметно не добавляла. А сменив учительский тон разговора на нормальную человеческую речь, Лариса даже отыграла назад целую возрастную категорию — вместо грымзы бальзаковского возраста превратившись в возможного кандидата в старшие подруги. Впрочем, это и так вполне себе пересекающиеся множества.

На небольшой кухне так по-родительски уютно пахло супом, что Василевской захотелось бросить всё и ехать к Дашке в Саранск — не сегодня, так завтра. А ещё Лариса Ильинична поставила на стол заварочный чайник, как из детства; Анна почти десять лет уже не пила нормально заваренного чая. Даже когда бывала дома, родители предлагали либо пакетики, либо растворимый баночный кофе. В общаге, конечно, пили всё что содержало кипяток (и всё, что горело — тоже), только специального чайника для заварки у них никогда не было, даже по праздникам сыпали каждый сразу в свою чашку, а потом сплёвывали чаинки, как партизаны — махорку.

Весь этот чай, конечно, был сейчас совершенно не важен.

— Вы о Тарасе справиться пришли, правильно ведь? Так спрашивайте смелее, не будем ходить вокруг да около. Я Вам могу его альбом из прошлой школы показать, хотите?

Альбом, оказывается, был заранее подготовлен и лежал на расстоянии вытянутой руки. Анна наобум раскрыла его ближе к середине, на снимке 5А класса Тунсарысской средней школы №1 имени Жазыкхана Бахытбаева. На первый взгляд, кадр был испорчен, многие дети моргнули.

— Если честно, я немного по-другому представляла наш разговор. — Про себя Анна продолжила: «Вы, наверное, специально так себя ведёте, чтобы мне неудобно было переходить к конфликтной ситуации, а мне всё равно придётся, работа такая — не знакомиться и не в подружек пришла играть».

Василевская подула на чашку, полистала альбом. Лариса задумалась о чём-то своём и событий не торопила.

— Я понимаю, что это скорее всего болезненная для вас тема, так я и не для своего развлечения спрашиваю. В альбоме за несколько лет есть самые разные снимки, но Вы нарочно не оставили ни одной фотки Тараса вместе с отцом?

— Когда смотрю на Вас, Анна Николаевна, знаете, одно в голове вертится — «ведь и я была такою»… помните тот романс Тортиллы, наверное. Олег был молодой, на несколько лет старше, тогда, конечно, казалось, что заметная разница. Умный, внимательный мужчина, без семьи, без детей. Свободный, как ветер… Не поверите, познакомились в столовой, когда он через нас с одним рюкзачком автостопом добирался по магистралям домой из отпуска. Никуда не торопился, задержался на пару дней переночевать. Вёл себя как джентльмен, конечно. Разговаривали, пили чай, смотрели кино. Комментировали, он интересно комментировал. Ухаживал, потом звонили друг другу полгода, я письма писала про себя, про планы. Понимала, что нравлюсь, тогда вообще всё в жизни было понятно. А я уже давно одной только педагогической деятельностью занималась, вокруг бабье царство, чужие ребятишки…

Лариса сделала паузу, смакуя щемящие душу ностальгические воспоминания. «Вот уж, действительно», подумала про себя Аня, «бабье царство — знакомая локация».

— Я Вам скажу цитатой из Виктора Владимировича Набокова, как хотелось бы сказать себе самой. «В современной России, стране моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил, совсем перестали замечать пошлость».

— Любовь — это пошлость?

— Это только сейчас под словом «пошлость» обычно подразумевают какие-то сугубо эротические коннотации. Что имел в виду автор… Дети, открываем тетради, пишем сегодняшнее число, тема сочинения — «что имел в виду автор».

— Нет, мысль Набокова-то я поняла…

— Я, наверное, тогда продолжу его слова так: перестали замечать пошлость, заигрались в эмансипацию и стали манкировать своими базовыми обязанностями. Вообразили себя… даже не богами, а слова-то такого не подберу.

— Вы возражаете против равенства мужчины и женщины, Лариса Ильинична?

— Нет, так говорить нельзя. Это совершенно неправильная постановка вопроса. Если в таких терминах, то я вижу, что всем нам навязывается одно и то же инфантильно-мальчишеское недалёкое мировоззрение. Не говорю сейчас, что женщина не имеет права делать глупости, но наивно же думать, что делать глупости — это какая-то тайная привилегия. В каком-то смысле это просто снисходительность по отношению к чужой психической незрелости. Свойственной мужчине по их природе, а не как какая-то награда по заслугам.

— Подождите. Вы хотите сказать, что у женщины есть какое-то понимание ответственности, какого нет у мужчины, но это получается, что нам просто добавляется какое-то вечное «отягчающее обстоятельство», чтобы судить женщин строже.

— Поймите, Анна, я не собираюсь осуждать ни женщин, ни мужчин, ни все переходные формы, которые сейчас принято отдельно перечислять между ними. Но я достаточно пожила на свете, чтобы признаться себе — да, мужчины между пятнадцатью и пятьюдесятью годами как общая категория представляют из себя примерно одно и то же чудесное явление природы, которое очень хорошо можно описать словом «пьяный ребёнок».

Василевская совсем ни к месту вспомнила недавно виденный ролик, где выводилось ещё одна так называемая теория: «экстравертизм суть степень опьянения интроверта». Вообще-то она только что готовилась защищать феминизм… даже не так, пришла-то она по другой надобности, да вот чаёк оказался чересчур крепок, мысль так и скачет, с пятого на десятое.

— Обычно приходится слышать, что это женское поведение диктуют гормоны, точнее даже, скачки; их концентрации.

— Вы совершенно правильно говорите про изменения нашего гормонального фона, про то, что женщины в разное время находятся в разных состояниях, даже есть такой художественный образ — три возраста женщины, как у Шекспира, помните? «Степь, раскаты грома, входят три ведьмы и навстречу им Геката». Тогда три разных женщины подразумеваются, а вот мужчины, можно сказать, всегда одинаково «пьяненькие» под воздействием своего тестостерона.

Анна вспомнила про короля, воина, мага и любовника из мифопоэтической концепции мужских архетипов, которые они проходили на семинаре по «симметричному ответу феминистическим концепциям движения New Age» и вздохнула, чувствуя, как тяжело носить столько умных вещей в голове и не знать, как лучше возражать ими на практике, а то чаще и не знать, возражать ли вообще.

— Мужчин вообще не стоит подпускать слишком близко к тонкому и хрупкому делу воспитания детей. Вот Олег, знаете, у него всегда были такие яркие образные аналогии, попробую объяснить в его стиле. Представьте себе, что ребёнок — как яйцо, которое высиживает обычная женщина-курица. Когда придёт время, цыплёнок сам разломает скорлупу и побежит к другим молодым петушкам, и не надо ему в этом помогать своими руками, не надо приглашать клевать яйцо его отца.

— Ну мы же не куры, Лариса Ильинична, в самом-то деле.

— Беда с такими аналогиями всегда. Вот мужчины как-то их схватывают прямо на лету, а у остальных людей с этим проблема. Другой тип мышления, наверное, не такой изощрённо-художественный. Как Вы тогда говорили, не настолько шизоидный, если я правильно запомнила этот филигранный термин.

* * *

Тарас изнемогал и почти что страдал. Нормальная слышимость была только изнутри туалета, но там крайне подозрительно находиться более нескольких минут. Так что более-менее внятно ему удалось разобрать только фрагмент материнских рассуждений про яйца и отца, только подогревший любопытство, а дальнейший разговор опять превратился в мутные намёки смазанных обрывков фраз.

Вроде бы сначала они говорили о том, при каких обстоятельствах познакомились папа с мамой, потом — что-то непонятное, про ответственность, жизнь, а ещё дальше — когда ему следует быть дома, с кем и почему. Между всех строк кое-как угадывалась тема ненормальности.

В целом, всё шло без надрыва и даже как-то неинтересно. А на какой разговор в глубине души он рассчитывал-то? На надрыв? Честно говоря, да, на какой-то надрыв, фонтанирующие эмоции, чтобы стало очевидно, как жизнь идёт не совсем правильно. Чтобы мама выплеснула весь негатив в сторону, на кого-то другого. Чтобы Анна Николаевна со слезами доказывала, что ребёнка надо уважать, любить, покупать ему модные телефоны с большими экранами и давать столько личного времени, сколько и во взрослых сутках-то не найдётся.

Тарас хмыкнул своим настолько наивным мыслям и пошёл в комнату зубрить уроки.

Минут через сорок он вышел блеснуть воспитанностью, не виданной до сих пор, чтобы еле шевеля верхней губой сказать гостям «досвиданье», но сам не заметил, как оказался провожающим Василевскую до остановки, семеня рядом с ней, как заклинатель змей Пятачок, аккуратно перешагивая пунктирные муравьиные дорожки.

— Просто всё, Тарас. Но сложно.

Тарас кивнул, уж ему-то не знать. Даже с гопотой из старой школы было понятнее, как себя вести, чем сейчас с собственной матерью; там хотя бы видно, кто кому враг.

— Ещё один простой тестик. Можно? Сосредоточься на минуту и представь, что я твой отец, а потом давай сфоткаемся вместе.

Тарас как-то обмяк, взял у Анны Николаевны телефон, дурашливо улыбнулся и сделал быструю селфочку.

Вечерело; как после спора алкоголиков гематомами под глазами набухали синие тени блочных девятиэтажек. Весь город, будто убегая от наблюдателя с космической скоростью в коммунизм, постепенно сдвигался в красную сторону. «Кадру потом на компе надо поправить яркость», — подумала Василевская, садясь в троллейбус №11.

Считается, что для достижения счастья в жизни нам обязательно надо докопаться до некоего настоящего, внутреннего «я». Что есть у нас какая-то крохотная шишечка в мозгу, где у Василевской живёт настоящая Василевская, а у Читкина — настоящий Читкин. А потом оказывается, что таких по-настоящему стабильных образований не существует вовсе, и сами Василевская с Читкиным формируются своим окружением не столько в соответствии с принципом воды и посуды, сколько — сырой глины и множества грязных рук.

Ночью Анна Николаевна снова легла в кровать с мыслью вспомнить, зачем же пришла в этот безумный мир. А на следующий день мир отправил её смотреть аниме к Назаровым, возможно, таким образом дав стандартно зашифрованный ответ на этот непростой и важный вопрос.





Bonus Round


Удивительное всё-таки создание — слон. Иногда кажется, что именно они были предназначены эволюцией для создания разумной цивилизации на планете Земля. Чем на их фоне может быть примечателен человек? Мозг у слона в четыре раза крупнее нашего, он нисколько не менее социален, нежели гладкокожий примат. Много ли мы знаем четвероногих, чьи молочные железы так же смещены в сторону головы? Слышали ли вы о казахском слоне по кличке «Батыр», который имитировал человеческую речь в ультразвуковом диапазоне? Сейчас слон Кхосик умеет произносить несколько корейских слов, засовывая себе в рот кончик хобота. В этом он обгоняет среднестатистического человека, который по-корейски не знает ни бельмеса. Кроме шуток, много ли на свете людей, которые узнаваемо имитируют звуки слонов, когда не просто ревут от злости, а хотят быть понятными существом другого вида?

Мы, конечно, здорово вырвались вперёд со своей всеядностью. Но заметьте, что последнее время среди людей появляется всё больше вегетарианцев, а что мешает слону стать таким же мясоедом, как гиппопотам, мы не знаем — это вполне может оказаться их исключительно религиозной заморочкой, симметричной запрету готовить еду как из человечины, так и из слонины в иудаизме и исламе. У слонов же есть свои кладбища, следовательно, должны появиться и рефлексии насчёт жизни после смерти. А имеющие место быть случаи целенаправленного употребления в пищу коллоидного серебра могут служить доказательством просыпающегося в человеке неосознанного стремления через аргирию стать подобным тому божественному голубокожему слонопотаму, что известен в нашей культуре под именем всеблагого бога мудрости Ганеши.

Не просто так мы говорим «доволен, как слон», чувствуем.

И среди всех загадок вишенкой на торте — происхождение самого слова «слон». Наука не то, чтобы молчит, она предлагает вариант происхождения праславянского *slonъ от тюркского «аслан», «лев». А почему тогда не от «солнышка», в самом-то деле? Молчала бы лучше, если сама не знаешь.

Но как ни крути, как ни тешь самомнение, к цивилизованной структуре человека разумного на Земле ближе всего оказываются не слоны, а муравьи — семейство насекомых, сделавших ставку не на индивидуальное число нейронов мозга, а на количество и внутривидовую специализацию. Их крупнейшая суперколония состоит более чем из миллиарда особей и охватывает около 6000 квадратных километров площади, что, для сравнения, в 25 раз больше площади такого задрипанного города-курорта, как Камарск.

Муравьи способны к интерактивному обучению, занятию животноводством и архитектуре. Пусть ни одна муравьиная колония до сих пор не выучила ни одного корейского слова, но ведь и ни один кореец тоже не был научен пахучему муравьиному. Здесь между нами счёт ровный, боевая ничья.

Кто-нибудь сейчас способен сделать правильные выводы из этого лежащего на самой поверхности нехитрого наблюдения? Никто. Выводов не делает никто.

* * *

— Долгое время не слушал любимой музыки конца прошлого века, а когда вернулся, представил себя в кунсткамере, среди банок с заспиртованными эмбрионами.

Пошла короткая отбивка, в которой американец, никогда не слышавший Высоцкого с Джигурдой, под бодрую ритмичную музыку умудрялся несколько более пискляво подражать им обоим. Потом в кадр вернулась так и остающаяся пока без диагноза местечковая звезда.

— «Don’t Tread On Me», Metallica, одноимённый альбом 1991-го года. Слушаешь сейчас на свежую голову и видишь банку с заспиртованной тушкой «Пантеры». Та же самая угадывается музыка, только вокал не дотягивает, барабаны не звучат, гитара — так себе. И есть по этому поводу одна теория, что наш музыкальный мир просто в какой-то момент свернул немного не туда. В оригинальном его варианте мы слышали бы именно то самое, правильное исполнение данной композиции супер-группой, которая в нашем, испорченном варианте расколота на «Пантеру» и «Мегадет». Если попробовать проследить, какие ключевые точки сделали возможным такое положение дел, можно придти к шокирующему выводу. Вспомним факты.

19 марта 1982 погибает гитарист-виртуоз Роадс. 1983: «Металлика» теряет гитариста-виртуоза Мастейна и выпускает первый альбом группа «Пантера», её молодой гитарист-виртуоз Даррелл ещё в 1981-м «был не очень хорош». 1987: Мастейн приглашает в свою группу Даррелла, но тот отвечает отказом.

Очень просто предположить, что дух Паганини, о котором мы говорили в предыдущем выпуске на нашем канале, покинул гитариста и обрёл жизнь в Даррелле, и любой, кто знаком с техникой игры обоих гитаристов, способен легко принять такое невероятное предположение…

И так далее, и тому подобная игра ума почти на 10 минут.

— Всю ночь монтировал, — похвастался Читкин, который завёл привычку показывать каждый свой свежий ролик Анне Николаевне лично. Та их смотрела с ощущением экскурсии в зоопарк с редкими, вымирающими и реликтовыми видами животных. В её окружении меломанов давно не было; по всей видимости, потому, что сам музыкальный феномен наконец-то перестал сотрясать общественные основы, как это было ещё полвека назад, а отступил, отстреливаясь хитами, с переднего края культурного фронта и занял-таки своё естественное место между звуковой дорожкой дурацких мини-роликов, стремительно вытесняющих из интернета все прочие развлечения молодёжи, и «ауксами» самоутверждающихся автолюбителей.

Они со Львом таки-стали встречаться, но в отношениях между ними не бурлило, не кипело и не искрило ничего в достаточной степени романтического. Подсознательное Василевской в тот вечер беспокоилось зря. Не напрасно, конечно — двадцатипятилетняя женщина не должна слишком уж расслабляться в обществе половозрелого юноши, который ещё путает тестостероновый, окситоциновый и серотониновый виды любви — но всё-таки зря. Не будем судить, к сожалению или к счастью.

Как-то раз Лёва выдал, что у Ани наблюдается сугубо аудиальное, то есть линейное восприятие мира, как будто он пишется на кассету с плёнкой, а у него, как у мужчины и будущего дизайнера — визуальное и нелинейное, способное прокручивать ситуации в разные стороны. Аню чертовски тогда насторожило это нелинейное время. Слава Ганеше, в психическом здоровье Читкина ей сомневаться не приходилось.

Они не раз возвращались к теме общего знакомого и, можно сказать, общей тайны. Лев иногда получал игровые «откровения свыше», Аня поддерживала редкую переписку с отцом Тараса и им всегда было, что обсудить по теме прорыва измерений, о чём почесать досужие языки и порефлексировать всласть.

В конце концов, именно рефлексия в нашем мире вроде как получается основным признаком отличия полноценного игрока от пустоголового животного-NPC.

Пожалуй, здесь уже можно ставить точку.

Не будем переступать приличий, заглядывая в обыкновенные человеческие отношения нарочито глубоко и не будем портить себе впечатление серенькой прозой жизни обыкновенной камарской молодёжи.

Оставим в покое контуры и краски картины, как клонится к насыщенному розовому закату 2019-й, таят и убегают в бесконечность мультивёрса — как знать, может, чтобы как-нибудь ещё не раз быть пересечёнными другой плоскостью бытия — их, а теперь уже и наши с вами Старые Добрые денькИ.





Часть 3: ЯЩR

1.1: Остров

Login: tarasque@mail.kamari.net
Password: ******
<Enter>

* * *

Ежели долго будешь ходить носом к небу — непременно заметишь, что облака не лежат вечно на одном месте, а подобно сопливой улитке, роняющей за собой влажный пунктир, обманчиво медленно переползают из стороны в сторону бесконечное блюдечко с голубой каёмкой и лазоревой серединкой. Смотря действительно долго, можно увидеть и их рождение из бесформенной размазни сырых слезливых туманов, и как колоссальные ватные спирали далее скручиваются в необозримый клубок свалявшихся колтуном потрошков грязных сильфов, и как рано или поздно их путь заканчивается растекающимися комками рыхлого межсезонного снега. Если всё так же внимательно будешь наблюдать за миром под ними — не год, не сто, а хотя бы тысячу сто — аналогичным образом станут видны диковинные вещи, до поры скрытые за временем, его тёмным обратным увеличительным стеклом. Именно так обещает древняя книга. Но тогда и самому тебе для такой обсервации потребуется стать очень и очень мед-лен-ным.

* * *

У всякого нормального носа две ноздри. Так и в единственном на свете северном океане есть целых две титанические рулетки — близнецы-водовороты Стрём и Мальстрём. Если плыть от них на запад, то рано или поздно попадёшь во всеми забытый край под названием Винляндия, а если наоборот — не в том смысле, что «не плыть», а «в противоположную сторону» — то в Финляндию и Кюльфингляндию. Смотри, ничего не перепутай: если опять решишь «не плыть», то тебя просто утянет под воду и там уже больше не произойдёт ровным счётом ничего интересного. Если грести на север, то там будет индеветь солёным инеем легендарная страна Брунгильды — Исландия — она же маленькая да удаленькая сестра Гренландии. На юге же можно доплыть до Ирландии, Шотландии, Голландии, Ингерманландии, а то и до владений Крюмхильды или даже самой Гунхильдищи, тут уж как повезёт.

А где-то почти посередине — между всеми перечисленными уголками мира вообще и двумя водяными вихрями в частности — то ли наследили на глобусе мухи, то ли потерялся сам по себе один крошечный безымянный остров, остаток давно потухшего вулкана.

Если по правде, то остров тот... ну, просто как самый обычный остров. Один такой едва ли не самый далёкий, крайний обитаемый остров на всём белом свете. Со стороны похожий на старую неровную тарелку, которую опрокинули скалистым донышком вверх, да и забыли так навсегда.

Представь себе, как на много долгих часов вокруг да около качается гулкая, лениво всхрапывающая шорохом тяжёлых океанических валов ночь. Пока в лесу сыч караулит спящую лесную дичь, из крошечного городка шмыгает наружу парочка — сдобная пекарева булочка-дочь, встретившая свою семнадцатую весну, и угловатый, сонный подросток примерно тех же несерьёзных лет, будущий когда-нибудь врач, а в менее удачном случае — мастер что-нибудь зажечь или испечь, швец, жнец, пловец, а то и просто — беглец. И звать того парня соответственно — Правeц.

...Хотя, куда бы имтут бежать, если на всём острове жителей-то едва набирается на две самые простые локации. На суетный городок, кое-как слепленный вдоль единственной куцей улочки, упирающейся лбом в трёхэтажный паб-сельпо-особняк господина Карабаццо и лежащей грязным хвостом на пристани. По сути — вынесенный ближе к воде портовый квартал никуда не спешащего колхоз-селения, окопавшегося в глинозёмах на час пути вглубь острова и налево, сразу за каменным перстом неказистой мельничной полубашенки.

Над всем этим висело ожидание какого-то рокового поворота.

Сам Правка-то ждал решительного поворота уже давно, считай, года полтора-два, просто всё время что-то мешало. Погода настойчиво шептала известно что понятно куда, но как-то не срасталось, не складывалось. Даже то, что максимально перспективной в этом смысле подруге Аде уже года два как не мешало ровным счётом ничего — одно это мешало, да ещё как.

Девушкам вообще в это время решительно всё даётся немного проще. Но, пожалуй, разве что только в одно золотое это.

— Щейчаз покажу кой-чего. Закрой глаза и руку давай. Не подглядывай.

Как стемнело, эти двое встретились за последним складом и вдвоём взялись карабкаться на небольшой холм, где сколько он себя помнил, столько и планировалось «через пару лет» возвести маяк. Но возвели пока что только расчищенный от кустов пятачок метров десяти в диаметре, издалека напоминающий лысину главы портового поселения, почтенного господина Карабаццо. Парень честно не подглядывал, в награду за что уже несколько раз получил возможность наткнуться на какие-то неописуемо мягкие тёплые места. Когда подруга встала позади него, положив ладошки на глаза, все его мысли были уже только об одном, и мыслей-то тех всего было максимум штуки две.

— Туда гляди, — Адя повернула ему голову чуть в сторону.

Прямо на траверзе их мало чем примечательного дома едва уловимо качалось на гусиной коже морской ряби пятно горбатого двухмачтовика, издалека похожее даже не на игрушечный кораблик-из-бутылки, а на сложившийся бабочкой вдоль себя листок экзотического чёрного дерева, мерцающий неразличимо-крошечными дырками огоньков.

— Др-р-ракон. — И Правка сразу добавил для пущей вескости: — Реальный дракон, прямо как в отцовой книге нарисовано.

— Да ты чо, дурачо, дракон — это петух с четырьмя ногами, ощипанный. Огромный и злой. А корабль это или дромон, или драккар. Со вчераси ещё.

— Дракон вообще-то не петух, а страшная здоровенная ящерица с крыльями. И драккары были давно, у пиратов. А дракон — у левиафана, левиаправа и охотников за попаданцами.

Адя присела рядом на корточки, пока всё веселье момента мало-помалу выносило свежевыжатым ночным ветром.

— Сам ты ящерица. Где ты на нашем острове нашёл такие книги-то? Где тут библиотека, ну-ка?

— В той библиотеке, где одной книжки осталась только половина, а читателей ещё меньше. Секретные, типа, тексты. Про слоёное устройство нашего мира, такая в основном ботва. А ещё, например, про облака.

— Нет, — девчонка со своего места ткнула было парня локтём в бок, но не дотянулась, — нашёл время такую пургу нести... Не пойму, нам-то с какой радости приплыло это страшилище. А ты не путаешь? Ты читать-то вообще хорошо умеешь? И буквы написать сможешь?

Она осеклась, когда корабль вдруг пыхнул искрами и береговой бриз понёс дальше в море какие-то грязные хлопки и злые посвистывания. Из горбатого корпуса потянулся дымок, а по городку напротив то тут, то там побежали всполохи. Через минуту из них размахрившимися нитями поднялись в солёный сырой воздух чадящие огненные столбы. Спуганным выводком прыснули по сторонам дрожащие тени.

— Ты видишь? Да чтожета делается... Там же... — Адя обхватила себя руками и сразу закусила губу, чтобы не привлекать внимания, заверещав в голосину от вида такой беды. От резкой смены обещанного теплом лунной ночи простого девичьего счастья на окатывающий с головой ужас.

Освещённый собственным прощальным заревом полуночный порт будто лежал на ладони, но только не под носом, а далеко, как будто смотришь в перевёрнутый бинокль. С моря в него летело всё больше пожарной крупы, микроскопические фигурки по-блошиному выскакивали из чёрных коробочек, не понимая, что к чему и как лучше встречать свой конец. Воздух дрожал и шевелился, дрожали и шевелились камни.

Через минуту-другую от дымящегося силуэта корабля откололась мелкая вёсельная щепочка немногоместной шлюпки зондеркоманды.

— Адь, давай быстро в село. Предупредим. Здесь мы никому уже не поможем. Да не смотри ты, давай спускаться. Адька, давай, ну... шевели копытами.

Далеко за их спинами огонь жил своей короткой, но лучшей жизнью, кидаясь искрами, перекидываясь с одного деревянного настила на другой, соединяя кострища зданий в одну большую краду. Дым и чад не успевали развеиваться, лежа в воздухе чернильным пятном испуганной каракатицы, и никто б со стороны уже не мог разглядеть, как на берегу напротив широкой цепью выстраивается завершать своё чёрное дело высадившаяся с моря дюжина суровых мужчин, чернолицых и циничных, как шутки одноногого полевого хирурга.

И когда боль стала всё-таки понемногу протекать через края век, тогда-то и прозвенели неслышным дребезгом стеклянные струны. Ударил столб тяжёлого чёрного света, брызнул фонтан мнимого времени, дрогнула неевклидова диафрагма и сквозь пространство повеяло холодом безжизненного шёпота звёзд.

* * *

— Ты свою прошлую хорошо помнишь? У меня короткая совсем вышла. Крысы искусали и всё, такой мелкий ещё был. А позапрошлый раз я тоже на большой земле оказался, надолго... Детей своих помню, ещё каких-то мелких на руках. У нас там моря рядом не было, только кривая речка какая-то.

Адя перестала шмыгать носом и пробубнила без выражения: — Плохо помню. Цвет кожи только, чёрный-пречёрный. С прозеленью. А на ладошке светлый. Не хочу о ней, плохая была жизнь. Как и эта какая-то уже не очень... А ты давно помнишь? Я вот как будто сейчас об этом впервые подумала. Странно.

— Не знаю, может, и мне сейчас кажется, что давно помню, а на самом деле... просто поймают — и всё. Темнота, как у кашалота в ж-ж-желудке; начинай сначала.

— Слышь, Правцульник, тебе вот сейчас мало что ли всего, мало? Ещё жути нагнетать будешь? Я вот тоже иногда думаю, а если не будет никакого «сначала», если глухой черной дырой всё кончается? А? Давай самими собой дыр не затыкать, карочи.

— А я вот что думаю. Мы тут решили двигать в село, а, может, просто в лесу лучше пересидеть пару дней, пока те не уберутся?

— Я кору жевать не умею, а ты за двоих сможешь, нет? Тогда хватит всякую ерунду предлагать. Пересидишь, а потом что? Всё равно всех сожгут, размажут и по ветру пустят, и мы тут одни останемся жизнь возрождать? Чтобы я потом всю жизнь на яйцах с детьми сидела, так, да?

— Ну, прекрати. Не обязательно прям самим возрождать. Смастерим себе корабль, сначала для него древесины нарубим. А если придётся, то я и возрождать готов...

Адя закрыла ему рот горячим, чувственным пальцем. — Кончай трепаться, возродила, пока нас не заметили. Идём в деревню, пока ночью не видно. Только аккуратно. Ногу сломаешь — её-то обратно не возродишь.

Подростки двинулись вниз.

Пока они карабкались по переплетению сухих, будто давно сгоревших на ушедшем за горизонт солнце кривуленций низкорослого рахитичного терновника и почти уже спустились до относительной горизонтальности уровня грунтов и почв, небо на востоке уже начало заметно бледнеть, а доносящийся издали шум — затихать. И тут из-за криво стоящей в стороне от прочих клякс кустов им под ноги вывалилась прокуренная лядащая фигурка. Ребёнка или подростка лет десяти-двенадцати — на целую голову ниже и так-то не больно высокой пекаревой дочери.

Правка присел, шаря по земле в поисках хотя бы камня поувесистее, но пока искал, разгребал пальцами корешки с комочками земли, уже понял, что не надо — перед ними не враг-незнакомец, а местный дурачок Торўик. Полностью в саже, как называется, от носа до хвоста.

— Слышь, Торька, определись уже, ты по жизни парень или девка. Потому что парень без штанов выглядит глупо. А девка не должна такая чумазая и растрёпанная ходить — стыдно!

Торўик подошёл ближе и мелко трясущимися пальцами прицепился к Аде и встал за ней, как побитая собака. Ни штанов, ни обуви на нём видно не было, зато на шее висела какая-то блестящая стеклом бутылочка или, может, такой амулет.

— Вот чего ты начал, Правк? У тебя уже крыша набекрень уходит? Попаданчик в голове завёлся или что?

Правка пожал плечами. — Я, вроде, так понимаю, что если тебя попаданец выбрал, то тебе самому это будет не заметно никак. Просто тянет на всякое, в смысле, хочется делать разные глупые штуки. Может, это и ты теперь такая? Или вот он… Она, оно?

— Да ну?! Быстро запоминаем тогда вот что. Если ваши попаданцы ко мне с глупостями полезут, я им всё лишнее быстро поотрываю с корнем. Не важно, кто там девочка, кто мальчик. И я сейчас не шучу. — Адя сверкнула глазами. — Ну, а девчонок вообще, думаю, они сильно реже выбирают...

— Что-то ты много больно знаешь, кто кого выбирает. Тебе кто рассказывал? Я вот всё, что про них знаю, прочитал в той самой книжке. Не знаю, как называется, там даже первых страниц не было. Отец вообще плохо прятать такие вещи умел, он ведь добытчик морской — больше находить мастак, чем потом хранить.

Честно сказать, Правка с каждой минутой утверждался в весьма приятной мысли, что так называемым «попаданцем» — или, как точнее сказано в книге, носителем внешней спиритической сущности непосредственно попаданца — в данном случае оказывается он сам. Паники у него вроде не было, зубы не стучали, все эмоции вообще как будто утратили большую часть веса, зато появилось такое сильное желание взять себя в руки и заняться чем-нибудь конкретным, что аж затряслись поджилки.

— Всё, собрались. Слушаем меня. Какие сейчас варианты: либо прячемся, либо узнаём больше, что вообще происходит. Прятаться можно в деревне или идти в лес, но этот вариант мы уже обсуждали...

— А почему в деревню-то эти не придут по-твоему?

— А почему придут? Они же не что-то конкретное ищут — по-моему, что хотели, уже нашли. Причём нашли ещё вчера, получается, а сегодня получили р-р-результат, так сказать...

— А, я всё теперь поняла. Ты говоришь, книжка у вас была секретная про тайны? Наверное, из-за неё это всё, проклятой, и произошло! Ребёнка вот больше всех жалко. Чумазенький такой. Бедненький. Держи меня за руку.

— Может, и так. А может — эдак. Я, кстати, знаю, где ещё книжек попробовать найти нужно. Здесь уже недалеко, идём-ка проверим.

Адя манерно закатила глаза, но в едва-едва разгустевшей темноте утреннего часа этого никто по достоинству не оценил.





2.1: Читкинезис


Гулька плыла сквозь ещё один тягучий и бессмысленный сонный морок, оставаясь на одном и том же, не имеющем никаких других вариантов месте.

Куда ни посмотри, вокруг налита только гулкая, пульсирующая неподвижным бульканьем тьма, утопившая в себе всё остальное. Тьма окружала пузырёк с самого начала, она была всем, когда никакого сизого пузырька ещё и в помине не было. Тьма гудела, вздыхала и шла невидимыми волнами, она двигалась, дышала и до поры до времени надёжно хранила многочисленные тайны бытия специально для него одного. Тьма терпеливо ждала; секунда сменяла секунду, другую, третью, тонкая стеночка пузырька неспешно наливалась жизненной силой, но пока что совсем едва-едва; никому не пришло бы в голову воспринимать такую мелочь всерьёз.

Все мы начинали, как тот пузырёк — ab ovo, с прикрепившейся к полостной стенке прозрачной икринки плодного яйца. И на каждого пришлось не меньше сотни тех, кто не получил билета в настоящую жизнь, не выиграл, не зацепился зубами, так ничего и не успел, не увидел, не смог.

Да и сама жизнь, как говорится — боль.

Как любая другая без лишних странностей женщина, больше всего на свете Читкина ненавидела глубокую боль внизу живота. Часами противно скулила, ища со вспотевшим холодным лбом на кровати позу, чтобы расслабиться, а скулёж если когда и помогал — раз или два в жизни — то никак не в таком случае. Он и в тех-то двух помог, считай, случайно.

В той же лиге между собой играли ещё несколько видов боли — смерть отца и отчима, например — но и вне — и в первой, и во второй, и в четвёртом дивизионе низшей лиги — была у неё отдельная подборка не таких ужасных, но всё же вызывающих ненужные эмоции состояний. Одним из таких было переживание конца сна, разорванного пополам, как несчастный дождевой червяк.

Галине такое было очень хорошо знакомо. Ум некоторое время после никак не сливался в единое целое, голова работала максимум вполоборота. Мысли гуляли по ней, как губастые рыбы в непрозрачном аквариуме, виляя, сталкиваясь и снова расходясь, каждая в свою сторону. И вся цена таким мыслям была пять копеек за склизкий пучок.

И вот этот, нынешний сон вроде был как-то связан с историей, которую по вечерам сочинял сын Лёва, когда ему не удавалось улизнуть на танцы-обжиманцы.

Изначально тот взялся плести косичку сюжета на втором семестре третьего курса родного техникума, когда из-за «дистанционки» у него появился заметный избыток свободного времени, а уже через три дня бесценные цифровые рукописи сама Галина сдержанно прокомментировала словами «ну, да, понятно откуда ноги растут» и «не самая чернуха — и хорошо». Что, по-видимому, означало «читывали и лучше». А показать их матери не было какой-то причудой, потому как изначально она сама и выступала заказчиком текста, предназначенного для всё более разрастающейся вглубь и вширь их некогда едва ли не семейной онлайнoвой игры.

Где-то в глубине души маленький внутренний Лёвик Льва считал, что написано уже довольно недурно и даже сколько-нибудь остроумно для студента его-то годов — и давайте не будем никого судить слишком строго за мысли, которые регулярно посещают не просто каждого второго из нас, но ещё и каждого второго из оставшихся.

Вот так сначала ты крошечный пузырёк, а через два десятка лет в нём уже отражается целый новый мир.

Галина потёрла висок, пока обрывки образов покидали голову. До странности похоже твои собственные мысли растворяются рафинадом в кипятке во время перехода от бодрствования к забытью, а сейчас, наоборот, растворялся в чём-то наружном уже сам этот глупый и какой-то птичий что ли сон.

В ту нехитрую историю, конечно, обязательно надо будет ещё вносить кое-какие — подчеркнём следующее слово пунктиром — правки.

* * *

За полгода до того, как Лёва схватился за перо, его любимая единственная бабушка Надежда Петровна решила поиграть со своей любимой единственной дочерью вот в такие игры с загадками.

— Знаешь, Галь, что мне в тебе нравится? Вот прямо честно, нравится от всей души. Знаешь? Что ты у нас выросла в полной семье с нормальными отцом и матерью, где у тебя перед глазами постоянно был пример здоровых человеческих отношений. Можешь, конечно, никого за это уже не благодарить.

Галя вспомнила всех троих мужчин Надежды Петровны, чем они закончили и на чьи именно могилы Читкины всей семьёй ходят по нескольку раз в год, и благодарить не стала.

— …А вот у Лёвушки с этим вырисовывается понятная проблема. Дима-то человек не плохой, я ничего не говорю, никаких претензий. И как отец. Только живёт он всё-таки не с вами, а крутится в Москве, и с сыном он проводит сколько времени? Ну, я, конечно, не считала цифр, но сама понимаешь. Поэтому — неудивительно…

— Что же именно такого неудивительного?

— Неудивительно, что вы с ним не торопитесь окончательно решать семейные вопросы. Вам-то торопиться некуда, это же только мне скоро идти на восьмой десяток.

— Мам, ты прекрасно выглядишь и я не понимаю, к чему вообще... Лёвчик ещё студент двадцати лет, какой вопрос, о чём?

— Твой сын встречается со взрослой и по всем статьям достаточно ушлой женщиной. Умной, блондинистой, опасной. Перспективы этих встреч меня немножечко беспокоят. Я только что объяснила, почему.

Галина не стала заострять внимания, что не слышала никаких внятных объяснений; она вообще была настроена как обычно миролюбиво. Тем более, с ними ещё сидел старик Радов, который пока в разговоре никак не участвовал. Скандалить при нём вообще не хотелось.

— Не хочу спорить, да и по большей части ты, наверное, права. Просто не возьму в толк, а что конкретно предлагается делать?

Надежда Петровна выразительно поиграла уголками рта в стиле чёрно-белого немого кино.

— Знаешь, как раньше отвечали? «Снимать штаны и бегать». Ты же сама прекрасно знаешь, как в таком возрасте принято; это сначала все ведут себя вежливо, ухаживают, предлагают шампанского игривого. А потом пошло-поехало. Как отвернёшься, добавляют чего покрепче и смелеют, расцветают. Ты уже сидишь у него на коленях, а ещё зовут «на брудершафт», руки распускают, наглые, настойчивые.

— …А потом родилась я, — фыркнула Галина, — Мама, я действительно всё прекрасно понимаю. Давай, может, не будем ничего надумывать раньше времени?

Надежда Петровна встала. И отчеканила:

— Вот Виктор бы меня сразу понял. И истово поддержал бы. И ты когда-нибудь нас с Юрой поймёшь, когда, наконец, повзрослеешь.

Тут вмешался упомянутый Радов и всё разрулил по-своему.

— А тебе, Надь, с правнуками разве поиграться не хочется? Пока ещё мы все в здравом уме, посмотрели бы, чей там характер, чья внешка, чьи склонности. Да и ты, Галь, будешь хорошей, самой любимой бабушкой на свете, я уверен на все сто процентов.

На такой пассаж возражать было нечего, да и незачем. Но на следующий день Галя купила себе неистово канареечное пальто — и мы не будем исключать наличие здесь прямой эмоциональной связи с услышанным от Радова пророчеством. Сам же Юрий Петрович тогда впервые серьёзно задумался, с кем же, собственно, тусит, от кого набирается ума его Лёва?





1.2: Рекурсивный фейл


Прятаться беглецам-погорельцам ещё можно пробовать в самом очевидном месте, на бесконечном кольце скалистых вулканических склонов, противоположных дому и месту высадки врагов. А ещё лучше — как сообразили наутро — попасть за сам гребень кальдеры, в середину острова. Туда, куда по неизвестной причине никто никогда не забирался, но было впечатление, что на сей счёт все взрослые блюли какой-то старый уговор, пока были живы текущей итерацией.

В деревне же оказалось, что абсолютно никому из местных не было до беглецов никакого дела. Ни в шесть часов утра, ни даже потом в девять.

Сейчас чумазая тройка сидела на самом верхнем этаже башни мельницы. Точнее, сидело двое. Правка таки и не определился, либо Торўик разок приложился к своей привязанной бутылочке и потом быстро свернулся клубком и уснул на какой-то неинтересной, узкой и неудобной полке, откидной лавочке или полатях, прислонённых к стене. Либо это она приложилась, свернулась и уснула. Правке было всё равно. Он сразу полез искать и отпирать тайник со спрятанной тяжёлой от времени книгой, которую когда-то «добыл» старший; вот только она одна, считай, от отца и осталась.

Девять небольших каменных табличек, размером с ладонь. Три уже установлены на своих местах, остальные шесть неприметно раскиданы по сторонам. Даже не зная кода, самому догадаться не бог весть как сложно. Особенно если его логика по-родительски понятна или, может, подсказки нашёптывает попаданец в твоей голове. Тому-то решать эти загадки — как нефиг делать.

Правка с трепетом достал из ниши завёрнутый в ткань бумажный гримуар.

«Как известно, повелось и сложилось так, что после сошествия метаспиритуса, наше естество должно принять и понести в себе далее две испостаси, далее называемые: собственно попаданцем в точном смысле слова, сидящим поверх чувственного разума, и натуральным чувственным разумом, иначе говоря, натуральной душевной седалищей, которая суть сугубая потенция завершённости формы…»

Надо сказать, в самом тяжёлом, неудобном, плохо сшитом томе не содержалось ни одного понятного Правке слова, одни только колючие рунические шипы, закорюки и несколько ничуть не более ясных рисунков. По счастью, между страниц был вложен краткий конспект, написанный рукой отца. Сжатое переложение смысла — впрочем, судя по месту закладки, тот успел разобрать от силы десятую часть.

Парень несколько раз проводил глазами последнюю фразу, не вникая в смысл. Только что ему показалось, что он будто заснул на мгновение. И даже характерно клюнул носом во время потери сознания. Что никак не укладывалось в общую картину реальности, где следствию всегда было положено идти после причины — потому что увиденный тогда сон начинался вот прямо в текущую минуту и, главное, заканчивался довольно плохо для них всех.

— Адь, слушай. Сейчас сюда снизу сунется один. Он нас заметить не должен, понятно? Лезем на крышу. Без разговоров, вместе, быстро.

Девушка как-то странно посмотрела на Правку, но язык этих выразительных томных взглядов был ему пока что недостаточно знаком. Парень довольно ловко вскарабкался в люк в низком потолке, а оттуда они втроём протиснулись в щель, ведущую прямо на покатую наружную кровлю.

Что ни говори, обзорный вид с верхотуры мельничного донжона открывался максимально шикарный. Торька аж оцепенел, впитывая глазами раскрывшееся сверху десятикратно развернувшееся вширь и вглубь пространство — от окрашенных оранжевым рассветных склонов кальдеры до слепящей чешуи океана — не просто как счастливый ребёнок, первый раз попавший в парк аттракционов, а как близорукий с рождения, который наконец-то увидел мир со всей чёткостью. Адя крепко держала потрёпанный том, но не заглядывала в него, а сосредоточенно следила за Правкой. Сам Правка сначала подполз к самому краю, чтобы незаметно рекогнисцировать происходящее у стен башни, потом вернулся к щели в крыше и некоторое время что-то высматривал там, откуда они только что вылезли через люк.

В темноте внутреннего помещения не происходило ровным счётом ничего.

— Сейчас главное, чтобы эти сразу не засекли. Цепью, цепью прочёсывают. Просто пройдут мимо, а мы потом… ну, не знаю. Сориентируемся. Ты только не стреляй глазами, а слушай, что я говорю. Потом спасибо скажешь.

— А может нам просто книжку эту вниз выбросить? Если в ней всё дело?

— А если не в ней? А если именно в нас дело?

— А с чего ты вообще взял, что им есть до нас какое-то дело? Смотри, здесь-то домов не жгут, между прочим.

— Может, они сначала всех вместе собирают для экономии. Или опять ночи дождутся. Мы же о них не знаем вообще ничего, нам сейчас нужна максимальная незаметность.

— На крыше нас тогда скорее заметят, подумай сам. Посмотрели — идём внутрь. Здесь неудобно и свалиться опасно.

Троица полезла обратно, чтобы затаиться в пространстве под крышей. Правка как самопровозглашённый лидер двинулся первым, умудрился оступиться и едва не заскользил по кровле вниз, а когда он всё-таки протиснулся в щель, встретил Торьку уже внутри.

Торька возбуждённо хлопал глазами, весь подёргивался, но ничего не говорил. Непонятно, как именно так могло произойти. Но всё-таки не так странно, как тот увиденный в момент секундной потери здравомыслия тревожный сон.





2.2: Рады радоваться


Иногда лёгкая уютная депрессия представляет собой не болезнь, а естественное возрастное состояние для той или иной ситуации на графике уровень самодовольства / текущий год пьесы, длиною в жизнь.

Тяжёлое небо октября уверенно обещало дождь. Юрий, некогда условно обозначенный руной Райдо, стоял у окна и смотрел не столько на фисташково-кукурузный винегрет осенней листвы, сколько глядел куда-то сквозь мутную толщь времени туда, когда были живы все «четверонавты» и вместе, и по-отдельности, и даже трава, в общей своей массе, была куда зеленее. Да и не только одна трава.

Феху, Райдо, Ансуз, Манназ.

По меркам людей века каменного, века бородатых викингов и века злейших интернетных шутанов самым успешным из них четверых по итогу должен считаться вечно молодой Фёдор. За свою недолгую тот успел навоеваться до убедительного счёта дюжина-к-одному и даже смог расстаться с лихой жизнью, держа оружие в руках. Замолвляй, Федь, там за нас всех словечко перед валькириями, если сможешь припомнить былую дружбу.

Хорошо всё-таки, что мы успели разбежаться до того, как нас потом поодиночке сожрали мачизм, взросление, профессиональные деформации и тому подобные агрессивные среды и пятницы. Шанс, что так мы запомнились симпатичнее.

Кто там дальше, F, R, о котором чуть позже, и A — то бишь Лёша Ильич — самый, наверное, из них успешный в общепринятом нынче самом прозаическом, да и просто биологическом смысле, оставивший после себя трёх ансузят, хорошо отремонтированную квартиру в Москве и нестерпимо занудную историческую книжку про русских готов-викингов и три волны их последующей культурной коррекции: ордынскими татаро-монголами с ещё более раскосыми и жадными очами, внеочередным рейхом французов и советскими евреями без роду и племени. «Все мы, в принципе, произошли от русских, а кто не произошёл — сам виноват». Какая-то как минимум личная правда здесь была: Лёша же был на четверть татарином по деду, а ещё часто невпопад цитировал цеппелиновскую «No Quarter». Немного жаль, что всё это было выдано уже в какой-то почти настолько же далёкой от родного Камарска жизни, как та самая Вальгалла с валькириями. А теперь даже по телефону не получится поспорить; «you know they won't be home tonight». Поезд ушёл, Титаник утоп.

Теперь M, Витька. Подыщем сейчас и тебе медальку.

Ну, а кто сейчас может возразить, что из них четверых именно Мухоловченко сделал самую эффектную профессиональную карьеру? Кто перебьёт козырную карту декана КВИР(т), заведующего кафедрой то ли радиотехники, то ли радиоэлектроники? Хорошо, пусть только первого заместителя декана. Со временем такие детали, знаете ли, немного стираются из памяти. Давно пора записывать их в специальную книжечку.

В оконном стекле отразилась Радова улыбка. Сам-то он тоже в итоге оказался по-своему лучшим из четверых, единственным уверенно вступающим в двадцатые годы двадцать первого.

Была ведь такая нехитрая игра, «бульк 72», то есть «клуб 27» наоборот. Ты начинал её в двадцать один, получив достижение «пережил старика Сида Вишеза». Потом — Клиффа, Рэнди, Джима, Бонзо, Бона, Чака, Дайма. Юрий оказался настолько хорош, что сейчас преследовал самого Лемми, заодно оставив позади всех троих других друзей юности. Булькать по такому поводу, правда, он уже давно прекратил. Но на этом уровне — или чуть раньше, неважно — игрок получал призовую способность быть максимально откровенным сам с собой.

Пусть с возрастом не всегда приходит мудрость, зато честность можно получить без особых усилий. Уходят в зал розовые очки неопытности, кончаются последние обезболивающие гормончики. Матушка-природа снимает с психики кожаную скорлупу, а папочка-прямота загоняет под неё кривые иглы самоанализа. А как иначе? В молодости ковыряться в себе было сильно скучнее. И трусливее — как заниматься хирургией, боясь сделать неприятно. Как собирать статистику, боясь обидеть нежные чувства цыган, веган и эльжебиплюстян. Как заниматься любовью, а не войной. Фигурально, фигурально говоря.

По плодам любови-то мы сейчас и пройдёмся. По самому краешку. Кого ей в лице Надежды зацепило, тому потом мало не показалось. Оказалось вот только преступно, несправедливо мало…

Так это у Гали с отцами было, скажем так, из кого выбирать. А у тебя на этом месте зияла малоприятная дыра — в переводе на строительский язык, отверстие — а иначе говоря, лакуна, пробел, прогалина или даже шпация. Возможно, именно данное обстоятельство и сблизило потом их с Виктором.

Обидно, конечно, но что уж было, то было: именно поэтому всю жизнь у них на двоих оказался один лист сценария, следуя которому оба толком не могли завязать здоровые и плодотворные отношения с особями противоположного пола. Поэтому всю жизнь они поклонялись своему ребячеству, всю жизнь сами не понимали, почему тянулись к «музыке для настоящих мужчин», в которой не находилось адекватного места девушкам, семье и детям. Всю жизнь сочиняли на объяснения, почему так было надо — одно другого лучше.

А что ещё оставалось делать, если всем взрослым гармоничным личностям вокруг интересны только бабки, выпивка и собственная успешность по жизни? Раньше хотя бы была возможность устроиться на работу в детский сад, а потом Витьку с головой засосала абсурдно анекдотичная ситуация с упавшей на шею Галькой, а у тебя из всех забав остался только неугомонный человечек внутри собственный головы, немного похожий на дятла с попугаем. И это дурацкое чувство потери темпа, когда едва успеешь распробовать, чем живёшь сейчас, когда понимаешь, что происходит, что и с какой эмоцией ощущается — и этот момент уже как ошпаренный несётся в прошлое. А мир как кубик Рубика — щёлк, щёлк — и рисунок уже другой.

Есть такие мысли, которые не только неприятно думать, но и совершенно непонятно, как можно было бы применить выдуманное на практике. Например, Радов прекрасно понимал, что нет никакого человечка внутри нашей головы, каким на поэтически бессознательном уровне воспринимается каждым феномен разума. И не возникает никакого особенного индивидуального «я» тогда, когда бездушный алгоритм мясной машины вводит саму себя в систему уравнений, моделирующих окружающий мир. И вообще, если не получается обнаружить в этом театре теней никакого конкретного наблюдателя, то о чём и с кем тогда стоит спорить? Вот этого тоже не понимал.

Ходил в церковь, читал позолоченную книжку, окунал тело молодое ретивое в ледяную прорубь.

Вся история взаимоотношений с религией в конкретном итоге оставила тебя с ощущением, что люди живутнепосредственно в Боге. Не как бактерии в кишечнике толстого льва, а, скорее, как Пьер Безухов в голове Льва Толстого. Или как вот тот уже упомянутый дятел-попугай, чью клетку было сподручно накрывать тяжёлой тканью музыки группы Кингз, если хотелось отдохнуть.

Может, этим и можно объяснить популярность такой музыки у таких, склонных к рефлексии.

Кроме шуток, получается, что сначала ей уравновешивается дисбаланс наших перекособоченных молодостью личностей. Когда им для роста или деградации не хватало чего-то важного, а взять больше было неоткуда. С возрастом пришла честность, ага — но вообще мы все становимся худо-бедно самостоятельными, взрослыми, гармоничными. И либо отбрасываем увлечения молодости совсем, либо уравновешиваем уже их, ранее бывших противовесом. Как правило, сладкой мелодичной попсой с простыми жизнелюбивыми текстами. Некоторых, конечно, увлечения таки-опрокидывают лапками кверху — но таких мы просто не берём в свой драгоценный «бульк 72», только и всего.

Странно получается, что важнейшими вопросами о жизни и смерти мы озабачиваемся либо в детстве, либо уже выживая из ума в старости, когда становится невыносимо, когда из экзистенциальной тоски рождается горькое позднее творчество, когда придумываешь себе хоть какое-то посмертие, чтобы проснувшийся попугайчик в ужасе не разбил голову о прутья.

Сочинить собственное посмертие — то же самое, что по-своему пересказать Библию. Сочинить, так сказать, индивидуальную ересь. При этом придумывать-то не обязательно именно на библейском материале, можно на любом исходнике, хоть Борхесе, хоть Баркере. Всё равно главное будет не за героями или конкретными словами, а за персональным их переосмыслением. За методологией, за парадигмой. И каждый в итоге понимает материал по-своему; В том числе и каждый читатель.

И каждый — читатель.

Не потому, что мир — книга, а потому, что мы — познающие мир — уже давно не его герои, а в первую очередь рефлексирующие потребители фабричного вала чужого контента. Это уже стало таким же стереотипом, как видеть в Боге фигуру отца, как привычка спорить с телевизором…

* * *

…И к тому времени, как мысль некогда условно обозначенного руной Райдо воспарила так высоко, что хоть лети-лети на ней через запад на восток, его глаза уловили в фокус хорошо знакомый силуэт Льва Дмитриевича Читкина, фланирующего мимо по направлению к ближайшему КРЦ. Да не один, а в комплекте с симпатичной дамой.

* * *

Стажит на работе стажёр, мажит без работы мажор,
За папу, за маму, за бабки мужчина стреляет в упор.
Булыжник хранит пролетарий, дизайнер дизайнит топор.
Но как бы всем ни было страшно, нить жизни цела до сих пор.

Хорошее погружение в ролёвку почти всегда требует, чтобы герой определил для себя стратегическую цель игры, выдал сам себе квест. Задал мотив. Так и любой молодой человек на планете вообще фантазирует о личном будущем, мечтая не столько посадить дерево, родить и построить, как формулировали предки, а фантазирует о чём-то более доступном и желанном в своём понимании жизни. Познать пятерых разных женщин, например, и только потом — как-нибудь потом — сделать неизбежный выбор. Или, может, ещё больше, желательно разных. Или накопить на собственную тачку, читай — чтобы проще было добиться того же самого в сжатые биологические сроки. Если и это сложно, то хотя бы выразить себя в искусстве. Типа, написать книжку, красиво распечатать, сделать с ней селфи, собрать лайки.

Молодыми людьми движет тот же фрагмент программного биокода, что движет и изученными наукой самцами орангутана. Как известно, те могут войти в свою совершенную альфа-форму только завоевав определённый социальный статус, в противном же случае приходится жить без мощных ушных валиков, горлового мешка-резонатора и орать свои песни только лишь в волосатое ушко товарища. Разве ж это жизнь? Вот так же и мы. Стараемся, добиваемся, рвём ленточки из последних мужицких сил.

Это только Радов после шестидесяти уже старался о стратегических целях лишний раз не думать. Умение не повышать уровень кортизола с возрастом только прибавляет в цене, постепенно повышая свой онтологический статус до степени отождествления с основной человеческой мудростью. Смотри выше концепцию «булька 72».

Льву Читкину к третьему курсу стало понятно, что реальная жизнь течёт немного не так, как подростку в один голос обещали музыка, литература и кино «детям до 16-ти…», как такое по старинке называли родители. А ведь было ещё и аниме.

Со сладким сердечным трепетом Читкин в компании зарёванных одноклассниц встречал утро после выпускного, обещая себе запомнить на всю жизнь, как он будет творить с ними всякие фривольные вещи; да только запоминать оказалось нечего. С предвкушением неминуемо наступающего счастья Лев поступал на первый курс, но его сменил второй, третий — а весь опыт телесных контактов с девушками по прежнему составляла одна дурацкая игра в бутылочку на встрече нового года ещё тогда, в школе.

При этом девичьим вниманием Читкин обделён не был. Сам по себе Читкин был хорош на уверенные 4 звезды из 5. И этот хороший сам по себе Читкин жаждал большой любви: и такой, как в книге, и такой, как во всем известном японском мультике. Когда же Лев нежданно-негаданно по-новой пересёкся с Анной, волнующей женщиной из детства, с его стороны это было воспринято своеобразным извинением фортуны за неожиданно долгую заминку.

Сейчас же Лев сидел на фудкорте первого в Камарске ТРК «Юность» и сомневался. Точнее сказать, сначала Лев заказал себе мороженое. И когда от него осталась половина, начал думать, что пришлось бы делать, попади туда муха. А потом — что если бы он всё-таки пожадничал и выковырял ту муху, то сознание должно было глухо заблокировать это ужасное воспоминание так, что в настоящий момент времени уже нельзя сказать наверняка, была ли в его мороженом муха или нет. И, возможно, именно по той же причине он не может вспомнить ничего интересного со своего выпускного.

В это время на их с Анной общество и обрушился Радов, внезапный, как первый снег. Сейчас он сидел с ними за одним столиком на фудкорте и обсуждал самые насущные проблемы на свете, сильно похожие на пустопорожний светский трёп.

— Знаете ведь, какая ещё есть теория? Что наша Вселенная болтается внутри горизонта событий огромной чёрной дыры. И поэтому нам никогда не получится выйти за её пределы, потому что это невозможно в принципе и по определению. Лев, что скажешь?

Сам Лев только поморщился на такое предположение.

— Я не понимаю, как можно находиться внутри радиуса Шварцшильда и серьёзно не замечать, что всё вокруг падает в его центр, включая пучки фотонов, ионов... и неонов…

— Возможно, внутри какие-то релятивистские эффекты подразумеваются. Типа, с точки зрения наблюдателя там свет летит обычно, только само пространство снаружи как будто непонятно дурит. Честно сказать, и сам не понимаю, что за странная теория, хотел вот с прогрессивной молодёжью обсудить. Узнать мнение свежих умов.

— Так забавно. Вы мне напоминаете одного знакомого дядечку, который искал следы инопланетян. Даже придумал, почему именно они так долго не находятся. Я расскажу в общих чертах. Как я поняла концепцию, каждый следующий этап развития жизни занимает во много раз меньшее время, чем был предыдущий. Планета формировалась миллиарды лет, потом биологическая жизнь завелась за миллионы, потом человек эволюционировал сотни тысяч лет, а человеческая цивилизация живёт уже тысяч от силы десять, да и то — с натяжкой. Тысячу лет идёт технический прогресс, а современная информационная эпоха, скорее всего, за сто лет опять всё изменит. Так что получается, что пока одни организмы только учатся выходить на сушу или максимум собираются слезать с дерева, другие уже будут искать выход из вселенной. Понимаете, если так смотреть, то получается, что мы в ближайшем космосе за условные сто лет скорее всего можем встретить либо совсем ещё глупых амёб, либо тех, для кого сами будем наиглупейшими тормозными амёбами. В общем, никакого нет смысла рассчитывать на контакты с инопланетянами.

Радов кивнул. Он на таком трёпе, считай, давно собаку съел.

— Да, обратная спагеттификация эволюционной шкалы. Наша сверхмедленная культура, музыка и философия не могут представлять хоть какой-то интерес для других форм жизни, если те полноценно живут в масштабах доли секунды. И то же самое наоборот. А ещё есть мнение, что алиентура если и воюет между собой, то не за золото, кристаллы и веспеновый газ, а за возможность менять законы физики. В общем, я бы с тем вашим дядечкой с удовольствием порассуждал о том, о сём…

— Да, но все такие теории больше говорят о личности самих дядечек-теоретиков. Если присмотреться, есть во всех их построениях что-то завуалированно-фаллическое.

— Вот как. Так все мы родные дети XX века, то есть в той или иной степени фрейдисты. А что именно здесь имеется в виду, пресловутая «сигарообразная ракета» или как там рифмовали про спутник-сперматозоид… сейчас не вспомню дословно..?

Анна улыбнулась, мельком показав красивые зубы.

— Я говорю о чисто мужском взгляде на любую книжку, как на сборник задач. А мир же совсем не сборник задач. Скорее, бесконечно длинный сентиментальный роман, «Сага о хомо сапиенсах». У его персонажей не прописано обязательств порешать всех остальных действующих лиц.

— Но ведь роман обычно строится вокруг сюжетного конфликта. «Герой против природы», «герой против общества» и так далее. А такой конфликт и есть, другими словами говоря, путь к решению задачи. Путь к победе через завязку, поворот, кульминацию. Разве не так?

— Вот видите, вы рассуждаете как такой типичный мужчина, который цитирует других типичных мужчин для того, чтобы в итоге восторжествовало одно, единственно правильное мнение. Вот именно про эту бесконечную игру в «царя горы» я и говорю. Про особенность психики одного отдельно взятого конкретного пола.

— Вообще, пока что не вижу в этом ничего плохого. Вы бы сами в какой книжке предпочли оказаться, которая «герой против природы» или «сага о бесконфликтном герое»? Что интереснее?

— Я, если честно, предпочёл бы в первой, но только если в роли героя. А в роли природы — такого пока не надо, — проявил чудеса дипломатии Лев. Который вообще-то уже несколько минут чувствовал себя так, как по всем правилам должен был чувствовать Юрий, тем самым третьим лишним. Пока Радов на глазах розовел и всячески расцветал, Читкин вяло ковырял мороженое. — И главное, что лучше бы это была хорошая книжка.

— Интересно, как в двух словах сказать, что книжка хорошая. Чем хорошая отличается от плохой, есть версии?

— Версия есть. Двенадцатичастной структурой сюжетной арки героя, — наконец поймал волну Лев. — Всем нравится, когда сюжет строится по предсказуемой схеме. Мы, кажется, даже какой-то ролик про это вместе с тобой снимали, про всякие вечные сюжеты, возвращения, защиту крепости.

— Да, версия годная. Но я в твои ещё годы сформулировал так: хорошее кино или книжка — всегда про любовь.

— Интересно, с такой точки зрения даже «Молчание ягнят» можно тоже считать фильмом про любовь. Но, в принципе, я с этим полностью согласна. Только нам сейчас уже самим пора. Начинается кино, — здесь в словах Анны недвусмысленно подразумевалось «к моему сожалению».

Молодые люди поспешили скрыться в чёрном зеве прохода в зрительный зал. Юрий уже никуда не спешил, вот только именно ему сегодня удалось успеть попасть домой до того, как всё-таки пошёл дождь.





1.3: Четыре сюжета


Луч тёплого света из щели в кровле, через которую подростки выбирались на крышу, медленно полз слева направо. Скоро полдень, который развернёт солнце на обратную глиссаду вниз, далеко под горизонт. А потом вечер принесёт новые проблемы. На чердачке под крышей тесно, пыльно, сумрачно; голод ещё не чувствуется, но всё сильнее хочется пить.

Адя передала бумажный кирпич Правке и взялась успокаивать Торьку, перевозбуждённого — или, может быть, перевозбуждённую — вылазкой наружу. Снова помогла только соска-бутылка, из которой пахло каким-то сиротским горьким травяным жмыхом. Таким запахом, который категорически отказывался проситься в рот.

Ничего более примечательного на чердаке не происходило.

— Слушай, мы вообще зачем сюда забирались? Из-за одной драной книжки этой непонятной? Тогда садись к свету и читай, попаданец. Работай головой! Всё равно сейчас нам наружу нельзя и некуда.

Пекарева дочь сама насквозь пропиталась нервозностью. Но по ней было видно, что фокус с тайником её достаточно сильно впечатлил, как бы она ни ворчала.

Остаток текста Правка негромко и благоговейно прочитал вслух.

«Имеющий мудрость, да сочтёт тайное число человеческое. И число это окажется равным четырём, а совсем не трём и даже не пяти или семи. У чёрной кошки есть ровно четыре ноги. И у серой мышки на серой морде есть такие же, как у нас, четыре отверстия: уши, нос, глаза и пасть. Но только разумному нашему естеству дана способность проживать по-очереди все предначертанные ему нерушимыми правилами бытия четыре различные дорожки судьбы. По большому секрету называю их имена здесь: Оборона, Возвращение, Поиск и Жер…»

— Точно, точно! Я уже слышала где-то про такую библиотеку, где записаны сценарии жизней. Мне больше всего подходит поиск, наверное. А тебе тогда — инжир.

— Там просто последнее слово не уместилось. Может быть, это про «жернова», как у мельницы? Жёрло? Жесть? Кстати, а как правильно, жёрло или жерло? Если через «ё», то вычёркиваем, тут не так написано.

— Главное, чтобы это было не про тот случай, когда серая крыса попала в жернова…

Правка полистал исписанные незнакомыми символами страницы дальше и с сожалением отложил том в сторону.

У него возникло ощущение, что узнал сейчас что-то важное, но у ограниченного мозга не получается принять ту часть информации, которая предназначена непосредственно попаданцу. Ощущение, потому что у его глупого языка даже не нашлось подходящих слов, чтобы это описать. Впрочем, его попаданцу тоже, похоже, ничего с первого раза понятно не стало. Если тот вообще объективно существовал внутри его головы, а не был выдуман загнанным и отчаявшимся подростком утешения ради.

Правка затравленно оглядел тесный закуток чердака. Он как будто пропускал какой-то важный предмет или не рассматривал всерьёз нужный вариант действий. Ну, не умеет он читать рунное письмо. Что тогда остаётся? Созывать ополчение, пока сидишь высоко? Мастерить из бумаги крылья? Жениться?

Правка снова выглянул наружу. То, что он там увидел, ему категорически не понравилось.

Стоящую чуть в стороне башню мельницы взяли в кольцо — точно как привиделось во сне — несколько мрачных незнакомцев, которых он наконец-то рассмотрел достаточно близко и подробно. По крайней мере, у них тоже оказалось по четыре конечности, но не было видно лица, закрытого чем-то вроде капюшона. Их ноги сгибались как-то неестественно, почти наоборот. В руках большинство держало какие-то непонятные длинные медные трубки, с одной стороны присоединённые к гибким шлангам, уходящим за спину в ранцы, надетые поверх плотных мешковатых комбинезонов. Несколько держало то ли алебарды, то ли широкие копья с дополнительными рожками на длинных и прочных деревянных древках. Такой, вероятно, можно было попробовать одним ударом разделить попаданца вместе с его чуткой душевной седалищей снова на две отдельные сущности: например, на правую и левую.

Крупная фигура без оружия в руках сняла с головы капюшон — оказалось, что это, скорее, шлем со своеобразной бармицей из тёмной ткани — и встретилась глазами — холодными, ледяными, нечеловеческими глазами — с Правкой, неуверенно выглядывающим из-за кромки башни. Фигура сделала жест спускаться.

По её команде одна из медных трубок выплюнула в сторону чуть изогнутой струёй жидкого огня, который без труда подпалил ближайший сарайчик. К счастью, нежилой. Впрочем, это казалось уже не настолько важным, ведь во сне они тогда просто сразу залили всю башню напалмом, решительно вычёркнув и поиск, и возвращение, и инжир.

Нехотя спускаясь вниз, Правка едва переставлял трясущиеся от слабости непослушные тощие ноги.





2.3: Великий секрет


Считается, что вежливый разговор о погоде может быть универсальной темой для начала общения или подготовкой, вступлением к более содержательному разговору далее. Своего рода прощупыванием почвы и одновременным её культивированием, подготовкой к сеянию зёрен беседы.

Давайте же и мы разрешим себе пару слов о погоде.

Осенний дождь мало похож на отчаянный и честный летний июльский ливень. В октябре не ворчит сверху дурной и моложаво задорный басок грома. Снизу не видно кипящих прохладными пузырями только что появившихся луж. Не уносит вниз по улице случайный мусор быстро поднявшаяся вода. Злорадно наблюдающие за скачущей мокрой парочкой из подслеповатых плачущих окон пенсионеры делают это больше по привычке, без необъяснимого сердечного восторга. Осенний дождь заметно более сер, более скучен.

Великий секрет женской любви — так себе секрет, но лучше бы знать заранее — состоит в том, что они называют любовью именно и только то чувство к объекту страсти, которое испытывают сами, а не то, что получают в ответ. И когда женщина говорит «ты меня совсем не любишь», она может совсем не кокетничать, а таким образом жаловаться, что мужчина не может поддерживать ожидаемый накал её собственного эмоционального напряжения, качание на качельках которого и понимается под романтическими отношениями, особенно в юности.

Обратное чувство женщины тоже часто называют словом «любовь», но по сути это — омоним. И болт, и гайка при свинчивании переживают вроде бы одинаковые по силе воздействия, но ведь они же разные, совершенно разные по своей сути. И сходу даже не скажешь, кто в этой неожиданной аналогии выступает в роли женщины.

Не скажешь ни в двадцать, ни в двадцать семь. И даже более взрослые ничего толком не знают, просто они уже умеют говорить уверенно. Ещё и знание, из чего состоит колбаса, аппетита как правило никому не добавляет — точно так же получается и здесь.

Когда Василевская выбирала после школы профессию — на кураже желания во всём разобраться — она, конечно, представляла такие последствия. Но представляла умом, а жить для себя приходится больше сердцем. Одновременно жить и разбирать жизнь по косточкам оказалось чертовски неудобно. Вот сердце и устало первым. Точнее сказать, оно не устало работать — сердцу просто стало скучно и неуютно.

* * *

Анна Николаевна чувствовала себя так, как обычно чувствуешь себя после съеденной плитки шоколада. Да, хотела. Да, понравилось. Да, жалею.

Постоянное общение с молодыми людьми, знаете ли, расхолаживает. У них ещё не накопилось достаточно обиды на мир, которую потом за неимением других ответчиков предъявляют собеседнику, превращаясь из игривой обезьянки в репульсивного дикобраза. С ними понятно, кто друг, а кто враг. С ними позволяешь себе быть собой, не опасаясь удара в спину. Снимаешь вратарскую маску и ежовые рукавицы, меняя их на маску и рукавицы попроще. Предсказуемо и безопасно играешь с ними, как с глупыми котятами, с восьми до семнадцати-восемнадцати… И когда случайно вместо котёнка встречаешься взглядом с волком, от непривычки можешь намочить штаны от страха. А можешь — наоборот — только едва-едва увлажнить.

Юрий Петрович, дед Лёвы, никаким волком-то и не был. Страшных серых хищников как раз надо искать не в сказочном лесу, полагаясь на неудачу, а среди обычных людей — эпилептоидов, психопатов, карьеристов и носителей особо красивых убеждений. Тот же был по своей сути всё таким же игривым и беззлобным котёнком, только уже достаточно продвинутым, чтобы при желании сожрать волчонка на завтрак. Котёнком, на морде которого не написано, что же именно он собирается делать, и даже не понятно, с тобой или с кем.

С Юрием Анна пересеклась всего-то на несколько минут, а потом они с Лёвой несколько часов сидели у неё в комнате, завернувшись в халаты и махровые полотенца после холодного проливного дождя, смеялись, пили кофе, трепались о милых сердцу вещах, но только на следующее утро Анна сформулировала для себя, насколько же это всё было утратившим большую часть вкуса, уже не настолько интересно, как ещё на день раньше.

Неприятнее всего горчил плавный, шаг за шагом переход от витавших в голове вопросов вроде «Дашка залетела на втором свидании, а я-то чем хуже?» к собственной же мысли «сейчас бы либо стать лет на 10 моложе, либо уж наоборот» спустя несколько часов и один дождь.

Моложе, чтобы, спрашивается, что? Чтобы не понимать, что у Лёвы ещё не полностью сформировалась префронтальная кора? Чтобы не видеть в нём того самого заклинателя змей, котёночка и эскаписта? Чтобы просто радоваться малому, не зная большего? Что это за упадничество началось?

Лёва был друг, милый друг, стопроцентный друг. Но даже глубокое бессознательное разделение людей на «друг-враг» может оказаться слабее, чем краеугольное женское «фак ты или нефак».





1.4: Бредём втроём под конвоём


Должно быть, безликие демоны в чёрном чувствовали себя очень уверенно. Ещё бы, имея-то под рукой столько гибких шлангов, изрыгающих смерть. Им легко быть теми, кто просто указывает пленнику, куда шагать дальше. Кто не думает о связанных руках, стреноженных ногах, кляпе или мешке на голову просто потому, что от одного их роста, возвышающегося над тобой на целую голову, разбегаются в стороны любые мысли о сопротивлении. А фантазия пленника ещё и подло бьёт под дых, то рисуя кровавые брызги от широкого металлического лезвия алебарды, которое отсекло нижнюю часть ног, то представляя струю пламени, мгновенно зажаривающую кожу до несъедобной хрустящей корочки.

Чем ближе они подходили к уничтоженным домам, тем настойчивее щекотал ноздри отвратительный запах гари, курева, пепла и жареного до углей мяса.

Разговаривать ничто не мешало, но у Правки совершенно пересох язык.

Они втроём похожи на молодую недоделанную семью, которую выгнали из дома и отобрали все вещи. Торька семенит рядом с Адей и показывает ей свою пустую бутылочку-амулет. А у той всё написано на лице. Если бы она могла переиграть этот день, ни за что не стала бы связываться со мной. Им же надо было просто разделиться, разбежаться в разные стороны. Если ищут книгу — пришли бы за ней, если меня — то хотя бы оставили в покое двух других.

Осталась последняя надежда. Может быть, когда настанет конец, он сможет снова проснуться наверху башни с той самой книгой в руках, уставившись на очередную непонятную фразу?

Девушка что-то быстро пробубнила в его сторону. Правка повернул голову в её сторону и сипло попросил повторить.

— Я просто прошу ничего сейчас рискованного не придумывать. Нам, попаданцам, не страшно, начнёшь потом заново. А если они Торьке больно сделают? Ты же видишь, что им раз плюнуть. Смотрят, как на животных…

Это был какой-то совершенно неожиданный поворот.

— Так ведь это у меня попаданец. Почему ты вдруг решила, что нас таких двое?

— Я уже долго об этом думаю. Это же просто на самом деле. Если ты главный герой, то я должна уметь что-то такое для тебя сделать, чего ты в принципе сам не умеешь.

Адя вдруг сбилась, помолчала несколько секунд и покраснела.

— …Кароч, ты один знаешь про тайник в башне и можешь его открыть. А я — нет. Значит ты был нужен, чтобы показать мне тамошнюю книжку. А мне надо что-то с этим придумать дальше, спасти Торьку, например. Или что ты там себе ещё фантазируешь, хулиган… Но ты, если хочешь, тоже можешь считать себя попаданцем, я не против.

Правка тяжело, нервно вздохнул. То ли по сузившимся чёрным точкам на месте глаз, то ли по обескровленным губам девушки он видел игру, попытку удержаться за привычные слова, чтобы не разреветься от беспомощности и ледяного страха внизу живота. Кивнул в сторону Торьки.

— Это чудо тоже пить хочет. Соска пустая, видишь?

— Угу. Только в бутылке была не вода, там какое-то конопляное масло что ли. Горькое, пахучее успокоительное. Такие малышам делают, чтобы они заснули быстрее, — Адя добавила совсем тихо: — Мне бы тоже сейчас спокойно заснуть… лишь бы только не было очень больно, пожалуйста.

* * *

Страх давил. Страх душил. Страх успел разъесть все внутренности, а они всё шли, шли и шли. Уставшие ноги вбивали в пыль собственную скрюченную тень. И дойти до конца отчаянно, до одури не хотелось.

— Не хочу больше никакого попаданца в следующий раз. Дайте уже нормально дожить до старости. Чтобы с мужем и детьми, чтобы счастья было пусть чуть-чуть, едва на донышке, но чтобы потом вспомнить можно было ну хоть что-то хорошее.

Правка прикрыл раскрасневшиеся сухие глаза, вспоминая.

Бескрайний океан дышит размеренно, глубоко. Пасмурно. Их судёнышко подкидывает то вверх, то вниз; на гребне волны кажется, что мир вокруг заворачивается внутрь себя, горизонт хочет запрокинуться, сжать самого себя в кулаке. Везде мелкие солоноватые капли. Отец не убирает шершавую руку, тоже всю покрытую сыростью. На ней едва заметны размытые, расползшиеся в стороны синюшные рисунки: руны, якоря, зубастый винтовой кинжал, икринки вокруг довольной прекраснохвостой бабы-рыбы.

В жизни всё-таки было что-то хорошее.

Значит обязательно будет и в следующей!

Но в таком случае брести под конвоем безымянных уничтожителей их крошечного мирка почему-то оказывается даже тяжелее и горше.





2.4: ДР, вид от третьего лица


Затея неожиданно приняла форму матери всех подстав. По крайней мере, по мнению Лёвы, который всего-то хотел помочь Анне по-человечески отметить день рождения.

Тогда как раз стоял теплейший с начала века октябрь. Чисто по-августовски жарило солнце, никогда не ниже 15 градусов, среди пожилой едва пожелтевшей листвы никчёмно набухали свежие древесные почки. Сильно издалека и боясь признаться самому себе в истинных целях своих действий, Юрий Петрович вдруг засобирался на последнюю то ли в этом сезоне, то ли во всей жизни рыбалку — тогда было непонятно. И Юрий тогда пригласил с собой за компанию Льва, а Лев, не будь дураком — широким жестом пригласил Анну. Договорились встретиться на вокзале в 6:30 утра. Договорились — налегке.

* * *

На платформе они оказались практически одновременно, но первой всё-таки пришла Василевская с разницей секунд 40. Анна как раз достала телефон, на который пришло сообщение от Читкина, которое та даже не стала читать — Лев постоянно опаздывал, постоянно заранее извинялся, всё было понятно.

Василевская ещё не видела Радова в настолько созерцательном и немногословном настроении. Возможно, тот просто не до конца выспался, но к Анне уже клещом присосалось мельчайшее чувство неловкости, которое держалось, пока они через час не добрались до речки. Сама она была с лёгким рюкзачком — расчёска, ветровка, салфетки — а Радов был полностью упакован. Начиная с агрессивных болотных ботфорт и заканчивая шляпой с пристёгнутой россыпью значков каких-то избыточно волосатых персонажей его перетягивали разные ремни и лямки походного рюкзака, колчана с удочками и ещё какой-то сумочки сверху, к которым подцеплялся котелок и что-то сетчатое, жестяное и кожаное, для называния чего уже просто не хватало слов.

— Раньше у нас ещё лодка была обязательно. Правда, последнее время как-то… в общем, сухопутным сейчас способом.

Пока Анна разглядывала обвес, с другой стороны платформы к ним подошла немолодая, но ещё бодрая женщина и поставила прямо под ноги Василевской небольшой, но увесистый бидончик. На лице женщины крупно читалось слово «любопытство».

Матерь всех подстав заключалась именно в том, что вместо Читкина к ним подошла тоже Читкина, но Галина.

* * *

На берег протоки они вышли довольно быстро, между собой разговаривали мало.

Анна всю дорогу изучала Галину. Они с сыном были чем-то похожи друг на друга, а сам Лев при этом сильно напоминал Юрия Петровича привычкой по-книжному строить обычные разговорные фразы. Но все трое были совершенно разными людьми — пол, возраст, внешность, характер, семейное положение — разве что примерно одного роста, все сейчас выше Анны почти на голову. Прямо как та мощная парочка из КВИРТа, то бишь клуба военно-исторической реконструкции «Темнозорька» — Костя с Ритой, они же «ватка и суковатка» («ватка» из-за политики, а «суковатка» потому, что «не, совсем не бревно»).

Они давно, наверное, уже успели жениться и внести свой вклад в историю и демографию. А то, может, и два — им-то разве слабо?

Галина тоже с любопытством разглядывала Анну, но при этом больше отдавалась ощущению возвращения к каким-то давно забытым истокам, выпавшим из жизни ещё до переезда в Камарск. К тому самому запаху — запревших листьев, хвои, коры, грибов, свободному от навсегда прилипшей к полифонии воздуха фальшивой ноты выхлопных газов. Той самой упругости почвы под ногами, за которой надо постоянно следить, куда наступаешь. Той самой тишине, в которой можно разобрать и вздохи листвы, и птичью болтовню, и шорох далёких облаков, и поймать эхо собственного голоса, когда-то гораздо более звонкого, а теперь как будто удаляющегося куда-то в сытую протяжённую толщину нового времени.

Лёва же, как мы уже поняли, остался дома. Он категорически был неспособен чувствовать отсутствие выхлопа в воздухе из-за заложенного носа и подскочившей температуры. Да и вообще, из-за такой внезапной для своего возраста слабости еле-еле смог напечатать Анне свои извинения и упасть обратно в односпальную (именно так!) кровать. Анну извинения совсем не впечатлили.

Эх, молодость, юность.

Эта самая юность кружила голову Галине, которая снова шла с дядей Юрой по той же тропинке, где она держала отца за руку, ещё не зная ничего. Когда она, наконец, поставила бидончик с маринованным мясцом и потёрла покрасневшие пальцы, ей уже почти верилось, что Фёдор и сейчас совсем рядом, то ли присматривает за ними глазами незаметной негромкой птицы, то ли проглядывает из случайных отражений твоего собственного лица или из черт твоего сына.

И она же, наконец, догнала и Петровича, когда они вышли на тесный и уютный пятачок прямо рядом с берегом, на краю которого торчал тощий закоптившийся пень-индивидуалист. Юный Радов ведь никуда не пропадал, он просто впал в затяжную спячку под холодным покровом десятилетий. Он всегда был здесь, рядом, иногда показывая себя во сне, в повторении принятых 40 лет назад решений, сделанных и несделанных подростковых выводах.

Напротив пня ещё лежит медленно тающий под дождями и снегом комель, выволоченный в восемь рук из леса тогда — без нескольких лет полвека тому назад. На котором удобно сидеть втроём, отправив четвёртого на узкий пень. На котором ещё удобнее сидеть просто вдвоём, как хочешь — лицом к костру, лицом к воде, лицом к лицу. Да хотя бы даже и спиной к спине.

Настигнутый шебутной юностью Юрий отстегнул женщинам топорик и отослал обратно в лес собрать достаточно растопки. Не нести же им полный бидон мяса обратно, в самом-то деле.

Старый комель растрескался щелями толщиной в палец, потерял большую часть коры, частично врос в землю, поседел, но не перестал быть крепким и непоколебимым. Радов зашёл по колено в воду, давя пальцами и рассыпая на прикорм овсянку, а перед его мысленным взором маячило это бревно, на котором когда-то сидел он сам, сидела простодушная десятиклассница-Юлька и всё, о чём он тогда думал, — это как бы пододвинуться к ней поближе. А потом ещё ближе, насколько вообще возможно.

Этими же самыми руками Радов соединил колена телескопической удочки. Навесил на леску крючок. Грузило. Протянул её через такие же серые стальные колечки. А перед глазами стоял тонкий серый свитерок десятиклассницы, заслоняя пальцы. Она о чём-то негромко говорила, все они тогда о чём-то неустанно разговаривали, спорили, красовались раскованным полётом мысли. Потом улыбнулась — да не тормози ты уже — и перекинула его руку себе на талию.

Радов достал жестяную коробочку, в которой ждали своей участи снулые дождевые червяки. Невозможно не сказать в сердцах, как же всё тогда было бестолково. Как же ослепительно прекрасно. Как что-то сладкое и горькое, ещё не имеющее названия — как болезненно прорезавшееся новое чувство. Как чувствование. Как Юлька.

Радов забросил наживку и замер, не выпуская из рук удилища. Как же так вышло-то всё, Юль, кто бы мог это объяснить… И, главное, для чего так.

Поплавок медленно ползёт по слабому течению.

Шебуршат кроны.

Холодает.

...

Юля ведь тебя-дурака любила. А ты, кого — тогда и вообще — любил ты?

…

Юрий Петрович с минуту смотрел на подрагивающий поплавок, с которого аккуратно объедала наживку какая-то особенно ушлая рыбёха, потом смачно плюнул в её сторону и быстро смотал снасти. Настроение было не то — неподходящее для рыболовства, не соответствующее той базовой рыбацкой эмоции. Слезились глаза, хотя не было ни ветра, ни дыма, ни лука.

Хотя, нет, лука-то как раз Галина взяла достаточно.

* * *

Оставшиеся без присмотра женщины, по всей видимости, о чём-то долго и упорно спорили под сенью осенней листвы. Именно поэтому, притащив первую охапку веток, Галина первым делом решила кое-что уточнить.

— У нас тут завязался такой разговор, но ты сначала скажи, как ты вообще относишься к браку, как к таковому.

Юрий скептически поднял бровь, что по факту относилось не к вопросу, а к неожиданному его созвучию с темами, беспокойно бродившими в памяти.

— Иногда тебе прилетает вопрос, по которому не понятно, на что именно надо отвечать. Так что я сейчас попробую ответить на всё сразу, если уж вам интересно послушать. Знаете, как говорится, в прошлом веке каждый подросток должен был выбрать кого-то одного из двойки Оззи/Дио, Эксл/Слэш, Дейв/Хэт, Дайм/Фил… в зависимости от точного возраста; список там довольно длинный. И потом строить свою идентичность на основании этого выбора. Так вот, у меня каким-то образом всегда получалось выбирать оба варианта. Или, можно так сказать, выбрать контаминацию вместо дизъюнкции.

— Вы, Юрий Петрович, полигамию подразумеваете? — перебила Анна.

— Я имею в виду, что обычно этот вопрос подразумевает выбор между «любовью до гроба» и «правом на ошибку». Так вот мне и в данном случае ближе контаминация «Jedem das Seine».

— Вообще «Jedem das Seine» больше похоже как раз на дизъюнкцию.

— Вообще мы придумывали усовершенствованную форму брачных отношений. — Анна и Галина ответили одновременно, причём Юрий как-то даже не понял, кто из них сказал про логическое «или», а кто — про биологическое «и».

— Моя теория, что можно придумать более интересную форму семейных отношений, в основе которой будет лежать принцип вступления в брак только при разнице в возрасте от 15 до 25 лет. То есть — не перебивайте! — сначала человек живёт с тем, кто старше. Например, девушка рожает от зрелого мужчины и ребёнка они воспитывают вместе, а не она одна тянет двух инфантилов сразу, как, замечу, довольно часто в нашей жизни бывает. А потом меняемся местами — выросшая женщина живёт с молодым юношей, пока тому в жизни надо только того самого, а детей пока не надо. И все довольны.

— А я на это сказала, что давно придумали такую модель, называется «снохачество». Фактически, это примерно то же самое получается, когда подростки женятся, а консумирует брак мужчина в возрасте, отец жениха. А жених в это время под ружьём, например. Сюда только осталось вписать какие-то бонусы для женщин в зрелом возрасте, это уже несложно.

Юрий согласно кивнул.

— Есть такая теория. Мы после школы, помнится, часто такие схемы конструировали. И вы сейчас хорошо так добавляете веса во все тогдашние аргументы зелёных пацанов-теоретиков, потому что у них-то на уме одна рационализация, а в природу женщины крепко зашиты свои проприетарные алгоритмы человековедения…

— …Но? Вы ведь сейчас всё перевернёте с ног на голову, да? — сказала Анна, но по Галине было видно абсолютно то же самое. Даже Юрий Петрович наконец-то сегодня искренне улыбнулся.

— Начну немного издалека, но потом будет понятно, что я имею в виду. Знаете, мне совершенно неинтересно самоутверждаться за счёт других людей. Время от времени спрашиваешь себя, может быть, это просто из-за неумения так себя вести, безобидности, вытекающей из слабости? Но нет, к сожалению, мне хорошо известно, что это не так.

Юрий пошевелился, будто ища в пространстве свою старую гитару для подобающего аккомпанимента.

— Представьте себе, примерно сорок лет тому назад, как говорят подростки, была у меня одна чика...

— …Подростки сейчас говорят «была одна тян».

— Да, одна тян. И возлегли мы друг с другом, и увидели, что было это хорошо весьма. Даже не раз было хорошо, и не два. Но мне тогда приспичило поступать в театральный, а театрального-то у нас в городе никогда не было. А был он довольно далеко отсюда, чтобы для девушки просто так сняться с места и переехать. Когда же я вернулся, в городе не было уже самой Юльки… то есть, я имею в виду, не было той тян. Что с одной стороны достаточно хорошо напоминает комедию положений, а с другой… С другой стороны, возвращаясь к вашей теоретической части, показывает нам, что молодому сердцу так просто не возьмёшь и не прикажешь. В смысле — быть счастливым.

Повисла пауза, ветер бросал из стороны в сторону дымок от костра, неизбежно попадая в глаза.

— Так что, я считаю, почти всегда лучше направлять свои интеллектуальные усилия на что-то более конкретное, личное. А лучше потому, что так честнее. Согласны? А теперь, если никто не возражает, давайте пробовать мясо молодого шашлыка.





1.5: Во чреве дракона


Измученный Правец более-менее вернул себе способность соображать здраво уже глубоко в трюме корабля-дракона, но только когда что-либо предпринимать было, похоже, слишком поздно.

Подростков молча втолкнули и бросили в тесную изолированную каморку, где наедине с упадническими мыслями ребята наконец-то смогли напиться из плоской лохани; никаких других предметов, как и, в общем, дальнейших перспектив в каморке не было. И снова Правку закружило какое-то странное чувство то ли не до конца закончившегося сна, то ли тошнотворной корабельной качки.

Пока тот ощупывал, обнюхивал и простукивал деревянные стены, Адя налила в бутылочку Торьки остатки воды и побултыхала ими, собирая со стенок и травяной пробки хоть какие-нибудь маслянистые остатки.

— Мы, вроде, немного над уровнем воды. Вот эта стена бортовая, никаких пустот и щелей нет. Пятна какие-то на полу, не испачкайся. Нет, я пока не знаю, что делать, не смотри так.

— А я так и не смотрю!

— Нет, Адя. Ты смотришь именно так! Именно так, как не надо!

В высшей степени эмоциональный, но бессодержательный диалог грубо прервал лязг засова. В отрывшейся двери стояло двое солдат-драконид, рука одного схватила ближайшего и вытащила за шкирку наружу. Дверь снова захлопнулась, оставив Адю и Торьку вдвоём.

* * *

Сердце Правки неистово заколотилось прямо под горлом, одновременно давя на желудок и даже как будто на язык снизу. Он ссутулился напротив кошмарной фигуры инквизитора, не имея сил смотреть на плоское, безжизненное лицо и встретить нажим его безразличных, холодных и острых глаз. Вместо этого взгляд подростка прилип к холёным бледно-розовым рукам, которые, если сравнивать с его собственными, были так же непохожи на них, как не похожи друг на друга лапы попугая и крысы. Два конвоира, вооружённых тесаками или мачете, стояли сзади.

Рука странным образом сложила пальцы и инквизитор как будто прицелился из неё в Правку. Тот зажмурился от страха. Его как будто изнутри окатила холодная волна и предательски заныл сжавшийся мочевой пузырь.

— Нет, здесь всё чисто, — через несколько секунд бросил инквизитор на понятном, но чудно звучащем языке. Он чуть наклонился к Правке, с читающимся в позе лёгким разочарованием внимательно осматривая состояние подростка. — Обычный местный теропод. Давай следующего.

Наш герой успел услышать мерзкий хруст, когда стальное лезвие, тихо присвистнув, отточенным движением срубило с шеи его беспутную голову. К счастью, это оказалось совсем не больно.

* * *

Правка не погиб, его сознание не исчезло. Он лишь ошарашенно заморгал, увидев вокруг себя мрак тесной каморки. Сам юноша снова подпирает стену. Адя напротив опять набирает в бутылочку остатки воды из лохани и пробует побултыхать ими, чтобы собрать хоть капельку масла.

— Стой! Адь, объясни, что ты сейчас делаешь.

Девушка не прерывая своего занятия пробурчала: — Сам же видишь, Торька без масла становится какой-то… ну… нестабильный, называется. А другого маслица у нас нет.

Правка возбуждённо заметался по камере. Получается, через минуту сюда заглянут те самые безжалостные инквизиторы. Через пять минут ему отрубят голову. А если на этот раз отрубят вообще не ему?!

— Ты сама понимаешь, что значит «нестабильный»? Почему это плохо? Сильно опасно?

— Мне кажется, что опасно. Что-то такое слышала краем уха… А что?

Правка от напряжения закусил губу.

— Срочно, срочно что-нибудь делаем. Ты там чего, счастья хотела? Старости? Не будет у нас старости. Никаких детей не будет. Так и уйду в этот раз девственником.

— Дурак, нашёл о чём думать. При ребёнке!

Правке, кажется, пришла в голову какая-то креативная идея. Он бросился к Торьке, задирая рубаху.

— Сейчас хотя бы узнаем, девочка ты или не девчонка!

Адя бросилась на Правку, тоже обхватывая его руками, мешая делу. Подростки сплелись в катающийся по грязному полу каморки неопрятный клубок тел. Кто-то, кажется, завижжал. А Торька вдруг затрясся в судороге, сжимая и разжимая тонкие пальцы с неряшливо обломанными грязными ногтями.

И, внезапно, всё вокруг них бесследно исчезло.

* * *

Правка на доли мгновения будто увидел ажурную паутинную изнанку Острова, висящего в непроницаемой серой темноте; даже не в пустоте, а вне пространства, времени и любого чувственного опыта.

Он ничего не успел толком осознать или сделать, как в тело мощно, со знакомым противным запахом гари и очень болезненно снова ударила физическая реальность. Правка не удержался на ногах, упав на мелкие сырые камешки. По лицу шлёпнула чужая рука — рядом так же свалились Адя и Торвик.

— Что наделал, дурак… — Адя с трудом встала на ноги, оглядываясь по сторонам. — Давно знала, что ты какой-то озабоченный, но не думала, что настолько…

Они сидели на пустом берегу в нескольких минутах хотьбы от сгоревшего порта. Прямо напротив на спокойных волнах покачивался чёрный дракон инквизиторов, из которого они только что выбрались совершенно невозможным по правилам нормальной жизни образом.

Так Правке стало доподлинно известно, что никакой девочкой Торвик никогда не был. И что же теперь ему делать дальше?





2.5: ДР, вид от первого лица


Остаток дня рождения Анна провела раскинувшись голышом на односпальной (так, чёрт побери!) кровати, где не нужно суетиться, торопиться, куда-то топать, а можно лениво дожёвывать остатки жареного мяса и анализировать погоду своей психики, в которую запряталось какое-то твёрдое, ненужное беспокойство.

Сначала она попробовала ухватить его за хвост, расслабленно фокусируя внимание, в какой именно части тела отзывается соматический зажим. Вегетотерапия, бодинамика, IFS! К психосоматическим методам вопросов не было, вот только сегодня всё внимание однозначно перетягивал на себя нагруженный желудок, за последние годы немного отвыкший от тяжёлой хищнической диеты.

Василевской ничего не оставалось, как зайти с аналитической стороны. Выписала в табличку, что же могло вызывать этот невнятный холодный нервный зуд. Получилось так.

1. Лев: здоровье? Отношение? Долгосрочная цель?

2. Юрий Петрович: жалость? Привязанность? Бесперспективность?

3. Галина: ей правда неважен мой (наш) возраст или другое?

С каждой строкой вопросы становились всё закавыристее.

Нет, беспокойство не касается Лёвиного здоровья, это сразу вычёркиваем. А вот насчёт перспективы оставляем, это действительно кажется важным. Да, признаю, что сама не очень хочу выпускать мальчика, оставаться вообще без отношений, но и вкладываться сюда мне сейчас неинтересно. Совесть гложет? Нет, честно, маловероятно. Впереди маячит тридцатник — вот реальная проблема, но о ней как-нибудь позже.

Ну, а Юрий Петрович — это уже целый клубок, не знаешь, с какой стороны распутывать. Нет, его не жалко. Есть обычное сожаление, что так жёстко перевернулась их с Юлькой изначально хорошая, здоровая win-win ситуация. Юрий, в общем, справился. Да, больно. Но зато какие мощные слои нарастила психика вокруг, любо-дорого на это смотреть. Да, самой чертовски жаль, что ему далеко не тридцать или хотя бы сорок. Тогда бы, вот тогда бы я ему показала, на что способна голубоглазая саранская инквизиция.

Анна с заметным нежеланием остановила фантазии на эту тему.

Галина: вот здесь полный туман войны. Они ведь там все в той или иной степени шизоиды, это понятно. Юрий Петрович, грубо говоря, ещё ложечку нарцисс, они все сначала предупреждают о своей опасности, как будто играют, шутят, а потом продолжают абсолютно серьёзно. А Галина, скажем без обиняков, уверенный мазохист, скажем, на 10 из 16, глубоко модернизированной модели «простая русская баба». Вот только настолько ли она проста?

Простая должна была сразу обозначить просьбу оставить в покое её драгоценного единственного сыночка. А Галина как будто просто радовалась, что нашла наконец-то подружку. Не сыну, а себе. Это даже мило. Но возникает вопрос, простодушие воплощает открытость в смысле мазохистической беззащитности? Или это сознательная (но, возможно, что и инстинктивная) манипуляция, включился «демо-режим» потенциальной свекрови?

Анна положила руку на живот, разглядывая появившуюся складку, так похожую на морщинку. Поняла, что и сам он уже выглядит как-то чуть незнакомо, как, наверное, живот Дарьи, старшей сестры. И, наконец, поймала за хвост ту самую твёрдую ненужную мысль.

Аня — не Юлька. Как бы этого не хотело сердце, всегда живущее прошлым.

Не Юлька, конечно, но даже уже и не Анька.

Самые простые мысли прячутся глубже всего.





1.6: Картинки не с выставки


Засиживаться на берегу никто не собирался, но и куда идти никакой ясности не наблюдалось. Правка с Адей чуть не поругались, когда тянули друг друга в противоположные стороны: одному надо было срочно вернуться за книгой, в которой-де содержатся все ответы; хорошо, пусть не все — только самые важные. Грбо говоря, пойти налево. Другая всем сердцем и душой желала раствориться в лесу, то есть бежать направо. В результате они быстрым шагом приближались к скалистому подножью кальдеры в направлении, прямо перепендикулярном линии берега. Прямо.

— Не беги так быстро, маньячина. Не все такие быстрые.

— Лучше сейчас поторопиться, а потом отдохнуть.

— Если я говорю, значит мне нужно. А вдруг я сейчас на сносях?

— Это почему обязательно ты? Может это у меня, на сносях.

Адя аж остановилась на секунду, чтобы можно было снова выразительно закатить глаза.

— С кем я вообще связалась… Ты что, совсем не понимаешь, что такое быть на сносях? Это значит «девушка готова снести яйцо». Дурень и есть!

— А чегой-то ты собралась вдруг яйцо сносить?

— Ничего я собиралась. И не собираюсь. В ближайшее время. Лучше скажи, как мы на берегу очутились, это что за колдовство.

— Вообще это довольно очевидно любому нормальному человеку.

— Ну, давай, говори уже, «нормальный человек». — Адя добавила к любопытству язвительности.

— Это сделал Торька. Так он и от огня ночью сбежал. Он когда пугается — скачет так по воздуху — с места на место. Я не знаю почему и как это работает. Ты лучше меня знаешь, почему Торька такой.

— Торька! Где он? — Адя всполошилась, поняв, что отпустила руку ребёнка какое-то время назад, чтобы удобнее было пререкаться.

Они вернулись немного назад и нашли мальчика, смотрящего вверх. Его губы шептали одно и то же: — Люблюблюблю…

Правка сердито буркнул: — Не «бубубу», а облака.

Торўик неожиданно повернулся к нему и в первый раз заговорил каким-то осмысленным голосом. Получилось, правда, непонятно.

— Блюки!

— Ох ты ж, как оно заговорило! Ну-ка, лучше давай прибавь шагу.

— Ты чего, не понимаешь что ли? Ребёнок голенький, ему надо найти одежду, брюки.

Торька отрицательно замотал головой. Потом сделал совсем неожиданное: залез рукой за пазуху и вытащил свёрнутый в трубочку замызганный лист бумаги, в котором Правка сразу узнал страницу отцовской книги. Парень сердито выхватил лист и расправил.

— Вырвал единственную картинку, испортил книгу. Что с него взять…

Торўик показал на небо, показал на страницу.

— Блюки. Дай. Блю. Ки.

* * *

Правка и Адя снова чуть не поругались. Точнее говоря, Правка, Адя и Торўик. А ещё точнее — поругались, но не сильно. А только потом Правка заметил, в чём дело.

На странице был нарисован круг в круге, между которых и снаружи расставлено множество значков — руны, стрелочки, пиктограммы. Изображение инквизитора-драконида на самом краю листа, несколько мелких хвостатых фигурок таких, как Правка и Адя. И всё это нанесено чернилами четырёх цветов.

— Блю! — Торька уверенно показал на отдельную ярко-синюю руну, потом на какую-то другую точку на карте того же цвета.

— Блю? — Правка пытался сформулировать какую-то интересную мысль, но никак не мог схватить её в сетку знакомых слов.

Адя смотрела на них как на двух умалишенных, но с каким-то умилением.

Правка вспомнил руки отца, попробовал найти похожие картинки…

В одном углу, кажется, нарисована такая же хвостатая баба, но примитивнее, как рыба с руками. В другом углу — кораблик. Точки и стрелочки, волны и якорь…

Хорошо. Допустим, на бумаге нарисован их остров. Вот здесь — похоже на домики порта, якорь как символ корабельной стоянки. От него тогда идёт дорожка — ага, здесь мельничная башня, тайник с книгой. Что тогда нарисовано вот здесь? А что тогда Ки? А что — Дай? А почему разными цветами? И на чьём вообще языке?

— Может, двинемся уже хоть куда-нить? — буркнула Адя, которой то ли стало страшно, то ли скучно.

* * *

Правка не был уверен, что понял «карту» правильно, но в любом случае они уже шли в том же самом направлении, примерно перепендикулярно берегу.

Небо уже не просто чуть отливало синим, а явно подсказывало, что делать: не стоять на месте, двигаться, пока не стемнело!

Подростки уже давно не просто шли, а карабкались по скалистому склону. Потеряв бутылку, Торька постепенно менялся. Если ночью он выглядел как сбежавший из печи ощипанный и покрытый сажей индюшок, то последние полчаса в его глазах стал проглядывать интеллект и на первый взгляд уже не было заметно, кто именно здесь местный дурачок.





2.6: ДР, вид от второго лица


У Льва Дмитриевича созрело понятное человеческое настроение спокойно, без оглядки на календарь и будильник, сутками напролёт листать тёплый уютненький интернет прямо против шерсти, от конца к началу. Не поднимая ног с кровати, как не раз делал во время детских болезней. Папа Дима Беляшкин, по всей видимости, никакого желания поддерживать такие настроения не испытывал. Он позвонил ему на следующие после дня рождения Василевской сутки и сообщил, что в странах Азии у тамошней прогрессивной молодёжи распространилась одна повальная мода: вместо того, чтобы естественным путём закаливать организм, просто повсюду носить медицинскую маску. В напрасной надежде, что если дышать своими микробами, а не чужими, то это надёжно защитит от всех болезней и эпидемий.

Лев намёк понял, но на следующий день к нему явился Юрий Петрович, похоже, только для того, чтобы зачитать один понравившийся текст из интернета. Причём, Лев был на 90% уверен, что написал его сам Радов под которым уже по счёту псевдонимом, что, кстати, уже давно не было модно во всё более прозрачнеющей сети.

Приведём его в оригинале, от лица автора.



Есть такое впечатление, что институт празднований дней рождения в зрелом возрасте никому уже особенно не нужен. Или, лучше сказать, служит единственной цели попытки вытеснения ангста, ведь нет сейчас для нас зверя страшнее. Его бессмысленная квинтессенция — нарочито дурковатое впечатывание лица в торт — говорит всё сама. Надо ли добавлять, что такое веселье-вытеснение в перспективе может породить только ещё больший, страшнейший ангст, а единственный здоровый вариант «выхода из петли» в обоих смыслах слова состоит в отказе воспринимать его хоть сколько-нибудь близко к сердцу?

Согласно учениям азиатских мудрецов, мир давит нас как несчастную подопытную крысу гусеничным колесом сансары, непрекращающимися мучениями души. Подобие счастья возможно только при окончательном выходе из этой игры — слепоглухонемой нирване внемирового небытия. Согласно же наблюдениям мудрецов западных, если душе дать возможность получать беспрерывное удовольствие, она будет так же потеряна для мира, как и ушедшая в нирвану белая крыса со вживлённым в свой крошечный центр удовольствия электродом.

Интересно получается, как два этих пессимистичных утверждения довольно хорошо уравновешивают и дополняют друг друга. Отсюда даже несложно вывести баркеровскую концепцию «Восставшего из ада», что с определённого уровня боль должна оказаться тождественна наслаждению. Жизнь — боль, для краткости так.

Смотрите, какой нюанс. Пресловутая «уловка 22» в отношениях — с человеком, с миром, неважно — выглядит так. Чтобы решать проблему дизгармонии, человек должен быть адекватным, зрелым и конструктивным, но чтобы стать таким, надо состояться, грубо говоря, разрешить свои психологические проблемы. Подвох же здесь в том, что для этого надо как минимум доверять людям, а для этого надо сначала вырасти среди заслуживающих доверие людей. А не наоборот.

И всё это только ради вытеснения из жизни боли, вытеснения из жизни жизни в мало чем оправданной надежде, что в ней (скорее, над ней) есть хоть что-нибудь ещё. Что-то, наверное, серьёзнее, ярче, глубже, витальнее — сверх-, мета-витальнее.



Лев опять прекрасно понял все намёки и шпильки в свой адрес и по поводу пропущенного дня рождения, и по поводу сетевого эскапизма. Возражать тут было без толку, вина признаётся полностью. Только не понятно, с чего бы это вдруг Юрию беспокоиться об его отношениях с Анной, которую дед видел первый и, возможно, последний раз в жизни. Или нет?

Направление, куда утекала мысль, неприятно холодило, как будто в организме снова поднимается температура.

* * *

После дня рождения уже прошло дня три-четыре. Чудесная погода середины октября уже заметно испортилась. А дальше что? Дальше только зима.

Над дверью захлебнулся истеричным бульканьем электронный звонок.

Открыла. В дверях светился нервной улыбкой розовощёкий младший Читкин, сразу протянувший через порог букет. Совсем не торжественную Анну в домашней растянутой пижаме букет нисколько не красил, но проблема была совсем не в этом.

Лёвушка явился извиняться.

— Три дня с кровати встать не мог и всё время переживал, как вы там без меня отметили. Что мама говорила? Это она мясо мариновала. Я-то её предупреждал, что договорились рыбу ловить, а она не слушала.

Анна поставила букет в банку. Села на кровать, похлопала ладошкой рядом, приглашая присесть Льва. Вздохнула, представив, как это выглядит с точки зрения молодого человека. Как выглядит она сама в пижаме, которая могла бы прикрывать хозяйку получше.

— Нам давно надо поговорить, Лёва. Давно не знаю, с чего начать, только совсем недавно стало чуть понятнее. Давай сделаю нам чаю что ли.

Пока Анна шумела на кухне, лицо Льва красиво и, что греха таить, пикантно покрывалось розовыми пятнами.

— Мой милый друг. Если ты не поймёшь, что я сейчас говорю, это не страшно, потому что ставить своей целью управлять твоим поведением — это манипуляция и негативная карма. Я просто расскажу, что должна, чтобы ты всё понимал как есть на самом деле, а не как шепчет природа.

— А что именно тебе шепчет природа?

Анна приложила палец к губам Льва.

— Во-первых, мы по факту давно знакомы и мне с тобой комфортно. А без тебя мне неуютно. Стоп, здесь ставим точку. Во-вторых, мне пошёл 28-й, уже пора планировать конкретные вещи. Если ты не понял, я сейчас даже не о свадьбе говорю, а о ребёнке. Пелёнках, недосыпе и нехватке денег в том числе, пусть это и не самое главное в такой ситуации. И третье, самое сложное, что тебе надо понять. Я — не Юль… пардон, это в том смысле, что не такая, как ты представляешь себе девушек. Я уже не такая, как они, у меня не получится выключить в себе психолога и я не буду это перед тобой симулировать. Такие как я неспособны на любовь, которая слепо верит людям, потому что знают точно, что люди всегда обманывают, в первую очередь перед этим обманув сами себя…

Анна, пожалуй, разговаривала чуть громче, чем было нужно. Но дальше её голос пошёл вниз.

— С этой штанги уже нельзя снять блины. И я не хочу, чтобы ты даже пытался поднять её одним рывком. Ты не слабый, да и я не настолько тяжёлая. Просто… ну, вот такая сухая механика жизни. Формальная совместимость почти как у кошек с коровами.

— И ты… только сразу не уходи, пожалуйста. — Василевская закусила губу, почувствовав, что к горлу подступает чисто физиологическое предательство.

Голос… девушки? Женщины? Внутреннего ребёнка? …стал совсем слабым.

— Мне тоже… Лев, давай не ломать всё сразу. Можно же без обид, без уколов, без претензий. И ты поймёшь со временем, когда повзрослеешь, что именно так и было надо.

Анна погладила юношу по голове, как будто по-прежнему надеясь на что-то хорошее, что так уж больно всё-таки не будет.

Обняла перед самым уходом, прижавшись чуть сильнее, чем было нужно. Не разрешила себе слёз. И не стала ругать себя за их предательскую протечку. В результате даже не стала чувствовать себя лучше, но всё-таки стала чувствовать себя чуточку честнее, что наверняка обрадовало бы даже старика Радова.





1.7: Кальдерский парк


Трое подростков забрались уже довольно высоко. Достаточно для того, чтобы Адя наконец-то задала парням хороший, умный вопрос.

— Если мы идём на гребень, то как мы дальше полезем по скалам наверх?

Правка пожал плечами. Ответ был как минимум неочевиден.

Торька сложил на земле несколько камешков в фигурку или руну, сказав что-то звучащее вполне осмысленно, но совершенно непонятно.

— Адь, ты понимаешь, что ему надо? По-моему это рунический язык… точнее, так разговаривают дракониды. И книга на их языке написана. Я ни слова не могу разобрать.

— Час от часу с вами не легче. И есть страшно хочется.

— А давай Торьку съедим, всё равно от него больше никакого толку.

— Ты сам шутку придумал?

— Я на самом деле проверял, понимает ли он наши слова. Похоже, что нет.

— Я всё понимаю, — совершенно неожиданно произнёс Торька. — Я два языка знаю… человеческий устный и наш, тоже устный… Писать и читать только не умею.

Подростки ошалело уставились на мальчика как на сказочное говорящее дерево, Адя даже чуть присела. Первым с Торькой заговорил Правка. Правка вообще уже понял, что дальше-то терять нечего.

— Два вопроса. Что значит «человеческий» и что значит «наш»? И почему ты только сейчас хоть что-то сказал, да нас несколько раз чуть не поубивали уже!

— «Человеческим» называют язык человека. Ты не заметил, как выглядит человек? Которые приплыли на корабле — вот это они. А мы-то совсем другие.

Правка схватился когтистыми лапами за голову. Адя тоже была потрясена, но пока держалась спокойно. По крайней мере, её перепончатый гребень не стоял на голове дыбом как у некоторых.

— Так-так-так. Правка, тогда мы тебя съедим. Самого бесполезного, агрессивного и несмешного.

— Не надо никого есть, мы почти пришли, — свеликодушничал или просто не понял юмора Торька.

— Да-а ну-у. А куда же ты нас всех ведёшь? Может, мне туда и не надо?

Правка покачал головой.

— На острове нас найдут и прикончат. Это очевидно. Торь, а куда мы идём, в самом деле? А откуда ты второй язык знаешь? Ты вообще кто такой?

— Мы идём туда, куда показывает твоя карта. Если смотреть только на то, что отмечено ключевым синим цветом…

— Ясно, ясно. Мы должны внутрь острова попасть что ли? А почему?

— Помолчи уже, почемучка, лучше побереги силы, — встряла Адя.

— А если мне очень интересно? Прям очень-очень, у меня сегодня всех знакомых сожгли, чуть голову не отрубили а на вопросы никто не ответил.

— А у меня не сожгли?

— А тебе что, самой не интересно?

— Кажется, добрались. Вот! — Торька показал на маленькую площадку перед совсем уже вертикальной скалой.

В плоскости скалы высечено подобие дверного проёма, перегороженного гладкой каменной плитой. Правка сразу потыкал в неё когтем и решил, что плита металлическая. Сбоку от двери чуть выше, чем если бы это было максимально удобно, на кирпичике из того же материала видны кнопки, подписанные разными рунами, квадратиком в 12 штук.

Правка убедился, что кнопки нажимаются без заметных усилий, и достал карту.

— Так, я логику понял. Синий цвет. Смотрите, вот нарисовано похоже: сначала руна похожая на букву «Ж», потом… Я нажимаю? Или чего?

— Нажимай, Правк, ты же у нас попаданец, — безо всякой иронии ответила Адя.

— Торь, а ты случаем не знаешь, что там? За дверью?

Торўик задумался, не то вспоминая, не то подбирая слова. За последние полчаса он совсем перестал походить на ребёнка, тем более, на дурачка. Если бы Правка услышал, как тот разговаривает, не видя роста, то принял бы его за взрослого.

— Это довольно запутанная история, друзья… Я как будто мельком вспоминаю чью-то жизнь, но не у нас на острове, а совсем другую, бесхвостую. Представляете? И вместе с этим я как будто знаю, что за гребнем кальдеры живут, ну, как это сказать… Какие-то другие там существа. Разные. Большинство из них похожи на вот этих, — Торька ткнул в рисунок инквизитора, — а есть такие… со шлангом на морде. Или с рогами во рту. Я не знаю, как вам объяснить.

— И как это место называется?

Правка вздохнул и нажал последовательность кнопок так, как было отмечено на бумаге синими чернилами.

— Кажется, они называют это место «Парк».

Дверь отъехала в сторону, прямо внутрь скалы. Подростки вошли в крошечную комнату, внутри которой горела целая россыпь крошечных светильников. Когда Правка с замиранием сердца нажал ешё одну кнопку внутри, дверь за ними закрылась и больше никто на острове их никогда не видел.





2.7: Бесконечная игра


Галина вернулась от матери и окончательно приземлилась в компьютерное кресло, продолжать работу из дома. Работа в первую очередь была нужна для того, чтобы упорядочить посторонние мысли, которые сразу же дружно полезли в голову.

Мама заметно, сильно заметно сдала за последний год. Ужаснее этого было только понимать, что дальше всё будет меняться только быстрее и быстрее. И попытки Надежды Петровны как-то повлиять на внука очень уж напоминали своего рода неумелое «последнее прости» за всё. Компенсацию. И, отчасти, проекцию.

Анна тогда в лесу сказала точно: всю деятельность человека можно разложить на проявление и на компенсацию его психических особенностей и недостатков. Галина даже выписала мысль отдельно.

Им всем было что и скомпенсировать, и спроецировать — много чего было.

Мама не стремилась сидеть с Лёвой, пока тот был совсем маленьким. Точнее сказать, было заметно, что малыш лишний раз напоминал собой об упущенных возможностях завести второго. О том периоде, когда подрастала Галя — когда у молодого Сергея Арябьева и у Надежды Читкиной ещё оставалось достаточно сил, чтобы на эмоциях портить друг другу жизнь. Выяснять, кто больше всего неправ, а кто пусть и неправ меньше, но тоже не сахар.

Галя со вздохом поблагодарила судьбу, что у неё каким-то образом получилось прожить тот же период с Дмитрием совсем по-другому. Иронично, что к Дмитрию-то её так сильно потянуло именно потому, что рядом не хватало папы-Сергея.

Обо всём этом она недавно долго разговаривала с Надеждой Петровной. Долго — в основном потому, что мама-Рыба воспользовалась случаем рассказать дочери-Водолею всё, что в том аспекте сама знала об отношениях с точки зрения астрологии. Галя записала. И про отца-Деву, и остальную теорию с выводами. Теория была по-своему хороша: она могла без особых заморочек быстро объяснить практически что угодно.

Обо этом же она собиралась поговорить и с сыном-Львом, который на данный момент был занят обсуждением отношений с Анной-Весами со своим дедом-Стрельцом. Не об астрологии, конечно, а о позиции матери, Надежды Петровны.

* * *

Лев не рыдал, не злился, не скакал козлом под музыку «Субботнего саботажа», не крутил пальцами злые шурупы. Он не написал ни одной слезливой заметки в социальных сетях, даже не стал страдать нытьём в игре. Ему, впрочем, приснился один настолько избыточно гнусный сон, что его одного оказалось достаточно для полного закрытия темы на какое-то время.

Ему была достаточно хорошо знакома концепция подкручивания сложности, так называемый level adjustment. Будучи применённой к реальности она означала, что как только привыкнешь, начнёшь жить спокойно, как жизнь сразу становится чуток сложнее. Ты там не расслабляйся, играй.

Что вообще значит это слово — «играй»?

Рядом сидел Юрий Петрович, который то ли уже знал ответы на все вопросы, то ли просто умел их правильно формулировать. Если он и был знаком с комплексом самозванца, то давно переработал его в несокрушимое кредо дилетанта.

— Я скажу так, «играть» — это с удовольствием существовать в воображаемых обстоятельствах.

— А если я хочу играть в реальных?

— Тогда ты, получается, можешь назвать, чем реальные обстоятельства отличаются от нереальных. Да и вообще, можешь, получается, узреть истинную суть вещей.

— Честно говоря, сомневаюсь… Мне бы сначала сессию сдать без пересдач.

— Пересдачи, да… Заметь, чем дальше мы уходим от естественного порядка вещей, тем больше пытаемся контролировать свою жизнь и тем больше даём себе прав на правку ошибок.

— А чем плохи правки ошибок?

— Максимальная искренность была возможна только тогда, когда человек выходил к публике и шпарил не по написанному. Потом, исторически, цивилизация добавила ему комфорта, дала возможность переделывать, написать и исправить черновик. Теперь на компьютере возможны бесконечные редактирования…

— А какие минусы?

— Замыливание, конечно. Мы тратим личное время на повторение одного и того же, не идя вперёд, а проходя какие-то фрагменты получше. Учитывая же, что не существует никакого «лучше» или «хуже»… Помнишь, как твоя подруга говорила — «главное то, что интереснее».

— Вообще мы тогда про книжки говорили.

— Слушай, но ведь это же вообще не важно. Есть такая красивая фраза: лампочки, которые ты видишь в виртуальных играх, работают на реальном электричестве. То же самое получается с кармой, с самим проживанием человеческого времени.

В дверях появилась Галина, которой тоже стало интересно.

— Всегда была уверена, что рано или поздно ты либо будешь с серьёзным видом пересказывать нам «Матрицу», либо признаешь существование тайного мирового правительства рептилоидов. Без какой-либо практической цели, просто чтобы подкалывать молодёжь.

— Чтобы играть хорошо, надо не только хорошо кушать, но и хорошо верить. Называется одним словом, «от души».

— А я вообще считаю, что у любого мема есть какой-то рациональный источник, даже если он выглядит как глупости. Не бывает дыма без огня! — возразил Лев.

— И какое же рациональное зерно видит в этой теории мой сын?

— Очевидно же, что у человека есть подсознательное ощущение о существовании какой-то внешней реальности, недоступной его сознанию в данное время. «Идея Бога».

— Ох, Лёва. Запомни: есть два слова, которые замусолены так, что уже потеряли свой смысл, их каждый понимает по-своему. Употребляй их только при крайней необходимости. «Бог» и «любовь». Если тебе важен смысл, лучше подбери синоним, иначе окажется, что при словах «красивый цвет» каждый представит себе свой.

— Мам, ты только не заставляй меня хотя бы придумывать определение слову «любовь».

— А я полностью согласен, что догадки о некоем внешнем авторстве нашей жизни довольно-таки архетипичны. И я бы даже сказал, что это довольно банальная мысль, если не начинать потом спорить, какой бог самый правильный. И если ты не развернул эту мысль до интересного продолжения, то цена всей твоей оригинальности — копейка.

— Юрий Петрович, надо полагать, развернул? — подмигнула Галина.

— А ты не против, если я сейчас так разверну, что заманю твоего сына в еретическую секту?

Лёва и Галина хихикнули: Лев уже давно успел организовать в игре Галины собственную секту левоправства, а дед и не знает.

— Давай, давно уже пора.

— Короче, есть такая теория, что архетипичная байка про ЗОГ и лёгкость подсознательного отождествления с собой так называемой «дуги героя» связаны через одно место.

— В смысле, через «одно место»?..

— Нет, буквально, связаны одним и тем же обстоятельством. Тем же самым, что породило «идею Бога», которая, напомню, заключается в том, что у человека по умолчанию есть ощущение, что он управляется сценарием какой-то высшей силы, возможно, рептилоидной природы.

Галина отметила в уме, что в их 3D-Камарском Парке обязательно должно найтись место для каких-нибудь рептилоидов. А сам он потом в честь Радова переименуется в Парк Юрского Периода!

— Так вот. Представь, Лёва, что человек делает игру про каких-нибудь зверей. Что у него получится? Мы уже много раз видели, что у него начнут получаться фурри — то есть в той или иной степени человекоподобные зверушки. Иначе говоря, их звериная основа обретает черты автора. То же самое должно работать наоборот: если наш мир в каком-то смысле представляет собой подобие воображаемых обстоятельств для существа, которое захотело поиграть в обезьяну, то оно эту обезьяну дополнит чертами себя. Так?

— Ага, то есть нам просто надо сравнить, чем мы отличаемся от обезьяны? Абсолютно логично звучит, кстати! — Лев принялся загибать пальцы, — Нет волос на теле. Ходит по земле, а не прыгает по деревьям. Передние лапы из-за этого короче задних.

— Да-да, всё верно. А теперь добавь к этому портрету ещё сухое изложение архетипичной схемы путешествия героя. Если совсем просто, то герой должен сначала как-то обрести полноценность, а потом вернуться к своим.

— Ловко ты ужал двенадцатичастную структуру, но, в общем, так и есть. А что дальше?

— Дальше остаётся один вывод, и давайте же его сделаем. Что мы сейчас вычислили: что автор-сценарист всех окружающих, так сказать, игровых обстоятельств — существо, больше всего похожее на рептилию-теропода. На такого коротколапого ящера, который сначала отложит яйца, а потом кто из них вылупляется, тот совершает путешествие героя из скорлупы на свою настоящую родину. Виртуальное путешествие-аттракцион с его точки зрения и абсолютно реальное для каждого живущего человека.

Юрий довольно хлопнул в ладоши каким-то залихватски-цирковым театральным жестом. Мать с сыном переглянулись, плохо пряча довольные улыбки.





1.8: Кредо инквизитора


Командор-ликвидатор Папальенде Варфоломеич Буайесский с закрытыми глазами сидел на коврике, привычно сложив руки в затейливую мудру: большой палец просунут фигой между безымянным и средним, а указательный с мизинцем — как усики любопытной улитки — выпрямлены в стороны примерно под сорокаградусным углом. Лысую голову мужчины украшали давнишние шрамы, переплетающиеся со служебной татуировкой. Он дышал глубоко и очень ритмично, мысленно устремившись умом в гулкую, пульсирующую неподвижным бульканьем тьму, пытаясь представить собственное рождение наоборот. Представить такое практически невозможно, но сама попытка каким-то образом тонко настраивала сознание командора на нужную волну. И тот получал желаемые инструкции от силы, служению которой он отдал большую часть жизни. Это даже ощущалось довольно-таки приятно.

Совесть Папальенде была чиста: он честно сделал свою часть работы, не боясь испачкать холёных рук в изысканных перчатках из кожи редкого ультрамаринового дюгоня. По команде «сверху» он точно в срок прибыл на объект «H18». Лично потребовал у самой важной курицы буканьерского притона выдать источник аномальной сигнатуры для последующей ликвидации. Когда так называемый Карабаццо ушёл в полный отказ, лично отправил точку в петлю респауна в полном соответствии со своими должностными инструкциями.

Ждём на месте, фиксируем перезапуск, объекта, уходим. Но нет же — если что-то может пойти не так, это обязательно пойдёт не так.

Аномальные сигнатуры — они ведь на то и аномальные, чтобы доставлять проблемы одим своим существованием. Каким-то образом курица сбежала из курятника и почти весь следующий день, не говоря уж о всей следующей ночи, отряд ликвидаторов заглядывал под каждый кустик и в каждую норку, прочёсывая полигон. Хотя, какой это полигон, когда на самом деле — круг, почти идеальный. Вроде бы даже нашли, локализовали. И опять — начинай сначала.

А сейчас инструкция достаточно чётко требует: забыть и отпустить.

Папальенде в очередной раз провёл тщательное сканирование и с облегчением удостоверился, что искомая сигнатура в открытой зоне и внешнем периметре полигона больше не обнаруживается.

Быть может, пацан просто пустил пузыри неудачно сбежав из-под стражи, сломал себе шею по дороге или его прикончили свои же зубастые товарищи-тероподы. Это уже не его, Папальендова, забота. Осталось чуть подождать, убедиться, что объект перезапущен — и можно отправляться восвояси.

Лишь одно не понятно, что на этот раз за аномалия попалась им в работу.

Initial_character_template: string invalid; hash value out of range; source unknown.

Как может неправильно определиться исходная, корневая шаблонировка? А что тогда будет в следующий раз, появится ящерица максимально допустимого размера? Ящерица небинарного пола? Ящерица-ликвидатор? Кто из специалистов его профиля сможет заняться проблемой небинарной ящерицы-ликвидатора максимально допустимого размера?

Впрочем, всё это станет его непосредственной заботой только тогда, когда он получит конкретные инструкции «сверху». Если вообще получит.

Пустое любопытство никогда не было определяющей чертой характера командора-ликвидатора Папальенде Варфоломеевича Буайесского.





2.8: От дяди Юры к дяде Франни


Концепция ящера в тот октябрьский вечер показала взрывной рост, увеличив число своих адептов втрое. Лев сходу успел добавить к ней мантру «читеры не попадают в рай» и вообще серьёзно загорелся темой. Галина фоновым процессом уже подшивала ящерицу к своим слонимам, параллельно продолжая разговор.

— Юр, ты хоть на капельку серьёзно относишься к своей теории рептильного демиурга? Лёва, по-моему, не до конца понял, в чём именно там заключается шутка.

— Сделай милость, Гуля, пойми одну простую вещь. Даже простое облако с одной точки зрения может быть похоже на утку, с другой — похоже на кролика, можно считать его улетевшим на высоту холодным потом матери-земли, а можно описывать формулой высоты конденсации воздушной влаги с какой угодно точностью после запятой. Сама структура водяной взвеси от этого ни на каплю не поменяется. Так что, по большому счёту, здесь важно только то, чтобы Лёва не сделал каких-нибудь излишне радикальных выводов. Пусть хоть девочек соблазняет этими ящерками, я не против.

I am the Lizard King. Retire now to your tents and to your dreams.

— Не представляю, Петрович, что было бы, переправь ты хотя бы 10% своего креатива в литературу. Просто не представляю. Но я бы с удовольствием почитала. Говорю это как человек, не чуждый писательских амбиций.

Юрий Петрович переспросил: — А почему ты думаешь, что я не переправил? Просто я публиковался из-под псевдонима, да и мало кому это оказалось интересным, к сожалению. В итоге получил только довольно болезненный удар… хотя, конечно, гораздо точнее сказать «укол» в самооценку.

— Да… так получается, что у тебя может быть замечательно тонкий слух, но в мире ценится только громкий голос.

— Можно, конечно, много ещё говорить на эту тему. Рано или поздно приходишь к простой формуле. Примитивная культура — для привлечения самок. Более развитая — для мужчин, которых интересует, как привлекать самок экономно, не тратя последних сил. А современная — это уже чистая монетизация такого интереса. Но это даже как-то банально.

— Где можно почитать-то, пока мы не заговорились?

— Да, конечно. Только сначала небольшое предисловие, если позволите.

* * *

Радов, видимо, опять давно ни с кем не разговаривал. Или это уже проявлялось его возрастное.

Что такое возраст? Юность — как игра блиц на трёх досках, старость — как балкон, заставленный заботами, проблемами, выводами и никому не нужными мыслями.

Золотая юность. Прекрасное время, когда тебя больше всего волновало, которая из одногруппниц на какой доске всё-таки подставит тебе свою беззащитную королеву. Литература как инструмент тогда была осознанным сновидением, в котором ты можешь получить любую из них.

А потом, как уже говорилось, инструмент привлечения королевских самочек меняется на инструкции по их привлечению, и, далее, на инструмент монетизации упомянутых вещей. Во что тогда превращается литература?

Баг, хак или, может быть, фишка основного алгоритма нашей поведенческой деятельности — это стремиться получать только то, что приятно. Чтобы его преодолеть, приходится сознательно стремиться не пропускать неприятные эмоции, не вытеснять плохие мысли, переосмысливать боль. Но обезьяна с чертами ящера плохо приспособлена к долговременному стрессу и боли с анатомической точки зрения.

Вот именно об этом в первую очередь написана эта пьеса. Возможно, что и не только об этом. У каждого читателя есть право сделать собственные выводы, в том числе и право попробовать проявить себя через уникальность и нетривиальность прочтения общих для всех нас комбинаций красивых кириллических слов.

Впрочем, по самому большому счёту, я просто хочу сыграть с вами ещё в одну игру. Головоломку, вроде jigsaw.

* * *

Дядя Франни

Камерная мини-пьеса для пятерых актёров.


Действующие лица:

Илларион Евстигнеевич Серебец: не настолько солидный служащий, каким желал бы казаться, возрастом уже за 50.

Юлия Кирилловна: дамочка не более 30, вторая жена И.Е.

Софья Илларионовна, «Софи»: проблемный подросток-эмансипе с ярко-жёлтыми волосами, дочь И.Е.

«Франни» Серебец: порочный мужчина от 30 до 40, брат И.Е.

Филипп Леопольдович Торвейг: доктор в чёрном пенсне, преображающийся по ходу действия.

Савва Игнатьевич: случайный мужчина.

Действие происходит в доме-усадьбе Серебца, которая на сцене представлена обеденной залой, спальней и ступеньками на второй этаж; наверху обозначена межкомнатная дверь.

«Le ridicule n'a jamais tu; personne».
Смешные нелепости ещё ни разу не убивали.



3.1: День первый

Русская двухэтажная усадьба начала XIX века. Конец сентября. Несмотря на общий последовательно провинциальный антураж того времени, её обеденная комната освещена электричеством. За столом двое заканчивают ужинать. Софи со скучающим видом молча доливает из бутылки в кружку из-под компота, стоящую по правую руку раскрасневшегося лицом Иллариона Евстигнеевича, тот одобрительно кивает.

ИЛЛАРИОН (с некоторой развязной гордостью). Да, да, конечно; я люблю выпить вина и почувствовать себя пьяным. И я очень даже могу теперь себе такое позволить. В новом доме мы все можем позволить себе немного больше, чем раньше, дорогая. Ты, конечно же, меня сейчас осуждаешь, потому что с твоей стороны это выглядит как блажь, легкомыслие и потакание низменным страстям человеческим. Да, к тому же здесь довольно-таки душно. Но имеются и ещё кое-какие факторы, которые не дурно было бы учесть, так сказать, принять в рассмотрение…

Со спины Иллариона появляется Юлия, снимая изящный серый шарфик.

ИЛЛАРИОН. Некоторые вещи с возрастом становится уже невозможно не замечать. Вот, скажем, ношу я на службу шинель — и меня со всех сторон видят как одну только грубую шинель с литыми гербовыми пуговицами. Как чин. Функцию. Прихожу домой — и меняю шинель на, допустим, халат… халатную функцию. А между тем настоящего меня, личность светлую, сложной душевной организации, человека многослойного и можно даже прямо сказать — многомерного, как не было видно, так и нет. А ведь мне тоже было те самые тридцать два. И даже когда-то было шестнадцать. И птица пела, и берёзы… (шевелит в воздухе пальцами) …короче говоря, тоскливо и грустно на душе, девочки. Одними виноверитасами и спасаюсь; если не получится сбежать на волю из проклятой шинели, то хотя бы получится на минуту о ней забыть.

ЮЛИЯ. Я проводила гостей. Дорогой, как твоя рука? Зачем ты снял повязку? Это что на рубашке, кровь?

ИЛЛАРИОН. Нет, здесь просто крапнуло мимо кагором, да и сама царапина — сущий пустяк. Я, к слову говоря, так и не разобрался, как работает та дурацкая механическая коробчёнка; если решу её оставить, то из одних только сентиментальных соображений. В память о причудах брата.

ЮЛИЯ. Ты до сих пор нечасто о нём вспоминал. Я думала, вы в ссоре.

ИЛЛАРИОН (на секунду задумавшись, подбирая слова). Видишь ли какое дело, ненаглядная душечка моя. У каждого следствия имеются свои причины. Вот и в данном случае, так сказать, такое положение дел сложилось не беса… небезосновательно. Чем меньше подробностей ты о нём знаешь, тем проще будет думать хорошо. Или думать никак.

ЮЛИЯ (пожимая плечами). Думать никак. Вот истинное лицо семейной жизни.

СОФИ (чуть слышно). Думать никак. Всегда же только об этом и мечтала.

ИЛЛАРИОН (бормочет, говоря сам с собой). Между мужчиной и женщиной всегда будет либо эдакая недосказанность, либо таковое… недопонимание. Раньше говорили ещё про какую-то любовь, но всегда оказывается, что это либо одно, либо другое, либо поднялась температура.

Юлия проходит дальше, поднимаясь по лестнице наверх.

Сценический свет уходит со стола, следуя за ней.

Юлия с горечью в голосе разговаривает с закрытой дверью комнаты на 2-м этаже

ЮЛИЯ. Ты всегда говорил, что семья во браке для таких как я может быть построена только на фундаменте взаимной лжи. (Пробует повернуть ручку). Эта дверь раньше никогда не запиралась. Даже в самые вульгарные моменты — зачем, от кого? Мы жили как у Бога на ладони, моё неприкрытое тело в каком угодно ракурсе видели тысячи людей. Мою душу видел только ты один.

ЮЛИЯ. Я долго потом сожалела о нашем знакомстве. Несколько лет сочиняла, собирала новую жизнь с чистого листа. Ложь, обязательная, совершенно необходимая ложь. Но почему сейчас я вспоминаю тебя как лучшее, что было? Даже зная, что не было настоящей любви? Даже помня каждый твой плевок в моё раскрытое именно перед тобой юное трепещущее естество?

Руки Юлии как будто аккуратно трогают что-то прямо в воздухе.

ЮЛИЯ. Где же, чёрт побери, он держит ключ от двери…

Сценический свет оставляет на минуту Юлию и возвращается к столу, где пьяный мужчина объясняет что-то своему вымышленному собеседнику.

ИЛЛАРИОН. Ни в коем случае Юлия Кирилловна не должна узнать, во что превратил этот дом мой непутёвый братец до того, как пропал без вести. Здесь же был настоящий вертеп греха и порока. Содом. Гоморра. Амстердам! А Юлия… она попросту не сможет постоянно находиться под той же крышей, где многие годы цвели все возможные коварные соблазны страстной и слабой плоти. Дышать воздухом порока. Она не должна… она не сможет… Прекрасный цветок её чувства увянет от необходимости не замечать правду, вместо того, чтобы преисполниться благодарности и обласкать того самого достойного мужчину, у которого… кто поставил целью своей жизни единственное… (Бормочет всё менее членораздельно, пока не засыпает прямо за столом, опрокинув кружку).

Сцена возвращается к равномерному освещению.

Мы видим, как на лестнице наверх по-прежнему сидит грустная Юлия, закрыв руками лицо. Софи начинает убирать посуду со стола, иногда что-то кладя с тарелок в рот.

СОФИ. Мой бедный наивный папа. Ты слишком много работаешь, слишком много планируешь как побольше своего отдать людям, которые этого не заслуживают. Ничем. У которых недобрые глаза, плотоядные губы и под шарфиком прячется злобный бес разрушения. Когда я подрасту, то непременно попробую вывести всех на чистую воду. Обещаю: я обязательно постараюсь; даже если вообще ничего не смогу сделать. Даже если закончатся последние таблетки.

Со скатерти капает пролитое Илларионом Евстигнеевичем густое красное вино.

Софи наклоняется вытереть небольшую лужицу под столом и поднимает оттуда какую-то непонятную механическую шкатулку или коробочку. Оставив уборку, подросток уходит, с интересом крутя в руках находку.

Свет гаснет.



3.2: День второй

Сценический свет пару минут показывает только верх лестницы перед закрытой дверью, где стоит Юлия Кирилловна в красивом облегающем платье. Рядом с ней карикатурно неловко мнётся розовощёкий мужчина лет 40-45 с щегольскими пшеничными усами, в костюме неглаженном и некрасивом.

ЮЛИЯ (наклоняясь так, чтобы обозначить и подчеркнуть свои эффектные формы как усатому мужчине рядом, так и зрителям). Никак не открывается; мне кажется, замок окончательно сломался. Но это ведь не такая серьёзная проблема для нас, правда же..?

Свет меркнет, слышен лязг. Дверь открывается и силуэты мужчины и женщины проходят сквозь неё внутрь комнаты. Через несколько секунд в темноте виден только дверной проём, изнутри которого светит тревожным красным. Дверь резко захлопывается; в тот же момент включается основной свет. У закрытой двери уже никого нет.

Сцена показывает спальню усадьбы. В кровати лежит бледная Софи, рядом с ней отец; в руках Софи держит найденную ранее механическую шкатулку в форме кубика.

ИЛЛАРИОН. Откуда у тебя этот предмет? Давай я уберу его к оставшимся от… к ненужным сейчас вещам, разному хламу, от которого ещё не до конца успели очистить дом.

СОФИ (прячет куб под одеяло). Нет. Он забавно тикает, токает и показывает человеку разные вещи.

ИЛЛАРИОН. Как музыкальная шкатулка?

СОФИ. Нет, папа. Отталкивающие, отвратительные вещи, которых не может быть на свете, про которые я очень боюсь даже просто говорить вслух; никому, даже тебе.

ИЛЛАРИОН (берёт дочь за руку). Ты должна рассказать, что видела, прямо сейчас. Это абсолютно безопасно. Родителям всегда необходимо узнать, услышать всю правду и только правду.

СОФИ (сначала через силу, но с каждым словом всё более возбуждаясь). Я видела… Там был наш доктор, Филипп Леопольдович, в очень странном наряде, он как будто играл рукой на контрабасе, вот так, вот так; но вместо струн у того были натянуты голые нервы, жилы и требуха. Во все стороны брызгала кровь, такие капельки, алые точечки везде, и потом что-то ещё более склизкое и мерзкое. А ещё там был ярко-красный человек, совсем голый, без кожи, и он был немного похож на тебя, папа… И Юлия, как она приводит других мужчин, я сама видела. И потом у них, потом начинается самое страшное — протыкание, вонзание и всенощное прободение!

ИЛЛАРИОН (ищет слова в сильном замешательстве). Ты же понимаешь, наверное, что нам тогда следует как можно скорее снова увидеться с доктором, чтобы он смог подобрать корректирующие микстуры. Капли. Хорошие, не горькие капли.

СОФИ. Ты совсем не понимаешь меня, папочка. Неблагополучно тут, в этом доме. Шкатулка не пугает просто так, она показывает правду: что здесь тебе — и, быть может, не одному только тебе — грозит опасность. Это же не наш старый родной пригородный дом. Ты не думаешь, что, может быть, нам просто стоило бы переехать, вернуться обратно? Туда..?

ИЛЛАРИОН. Это так же неразумно, как будто сейчас говорит сама твоя душевная болезнь, дорогая моя. Рассуди, как бы мы смогли сейчас ютиться в той старой крошечной квартире, где даже вдвоём уже заметно тесно? Куда бы девали все свои вещи, платья, наряды, шарфики? Глупости же, ну, решительно глупости.

СОФИ (тихо). Мы жили там втроём с мамой и нам было хорошо. Мы много разговаривали, вместе гуляли по саду.

ИЛЛАРИОН. Ты, Сонюшка, была тогда мала и неразумна, чтобы всё понимать правильно.

ИЛЛАРИОН (встаёт и произносит раздражённо, в сторону зрителя). Не только болезнь виновата. Кажется, я понимаю — дело ещё и в возрасте. Это такой страшный, трудный возраст, когда хочется перечить родителям, делать всё сознательно наперекор их словам, бунтовать против всех порядков и устоев. Опровергать очевидное. Называть белое — чёрным. Отвергать любовь, представляете? Отвергать любовь только потому, что кажется, что ты достойна большего. Более красивого, сильного, моложавого. (Пауза). И, что самое странное, это всё проходит автоматически, проходит само со временем; как будто бы время не только убивает нас, но ещё иногда и лечит.

ИЛЛАРИОН (садится обратно на кровать и ласково уговаривает Софи). Время лечит, зайчонок. Сама увидишь. Обещаю, что рано или поздно всё у нас снова наладится.

Илларион Евстигнеевич наклоняется и целует девушку в лоб. Софи обнимает отца, как будто не отпуская. Он аккуратно снимает с себя её руки и уходит. Девушка достаёт из-под одеяла кубическую головоломку, которая подобно старым часам начинает тикать и токать. Она продолжает звучать даже когда свет плавно гаснет, на последнюю пару секунд становясь зловеще-багряным.

Вместе с перемещением Иллариона действие переносится в другую часть сцены.

Юлия Кирилловна и Илларион Евстигнеевич сидят за длинным обеденным столом напротив друг друга, в профиль к зрителю. Между ними около двух метров, отчего они немного напоминают старинную деревянную игрушку «мужик и медведь». Это подчёркивают их позы: когда женщина наклоняется вперёд, мужчина выпрямляется и наоборот. Илларион сидит спиной к центру, в ближайшем к спальне дочери месте за столом, недалеко от лестницы наверх.

На лице Юлии кровавые брызги, но их никто не замечает или делает такой вид.

Тиканье из предыдущей сцены становится всё тише; в данный момент оно соответствует тиканью «ходиков» на стене обеденной комнаты, которые показывают 4:40.

ИЛЛАРИОН. Герр профессор изволил выразить желание, чтобы сегодня все мы всей семьёй собрались здесь в районе восьми часов пополудни. Ты ведь не против, душа моя, тоже поучаствовать в таинстве общей терапии? В качестве моей жены и полноправной хозяйки нашего уютного домовладения, разумеется.

ЮЛИЯ (растерянно). Ты хочешь сказать, что у нас уже появились настолько тяжёлые проблемы? Как-то слишком быстро всё случилось, после свадьбы не прошло и недели. Но я же тебя предупреждала, что… кое-какие вещи…

ИЛЛАРИОН. Прости, русалка моя, это я должен был заранее поставить тебя в известность. Но наш роман, приятные хлопоты, переезд… Видишь ли, у моей дочери последнее время обозначилось небольшое нервное расстройство — пустяк, если разобраться — но оно сопровождается небольшими, мелкими такими видениями, сиречь галлюцинациями… Софи ведь сейчас под наблюдением профессора, Филиппа Леопольдовича. Ему нужна наша с тобой помощь.

ЮЛИЯ (прищурившись, говорит со злостью, резким сухим неприятным голосом). Надеюсь, хотя бы на этот раз обойдётся без постельных инструкций, нелепых советов, как мне завести ребёнка и прочих тому подобных намёков за гранью приличий.

Дверь наверху лестницы беззвучно отворяется. Изнутри её льётся свет, который заливает красным всё действие на сцене. Юлия беспокойно оглядывается на дверь, встаёт со своего места, сначала обнимает себя руками, потом протягивает их в непонятном жесте куда-то в сторону; в общем, ведёт себя заметно беспокойно и нервозно в отличие от своего мужа.

ИЛЛАРИОН (смотрит сквозь стекло стакана для вина, думая о своём). Кажется, начинается гроза. Или просто уже стали такие короткие дни?..

Свет резко гаснет, дверь захлопывается практически со звуком выстрела.




3.3: Тот же день, позднее

Тревожный красный свет показывает предыдущую сцену, но в обеденной комнате всё немного поменялось. Сдвинулась мебель, посуда. Стрелки ходиков остановились в положении 4:44. Вместо гирь на цепях под ними можно заметить тяжёлые мясницкие крюки.

За столом лицом к зрителю в модной шапочке с буквами MF сидит Илларион, сзади его очень чувственно обнимает Юлия, правый рукав платья Юлии отсутствует. Они разговаривают; спустя некоторое время в комнату входит Софи, которая что-то прячет в руках.

ИЛЛАРИОН (голос которого заметно изменился, став резче, суше и увереннее как будто продолжает разговор) …Меня чертовски бесит модное книжное выражение «острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью». Какая же это высокопарная чушь; некоторые просто не могут представить, как именно остроту стыда возможно помножить на мучения плоти, чтобы получить… неописуемое. Это знают наши слёзы, они-то не видят никакой разницы между страданием и наслаждением.

ЮЛИЯ (голос которой сильно изменился с последней сцены в глубокую, чувственую сторону). Любимый, мы подарим друг другу много приятных слёз. Мы прочувствуем всё. Вместе, одновременно.

ИЛЛАРИОН. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Чувствовать всё одновременно — как стоять с содранной кожей под кислотным дождём. Это настоящий ад, а не его наивная метафора; вот про что нам так ничего и не объяснили ни в одной церкви. А я был вхож во многие из них, вхож во многие двери. Какие только люди бесстыдно не пожирали глазами наши тела, а я сквозь расширенные от вожделения зрачки видел изнанку их пропащей души, одной на них всех. Как же мало было им надобно для высшей кульминации сладострастья…

ЮЛИЯ. Милый… теперь у нас всё будет по прежнему, правда? Всё как тогда?

ИЛЛАРИОН (Погрузившись в собственные мысли). Я успел познать многие вещи. Пережил такие чудовищные конструкции ощущений, для которых у нас ещё не придумано слов. Там умеют открывать новые чувства и эмоции, которых не знает обычный человек. Женщина может представить себе эту боль, она похожа на рождение нового существа, только наоборот — твоё тело принимает в себя огромный, раздвигающий кости в разные стороны чувственный опыт, сверхконцентрированный информационный сгусток…

Пауза.

ИЛЛАРИОН (с интересом разглядывая появившуюся Софи). А вот и моя прелестная девочка. Подойди, поскорее обними папочку.

СОФИ (подходит ближе, спрашивает Юлию). Чем вы занимаетесь, почему у тебя разорвано платье? Ты в таком виде собралась встречать доктора Торвейга?

Услышав фамилию, мужчина заметно дёргается, как будто это что-то крайне неприятное.

ИЛЛАРИОН (кладёт палец на губы Софи, другой рукой обнимая её за талию и притягивая ближе). Давай не будем сейчас о плохом. Лучше расскажи, как ты живёшь последнее время… У тебя уже есть поклонники, ухажёры, быть может, свой молодой человек?

ЮЛИЯ (стараясь вернуть внимание мужчины, заигрывает с ним жестами). Оставь ребёнка в покое, дорогой, у неё сейчас и без того не самое простое время в жизни.

СОФИ (вывернувшись из рук мужчины, которые едва не пересекли границы приличий). Пусти! Я вообще не понимаю, что происходит. Чем здесь так отвратительно пахнет? Как на мясном рынке, где грязь, мухи и навозные лужи. И оба вы пьяные что ли?

Мужчина беззлобно, с каким-то удовольствием отточенным движением даёт девушке звонкую пощёчину. Юлия вздрагивает.

ИЛЛАРИОН (со всё более торжественным выражением). Ты как себя ведёшь в присутствии отца, мелкая дрянь? Разбаловались вы здесь все, как я погляжу, разнуздались. Дом потерял хозяина. Но я это поправлю быстрой и уверенной в себе твёрдой рукой. Вот этой. (Показывает кулак, которым делает непристойный жест).

СОФИ (отступает, закрыв рукой щёку). Я пришла сказать, что разгадала головоломку.

ИЛЛАРИОН (нарочито скучающим голосом). Что за чушь ты несёшь, зачем..?

Рука мужчины похлопывает стоящую с ним Юлию по заду, он даже не смотрит в сторону Софи. Девушка достаёт из-за спины кубическую шкатулку.

СОФИ. Я знаю, что ты не мой отец. Головоломка показала мне всю правду. Ты — отвратительный злобный демон, отродье преисподней, порнограф, извращенец.

Мужчина театрально кривляется лицом, слушая, как его называет девушка.

Софи поворачивает грань коробки.

Свет меняется на мигающий, полностью красный цвет кровавого безумия. Ступени лестницы на второй этаж разъезжаются в стороны, подобно вертикальному разрезу в плоти самого здания. Открывается проход куда-то вглубь, оттуда появляется высокая фигура в чёрном; в момент очередного «моргания» света она уже стоит в центре сцены.

Фигура напоминает лысого, шрамированного инквизитора, ряса которого изготовлена из прочной чёрной кожи и, похоже, приторочена прямо к телу. В разрезах видны стежки, швы, открытые раны. На его поясе висят металлические инструменты и приспособления. Вместо распятия на шее качается крюк для мяса. Он разговаривает низким, грудным, оказывающим гипнотическое воздействие регистром голоса с лёгким немецким акцентом.

ТОРВЕЙГ (прочитав буквы на шапочке): Бедный, бедный Meister Франни, ты плачешь..? Ты не рад увидеть меня снова?

Юлия в испуге закрывает руками лицо, но продолжает смотреть широко раскрытыми глазами на разворачивающиеся события. Софи тоже завороженно наблюдает, отступая ещё дальше назад, в «спальную» часть сцены.

ИЛЛАРИОН / ФРАННИ (визгливо). Я не вызывал тебя, Торвейг. У тебя нет надо мной никакой власти! Убирайся обратно в ту мокрую грязную щель, из которой ты так невовремя выполз.

Торвейг делает властное движение рукой. Свет последний раз моргает, раздаётся лязг железа. Мы видим, что со всех сторон к Иллариону/Франни тянутся цепи, которые глубоко воткнулись в его тело, вонзив под кожу стальные крюки.

ИЛЛАРИОН / ФРАННИ. О, как хорошо знаком мне ядовитый поцелуй твоей ловчей цепи, Торвейг. Прощайте, сладкие девочки. Мы ещё когда-нибудь обязательно увидимся на противоположной стороне... И когда я снова увижу ваши перекошенные рожи, сам Иисус заплачет кровавыми слезами.

Торвейг дирижирует движением руки: цепи разрывают Иллариона и на сцене остаётся стоять голое, освежёванное красное тело его брата Франни. Он успевает произнести последнюю фразу и падает пропадая за обеденным столом.

ФРАННИ (хрипя). Сладкое, сладкое…

Пауза. Юлия наклонилась к телу Франни; когда она снова встала, на её лице кровь от ужасного последнего поцелуя.

ЮЛИЯ (экзальтированно бросается к ногам Торвейга, страстно обнимает, целует их). Я не хочу, не могу больше оставаться одна в этом доме. Возьми меня, забери, приведи меня к нему, Торвейг! (Сквозь слёзы). Я хочу быть с ним, пусть это будет не в радости, но пусть это будет по-настоящему. Торвейг, чудовище, ты же сам этого хочешь.

ТОРВЕЙГ (поворачиваясь к Софи). Невинное дитя, а как ты (выделив голосом обращение) полагаешь будет лучше поступить с этой несчастной, преданной всеми пустопорожней женщиной?

Софи молча открывает и закрывает рот. Её пальцы конвульсивно сжимаются, разжимаются, щёлкают суставами. Не выдержав напряжения, девушка кидает в Торвейга шкатулку-головоломку и убегает из комнаты. Коробочка откатывается к краю сцены.

Торвейг поднимает лицо Юлии и долго смотрит ей в глаза, то ли вытирая, то ли размазывая своей рукой по нему кровь, слёзы и грязь. Юлия плачет, но не мигая смотрит ему в глаза, как вошедший в транс кролик перед удавом.

Лежащие на полу цепи шевелятся и позвякивают, будто живые. Свет медленно гаснет, на несколько секунд оставив видимой только лежащую на краю сцены жуткую металлическую коробочку, симметрично покрытую буквами и щелями для трансфигурации.




3.4: День третий

Через несколько томительных минут сцена вновь освещается холодно, ослепительно ярко. Зритель видит тех же персонажей, но претерпевших радикальную внешнюю трансформацию.

Бледная, коротко стриженая Софи с закрытыми глазами лежит в кровати, похожей на больничную койку в индивидуальной палате госпиталя. К её плечу подключена капельница. Юлия Кирилловна в больничном халатике с чужого плеча, накинутом поверх строгого, красивого костюма, стоит рядом. Она выглядит аккуратно и гораздо более представительно, нежели во всех предыдущих сценах. Торвейг возвышается между Юлией и Софи, одетый в такой же голубовато-белый халат и стерильную медицинскую шапочку. Вместо крюка на груди у него поблескивает сталью трубок самый обыкновенный и стереотипный стетоскоп.

На стене палаты висит плакат нервной системы человека, удивительно похожий на только что бывшего на сцене дядю Франни, лишённого кожных покровов.

ТОРВЕЙГ (продолжает разговор, говоря всё ещё достаточно низким, но совсем не таким трубным, завораживающим речитативом, как ранее). В итоге нам пришлось прибегнуть к современным сильным седативам, чтобы с их помощью нейтрализовать эффект состояния хронической гиперактивности области миндалевидного тела, истощения префронтальной коры… Иными словами, я имею в виду, что вся нервная система девочки находится в постоянном стрессе, она физически не справляется с перегрузкой от потока впечатлений. Знаете, наша психика имеет какие-то глубоко встроенные механизмы защиты от перегрузки. Если ей больно, то она может расщепиться, изолировав свою часть за своего рода защитный барьер, может создать упрощённую модель мира, не совсем адекватную реальности, а то и просто отключить себе какой-нибудь канал восприятия. Представляете? Ложная слепота — чтобы не было больно смотреть. Точнее сказать, не было больно видеть.

ЮЛИЯ (замечает, что под одеялом Софи что-то тихо шевелится внизу живота). Она в таком возрасте, когда все девушки… понимаете?

ТОРВЕЙГ. Да, стресс накапливается на всех уровнях, начиная от самой тривиальной неудовлетворённости сексуальных потребностей и заканчивая… не буду повторять, Вы адекватная женщина и сами прекрасно понимаете всю сложность жизненной ситуации вашей падчерицы.

ЮЛИЯ (старательно скрывая тревогу). Как Вы считаете, насколько реально Софи получиться вернуться к полноценной жизни? Что ещё можно сделать?

ТОРВЕЙГ. Разрешите, отвечу так. Вы же, Юлия Кирилловна, писатель. Стало быть, привыкли сами снимать слоями романтические и культурные клише, добираясь до нервной, живой, часто некрасивой, но настоящей ткани жизни. В этом смысле немного жаль, что Софи биологически не Ваша дочь. Подождите, я поясню свою мысль.

Доктор протирает чёрное пенсне.

ТОРВЕЙГ. Девочке сейчас критически важно найти способ не убегать от боли, чтобы сформировать до конца здоровый психический механизм переработки стимула в действие. И я имею в виду, что ей оказалось бы очень кстати унаследовать Вашу природную способность смотреть на реальность, не скрытую под розовыми очками. Понимаете?

Доктор показывает на упаковку от препаратов, лежащую рядом с капельницей.

ТОРВЕЙГ. Седативы способны временно купировать болезненное состояние, но не способны научить психику справляться самостоятельно. Если убирать стимулирующие воздействия медикаментозно, рано или поздно мы её просто полностью атрофируем, изуродовав человека ещё больше. Понимаете, с каждой новой концепцией, новой итерацией, если можно так сказать, наука находит всё более глубокий уровень, на котором могла бы блокировать, превращать боль в что-то терпимое. Но на самом деле мы изобретаем просто всё более изощрённый химический костыль для того органа, который ещё жив. Мы как дантисты, уже не просто «рвём зубы», но и «делаем пломбы». Но всё-таки получается замещение живого неживым, как ни крути.

ЮЛИЯ. Когда зуб невыносимо сильно болит, надо же с этим хоть что-нибудь делать.

ТОРВЕЙГ (задумчиво). Сначала невыносимо болит, когда он прорезается… Разумеется, здесь Вы совершенно резонны. Будем лечить. Но если взглянуть с другой стороны, то можно крупно обобщить — весь наш мозг является одной большой мозолью, которая за миллион лет наросла вокруг ствола рептильного мозга, чтобы тому не было больно.

ЮЛИЯ. Мне сейчас очень нужен совет профессионала.

ТОРВЕЙГ. Я не философ, милочка моя… Современная психиатрия стремится лечить душу, но она всё ещё гораздо больше похожа на ампутационную хирургию со своего рода последующим протезированием того, без чего совсем не получается жить дальше. Хотите, мы подберём препараты, которые станут протезировать допаминовую регуляцию. Хотите — проведём иссечение лобной доли непосредственно через глазную орбиту, удаляя её внутреннего инквизитора. Девочка будет жить, но... что в нашем понимании вообще есть жизнь?

ЮЛИЯ. Боль, которая вертит колесо.

ТОРВЕЙГ. К сожалению, мне не известна химическая формула вещества, которое катализирует способность или обучает психику этой краеугольной трансформации. Но я не хочу сказать, что из этого факта следует вывод, что Софи обречена на деградацию.

Пауза.

ТОРВЕЙГ. У нашей жизни вполне может наличствовать хоть какой-то смысл. Точно как и у нашей боли — какая-нибудь кармическая задача, или цель, или ещё более футуристичный мозг. Банальная, ничем не подкреплённая мысль, разумеется. Но ведь что такое стимул, раздражение с точки зрения физиологии? Может быть, «боль» и «радость» — своего рода «колбочки» и «палочки» нашей психики?.. (Пауза). Ну, это я всё слишком сильно упрощаю, конечно. (Пауза). Знаете, некоторые дилетанты предлагают обязательно пробовать арт-терапию. Вам должно быть знакомо, как это работает. Добавляет колесу чувствительности, вроде как…

Юлия Кирилловна и Филипп Леопольдович, продолжая разговор, выходят. На сцене некоторое время остаётся кровать Софи, из-под одеяла которой выпирает какой-то скрытый внизу живота предмет. Что-то негромко тикающее и токающее.

Свет гаснет. Конец.




Эпилог

Взрослый человек иногда спрашивает себя — чувак, как вообще можно было всю жизнь доверять принятым за основу, за базу выводам, сделанным в бушующее гормонами десятилетие после двадцати..? А ведь это-то как раз самое понятное дело. Чем дальше, тем слабее интеллект — в плане умения хорошо делать новые умозаключения — тем больше он замещает его количеством уже сделанных и умением подбирать похожие на прецедент случаи. Грубо говоря, ум в 27 — это в состоянии стресса найти ответ на вопрос. Ум в 72 — вспомнить, как ты уже решал наиболее похожую проблему раньше.

Ни Радов, ни его автор не смогут ответить, что такое «Бог» или «любовь»... для начала бы потренироваться на чём-нибудь попроще и поближе к телу. Попробовать объяснить, что такое ролевые игры. Не с формальной стороны, а по сути, по смыслу, по совести.

Вообрази себе венецианский карнавал, его танец масок. Игру, смысл которой в том, чтобы узнать друг о друге что-то новое, спрятав уже знакомое.

Слышали, что там заявил Гёдель? В достаточно сложной системе есть истинные утверждения, которые нельзя доказать, используя правила и аксиомы самой этой системы. Если прочитать его между строк, можно получить предварительный приговор человеческой самодостаточности.

Ролевые игры — как тот самый карнавал коммуникативных попыток компенсации человеческой несамодостаточности. Не больше, но ведь и не меньше.

* * *

Вот — невыносимо тягучее мгновение лета 1998-го, мутное, дрожащее, как свежий яичный желток на раскалённой сковороде.

Вот — финал. Мир окончательно замирает и обесцвечивается, превращаясь в плёнку, отслаивающуюся от глаз, как отслаивается во время линьки сухая кожа повзрослевшей ящерицы.

Вот — гулкая, пульсирующая неподвижным бульканьем тьма топит в себе всё остальное; в ней есть только ты, смотрящий на комочек линялой кожи с собственных глаз, на этот висящий в пустоте теплый неровный шарик. Шарик, к которому у тебя невыразимо тёплые чувства, которые, для краткости, можно обозначить словом «любовь».

Виктор попробовал пошевелиться, но не получил от тела никакого отклика.

Стоит ли здесь вообще использовать хорошо знакомое имя, когда никакого Виктора по факту уже не существовало в природе?

Впрочем, конечно, невыносимо уныло ставить знак равенства между человеком и одной его бренной плотью. Следует взять в учёт хотя бы конфигурацию плоти — состояние его нейронной сети, память, записанную в ионах и неонах. Хотя, конечно, твою личность в итоге определяет не просто память об индивидуальном прошлом, не архив данных, полученных от органов чувств и вольно интерпретированных могучим сознательным механизмом с именем, фамилией и отчеством, а сами выводы, которые тот успел сделать.

Виктор попробовал пошевелиться сам, но в результате мысли об этом действии «зашевелился» шарик.

Нет, это не была буквальная транфигурация его формы, как у кубика Радова или даже кубика Рубика; шарик поменялся в каком-то дополнительном смысле, не укладывающемся в привычные три D. Сменилась не его форма, а именно «конфигурация плоти».

Шарик оставался тем же самым, но в состояние смятого комочка снимка реальности он будто бы приходил по итогу уже чуть отличающейся от исходной последовательности состояний той самой реальности. Шарик-кубик-комочек был тот же самый, а история, которую предварительно фиксировали человеческие глаза и уши, была уже немного другой.

Траекторию событий шарика можно было менять сколько угодно раз и самому становиться героем какой угодно истории. Это было похоже на какую-то жутко увлекательную игру без конца и без края.

Жизнь вообще оказалась похожей на пустой космос, в котором как в бархатном футляре лежит игра, в которую мы предлагаем поиграть другим.

Похожей на цветной фильм, или, быть может, на толстую книгу; а у хороших книг есть свойство раскрываться со временем, как у красивого цветка кактуса шлюмбергера, известного нам под именем «декабрист».

Виктора уже не существовало. Но остался Витя — Vita — то, что продолжает крутить колесо. Его игра продолжалась нами, пусть и под немного другими именами.




Часть 4: ЛЕ:ТА

Июнь

Палаток в этом году было поставлено вдвое больше, поэтому для ориентации им быстро придумали красивые пахучие названия: «свинарня» и «курятня». Новички в этом деле — девчонки — сначала пробовали реагировать и обижаться, но уже к вечеру второго дня привыкли. А уже заканчивался шестой. И это только для них двоих — за исключением Олеговича, привезшего дам «на рокировку», парни прибыли сюда на две недели раньше. Как сложилась традиция — в первое нормальное воскресенье июня. То есть в такое, какое заканчивало первую неделю, а не начинало месяц.

Вечер плавненько затихал, но пока так и не мог стать ночью, не сбросив полностью всё накопленное ранее тепло и свет. Воздух парил, как невидимая оболочка мелкой кустарной теплицы, как расшитое облачками невесомое пуховое одеяло.

Никто не ложился. Сидели кружком, будто какие-то троглодиты. В смысле, просто сидели: все гаджеты «на острове» тоже были принципиально забанены, для связи было оставлено два кнопочных артефакта начала века, больше похожих не на телефон, а на куски засохшего и посиневшего хозяйственного мыла с отпечатками грязных пальцев. Это оказалось гораздо обиднее, чем оказаться в «курятне» и так-то без привычных городских удобств. Но именно в этом и была вся фишка такого выезда на природу.

Одна из двух девушек — Ленка — отлично вписывалась в концепцию палатки-курятни, даже сидя в тени ухитряясь быть похожей на тощего желтопёрого цыплёнка. Она сидела, вытянув перед собой розовые от загара длинные худющие ноги, и в основном слушала.

Вторая — которая выглядела на несколько лет старше остальных своих одногодок, составлявших большую часть компании — наморщилась, трогая отросшие ногти и прислушиваясь к странному ощущению во рту. Пока парни снова не завели свои бесконечные дикие небылицы о каких-то звёздах и чертях, она перебила:

— Тарас Олегович, лучше расскажите новеньким, с чего здесь начиналось? Как было, ну, в самый первый раз?

Олегович почесал голову, в которой был полный сумбур. Начиная хотя бы с непонимания интонации Альки, точнее сказать, Тинки, как она его постоянно поправляла. Вот чем «Тина» лучше «Альки»? Что это вдруг за официальное обращение? Это сарказм или хитрый подтекст? И как ему вести себя дальше, принимать как должное?

— Вообще, началось, наверное, с «Димона»… Там мы познакомились: я, Митрич, Колян… — юноша показал простенькую подвеску-амулет у себя на шее. На деревянной плашечке размером с фалангу пальца утерянными технологиями древних была выжжена какая-то загогулина. Впрочем, темнота сейчас скрывала такие подробности.

* * *

…А тот самый «Димон» когда-то начался с «Парка», который, в свою очередь, тоже появился в интернете не на пустом месте. Но давайте не заглядывать так далеко.

Летом 2020-го пресловутый «Батяня» Митрич, главный в этой компашке, наконец-то созрел выбраться из города хотя бы на несколько дней. В отличие от Тараса Олеговича, ему тогда действительно было, о чём пораскинуть мозгами на чистом воздухе кудрявого лона камарской природы. Да и вся тогдашняя мода на информационный детокс как и вышеупомянутый «Парк» ведь возникла не на пустом месте; что интересно — считай, на том же самом, на фоне совершенно не соответствующего человеческим возможностям красочного взрыва интернет-технологий.

Третьим же обстоятельством был коронавирусный карантин, за несколько месяцев сильно уронивший в цене все и всякие развлечения, доступные из уютного домашнего кресла.

Митрич уже почти готов был идти топтать почву один, но в итоге в первый выезд их подобралось четверо: они с Тарасом ещё два одноклассника последнего, Серёга «Глаз» и Женька, соответственно, «Нос». Они же потом «Glass» и «Noise», обжора и нытик (без всяких кавычек).

Все четверо были завсегдатаями одной игры и совершенно естественным образом на воздухе смогли преобразиться в ролевиков-словесников. Главным образом, конечно, благодаря Митричу, который давно был готов попробовать сочинять собственные приключения не просто для мамы или «в стол». Митрич развернулся на полноценную кампанию, выезд в итоге занял на два дня больше, чем было куплено продуктов, а каждый игрок получил «амулеты героев Жучилища».

В 2021-м само ничего не сложилось. Зато в 22-м они выехали уже впятером, с новым правилом: без девчонок, без смартфонов. С камерой — можно. Сашка-фотограф потом не пропускал ни одного года, а вот Сергей в том же году перевёлся в лицей. А в 23-м у них был выпускной, отмечали так, что добавилось правило «никакого алкоголя и сигарет».

После выпускного компания слегка сменилась, к выезду 24-го ушла уже половина «первой волны», но пришёл младший брат Сашки — Игорь Андреич. В 25-м выезд был каким-то сумбурным, без традиционной ролёвки, зато с пешим походом вдоль реки Медведки. И даже один раз поперёк.

Впрочем, в своём рассказе Тарас мог уже что-то перепутать, что-то переставить местами, а то и вовсе придумать ради красного словца, так как немного волновался, а поправить было некому. Фотограф ушёл спать где-то в 2023-м, Игорь по неотложному делу шарился по кустам, а Мирону было совсем нечего добавить, он тоже был тут новичком.

Наконец, на текущий 26-й заматеревший Олегович за каким-то чёртом упросил Митрича пригласить в их компанию тех самых прелестных курочек — Ленку и Тинку.

Это ведь довольно естественно, понятно и предсказуемо, в двадцать-то лет; не просто артистично и технично геройствовать ради уникального игрового опыта, а геройствовать на виду девушек. И даже не столько уже геройствовать, сколько наслаждаться этим самым взаимным «на виду», мало-помалу становясь всё ближе друг другу. Всё больше рассчитывая на возможность безнаказанных продолжений.

К своим годам Тарас ещё не понял, насколько коварна природа той самой тины.

* * *

Ночь таки-опустилась до самой земли и легла ребятам на плечи.

Мирон с Сашей начали одновременно широко зевать, тереть глаза и через минуту-другую тоже нырнули в нутро «свинарни». Олегович ждал, когда теперь ляжет Ленка, но они с Тинкой продолжали очень многозначительно и совершенно непонятно переглядываться, перешёптываться и, когда никто не видел, обмениваться тычками в бок. Тарас ничего не понимал, но даже так ему с ними было непривычно комфортно. Даже, можно сказать, уютно.

Юноша уже почти ничего не мог разглядеть, но он и днём успел насмотреться на девчонок, так что теперь без всякого усилия мог представить себе и гладкие, блестящие загаром ноги смешного Ленусика, торчащие из джинсовых шортиков как два фломастера из карандашницы, и покрытые светлым пушком ноги её подружки, на которых каждый день появлялись мелкие новые синяки и царапины. И её какие-то совершенно по-девчачьи мягкие руки, и глаза, которые она перестала подрисовывать уже на третий день, и смешно шевелящийся кончик носа, двигающийся одновременно с от природы яркими, будто разломившимися посередине губами.

На несколько минут повисла тишина, в которой неожиданно отчаянно заверещала одинокая июньская лягушка.

Девчонки одновременно прыснули нервным хохотом, быстро переросшим в какую-то едва ли не истерику. Ленка так смеялась, что в какой-то момент ойкнула и убежала в кусты, где ещё какое-то время был слышен смех.

— Вы на солнце перегрелись что ли? — Олегович подсел поближе, будто притянутый к Тинке магнитом. Та наклонилась и заговорщицки негромко всё ему объяснила прямо в оттопыренное ухо.

— Все парни что ли таких простых вещей не понимают, а? Стыдно же сказать, что пошла в туалет, вот и терпишь до последнего. А тут эта… орёт…

Тарас вроде бы всё услышал правильно, но от самого шёпота прямо перед ухом он покрылся мурашками и вдруг сам не понял, как быстро повернулся и чмокнул Тинку в чуть чумазую земляничную щёчку.

Девушка тихо, с невидимой улыбкой всплеснула руками: — Тарас Олегович, ну!..

А потом наклонилась и совсем уж неожиданно сама поцеловала его прямо в губы так мягко и неторопливо, что ошалевшее сердце чуть не выпрыгнуло у парня прямо из горла.

Когда же чуть смущённая Ленуська вернулась, они снова сидели как ни в чём не бывало; даже чуть дальше друг от друга. На совершенно ватных, покрытых пупырышками и невозможно счастливых ногах.




Июль

Человек сначала чувствует подвох, а только потом понимает умом, что же именно он почувствовал. И сколько потребуется времени от одного события до другого — нам неизвестно.

Пресловутый секс, если не рассматривать его в контексте символа взрослости среди других иерархических и инициирующих смену статуса процедур, занимает место где-то посередине между «полноценно пообщаться» и «завести ребёнка».

С одной стороны, это занятие притягательно именно как лучшее из «и того, и другого сразу». Но с другой — когда чуть отпускает оголтелое давление гормонов, оказывается, что невозможно заменить участие второго человека в первом и втором, а вот для «и того, и другого сразу», в принципе, второго близкого человека иметь и не обязательно.

Незрелость личности толкает человека в сторону от «того и другого по отдельности» просто потому, что природе вообще не важно, как хорошо предки пообщаются между собой устно перед тем, как обменяться генами с потомками, ей чем это быстрее — тем лучше. Тем не менее, долгосрочным последствием всё равно будет тренд появления тех, кому иметь «второго близкого» важнее, чем метать икру перед свиньями, если вы понимаете, о чём здесь речь.

Уточним для пущей ясности, что сам по себе поиск «второго близкого» человека лучше не делает. Возможно, способен сделать результат, последствие — да и то без какой-либо гарантии. Здесь нет даже гарантии, что мы все — как биологический вид — эволюционно достигли той ступени, где уже можно позволить себе выбирать между «по отдельности» или нет.

* * *

Встречи Тараса и Тинки после выезда обычно начинались одинаково. Они устремлялись друг к другу, молодой человек нежно чмокал барышню в щёку. Та отвечала что-нибудь в меру провокационное, вроде: «Тарас Олегович, какой Вы сегодня смелый!» В ответ он будто случайно называл девушку Алевтиной, она поправляла и какое-то время они несерьёзно пикировали, обижались, а потом мирились, ища какое-нибудь уединённое или просто тихое местечко. Там их снова влекло, тянуло и толкало друг к другу и парочка буквально часами могла стоять вместе, легко соприкасаясь руками, не замечая никого вокруг.

Золотые дни, когда казалось, что впереди всё самое прекрасное, что может быть — они-то в итоге подарили самые драгоценные воспоминания из них всех.

Тарас и не подозревал, что может столько говорить. Нет, мальчишки конечно постоянно, многими часами напролёт болтали между собой, но их обмен репликами подразумевал многоголосную полифонию, паузы и, как правило, какое-то параллельное занятие, которое занимало большую часть мозгового ресурса.

С Тиной же было не так. Слова текли из Тараса сами, чуть ли не под каким-то непонятным напором изнутри, приятно щекоча тело изнутри, распирая грудь. Да и Тина не была бессловесной тихоней.

— Вы все такие удивительные существа, интересно… Или это ты у меня такой особенный, а, Тарас Олегович?

— А Вы, Алевтина Сергеевна, ещё сами как будто не догадываетесь, насколько.

— О-о-о, да, тут без вопросов. Только вот скажи мне, почему у Митрича такое прозвище странное — «батяня»? Он же одного с тобой возраста почти.

— Вообще-то между нами разницы больше, чем у меня с тобой.

— Ну? Почему «батяня»-то?

— А чего не понятного-то, Тин? Ребёнок у него просто, вот и батяня.

— Никогда о нём не слышала. А он с ним живёт? Сколько ему лет?

— Любопытная ты, конечно… Не знаю ничего.

Девушка оттолкнула парня на расстояние вытянутой руки.

— Вот именно об этом я и говорю! Ну нельзя же быть такими… как вещи в себе!

— Почему?

— Просто неприлично не интересоваться, чем живёт человек.

Тинка вернулась обратно, положив руки Тараса себе на талию. Но положив как будто немного упрекающе.

— А если он сам не хочет говорить? Я так думаю: хотел бы — сам рассказал столько, сколько считает нужным.

— А ты про нас, ну, не рассказываешь?

— Конечно, мы как собираемся вместе, сразу тебя с Ленкой обсуждаем. Со всех сторон, подробно и красочно.

— Эх и противный всё-таки у меня молодой человек, прямо базлайтер.

— Базлайтер — это космонавт игрушечный, а я — герой Жучилища, между прочим. Если хочешь, можешь сегодня получить автограф героя Жучилища с именным… нет, с верифицированным амулетом.

— Дурацкий какой-то амулет. Подаришь?

— А ты точно тоже героиня Жучилища? Тогда — конечно. А вот если нет…

И Тарас быстро подарил Тинке кое-что другое, по-настоящему важное.

* * *

Батяней «Митрич» назывался за глаза уже шесть лет, вот только никаким отцом он фактически никогда не был. Не держал ребёнка на руках, не кормил его с ложечки, не работал с тёплой жёлто-коричневой палитрой подгузника. Сложно быть отцом, если никогда не видел своё дитя и не имеешь никакого понятия, где оно. Что особенно обидно, ты об этом вроде как договорился заранее, так что уже ничего не поделаешь.

Вероятность угадать всё в лотерее «6 из 45» составляет 1 к 8145060. Вероятность беременности после первого в жизни полового акта в индивидуальном случае Льва Дмитриевича оказалась равна единице.

Никакой трагедии в этом не было. Сам Лёва узнал о случившемся постфактум, даже успел решить, что так даже прикольно. Вот только с каждым годом внутри него что-то тяжёлое росло и становилось ещё тяжелее.

Первая попытка что-то узнать была зимой 19-20. Сперва Лёва зафиксировал быстрое охлаждение отношений, но не придал этому достаточного внимания. Успела мелькнуть глупейшая ревность к тому, другому. Пытался понять, что он делал не так, что лишнего сказал, чего именно не успел по жизни добиться, чтобы соответствовать. А потом вдруг оказалось, что уже надо стараться узнать не это, не почему и даже не к кому, а именно куда же уезжает его подружка. А потом — в чём непроизносимый секрет этого спонтанного отъезда.

Секрет раскрылся в июне 2020-го. Сухое, формальное сообщение, ставящее в известность о рождении Серафима Львовича. И ничего более.

И напрасная попытка узнать адрес по месту работы.

И совершенно бесполезный опрос знакомых девушки, да какой девушки — женщины, которые отчего-то смотрели на него с вежливым немым осуждением.

И ещё, и ещё. Год за годом ответ был один, у ответа был код 404.




Август

Кто-то обещает себе к сорока годам накопить столько денег, чтобы больше никогда не надо было работать; и к тем самым сорока годам перестаёт видеть какой-либо другой смысл в жизни, кроме упорной работы. Другой — стать известным, выбраться в люди, переехать «отсюда» — «туда»; рано или поздно оказывается, что дыру внутри этим заткнуть довольно сложно, но сам процесс вычерпывания боли дырявым ведром успеха может быть по-своему интересен. Третий ставит себе задачу не повторять очевидных даже подростку ошибок своего родителя.

Что по факту произошло с этим обещанием у «Батяни» Дмитриевича нам уже тоже известно достаточно хорошо.

* * *

В 2026-м у их компании в каком-то смысле получился не один выезд, а два. Первый — тот самый, на природу, а уже через два месяца они вчетвером собрались — и поехали — в Саранск. Митрич и Олегович, а где Олегович — там и Тинка, а с ней уже неизбежно и Ленка, которая оказалась той ещё прилипалой.

Вы спросите, а причём тут вообще Олегович?

Тарас был вообще парень довольно неглупый, ему просто надо было правильно поставить вопрос. А там он уже смог сложить два и два: кто именно был матерью ребёнка Льва, какие ниточки могли вести в сторону женщины, про которые не было известно самому «некроманту / заклинателю змей», кем видели Лёву когда-то давным-давно. Благо, со своим-то отцом Тарас с некоторого времени общался уже без лишних препонов.

Олег Степанович не очень чётко помнил, кто такая Василевская, но смог найти в почтовике её старый адрес. Тарас поискал этот адрес в сети, пошерстил соцсети, в общем, через пару дней он нашёл там Анну Николаевну без фамилии, но с собственным лицом на аватарке. Анна сейчас жила в Саранске, на одной из фоток её друзей даже оказалась доступна геолокация, которую он проверил по видовой карте города. И упоминание Серафима Львовича для тех, у кого оставались хоть какие-то сомнения.

В общем, свою Тинку Тарас удивить сумел. Особенно когда дал понять, что Лёва — а это ведь почти тоже самое, что и он сам, если правильно расставить акценты — лично был знаком с фантастическими мордоворотами с фотоснимков Анны. С Никитой, который был похож на того самого опасного чувака из «Американской истории Х». С Костей, выглядевшим как огромный космодесантник из будущего даже без соответствующего костюма. А с костюмом — так прям вообще.

* * *

Они как раз обсуждали со Львом в тот день, какие вообще перспективы есть у их летних игр на свежем воздухе.

— Тарантас, правда или действие?

— Давай уж, спрашивай. Мне от мастера скрывать нечего.

— Что там у вас с Алевтиной-то, серьёзные дела? Я почему спрашиваю… Даже не знаю, с чего начать. Был на днях на собеседовании. Если всё сложится… справитесь тут дальше сами, без меня?

Олегович и Митрич секунд десять смотрели куда-то в ту сторону, где не происходило ровным счётом ничего интересного.

— У меня тоже для тебя разговор один есть. Даже хорошо, что так повернулось. — Тарас вдохнул поглубже. — Я… короче, давай съездим, покажу тебе кое-что в Саранске. Ну, там ты сам, как знаешь. Типа, сориентировывай… ну, разберёшься.

Тарас чуток покраснел, Лёва малость побледнел. Но никто не подал виду, просто снова повисла долгая пауза.

— А давай, в самом-то деле. — И здесь Лёва первый раз на памяти Тараса употребил непечатное, но очень уместное выражение, которое мы здесь слегка подправим. — Ну, а фигли нам терять, команде расколбаса.

И поставил риторическую точку, будто вогнал в дерево крупный гвоздь.

Через несколько дней поезд вынес спонтанную компашку героев из устоявшегося мира города Камарска.

Ramblin', I'm gonna say
Sing my song, I've gotta find my baby
I'm gonna ramble on, sing my song
Gonna work my way, gonna ramble on...

Поезд потомил, подержал, помурыжил — и бросил на встречу с финальным боссом последней на тот момент игры Лёвы Читкина.

* * *

Классическое построение подразумевает файтера и клирика спереди, а мага и рога сзади. Примерно так, без приключений и почти без разговоров они и дошли до дома Анны и Серафима, благо, оказалось совсем недалеко.

Договорились встретиться на этом же месте через час или созвониться по ситуации; Лёва пошёл к дому, а остальные, вместо того, чтобы идти по магазинам, не сговариваясь сели на пустой детской площадке наблюдать за противоположной стороной улицы.

— Остановился у подъезда, — прокомментировала очевидное Ленка, смотря то на Лёву вдалеке, то на стаканчик крем-брюле в руке, которое должно было сначала немного подтаять, чтобы потом раскрыть на языке весь букет вкуса.

— Ага. Попробуй, представь себя на его месте… — Олегович с искренним сочувствием в голосе развернул брикетик сливочного пломбира.

— Лучше не представляй, нехорошее место какое-то. — Тинка выбрала себе эскимо на палочке, в шоколадной глазури, которое иногда давала пробовать Тарасу. — Я бы на твоём месте не представляла.

— А ты себя на моём месте, значит, представляешь, который представляет место Льва. Логически ведь тогда получается, что и сама…

— Смотрите, смотрите, что там. — Ленка увидела, как Лев пошёл навстречу вышедшей из дома женщине и остановился в паре метров перед ней.

— Разговаривают… да, это наша Анна Николаевна. Только старше. Я только сейчас её узнал, в очках.

— Симпатичная женщина. На Ленку похожа, правда?

— Тин, ты чего говоришь-то, подруга называется…

— Ну, правда, волосы такие же светлые. В этом смысле. А вот они пошли обратно, в дом…

Лев и Анна вошли в подъезд, дверь аккуратно закрылась.

…

Ленка и Тинка доели мороженое и вопросительно смотрели на Тараса. Тот пожал плечами. Прошло ещё минут десять, ничего не происходило и ребята решили, что уже пора пойти купить чего-нибудь на обратную дорогу.

Они вышли с пакетами из продуктового как раз вовремя, чтобы увидеть, как из подъезда показался Лев. Собранный и натянутый, как струна.

— Дело сделано. Подробности позже. Идём, сколько у нас времени? Пора брать билеты обратно.

* * *

Оказывается, отсутствие Митрича заняло больше трёх часов, так что когда поезд нёс их обратно, уже сгустились сумерки.

Смотреть в чёрное окно было почти так же интересно, как смотреть на выключенный телевизор, так что девушки заварили себе по две порции лапши и ждали, что будет дальше.

Лев медленно оттаивал.

— Тин, давай сыграем. Правда или действие?

— Правда конечно. Поздно же шуметь, Лев Дмитриевич, сами же видите.

— Ты ведь знаешь, почему на клавиатуре кнопки располагаются таким странным образом?..

* * *

Все мы, конечно, знаем этот старый несмешной анекдот. Но QWERTY — это ещё и типичный пример нашего культурного кода; временный багфикс, превратившийся в постоянный тормоз. Сложно не обобщить в закономерность: вся человеческая культура, по сути своей, есть сложившийся по воле случая набор сиюминутных рекомендаций «как правильно жить», время большей части которых давно прошло.

Самая унылая часть этого обобщения вынесена за скобки — понимание, что кроме этого вороха старинных предписаний у нас ничего другого и нет. И, выделим это курсивом, просто не могло быть.

Не существует такого места, где в мире сложены готовые и правильные ответы на все возможные вопросы.

Бесконечно ценны старые, авторитетные книги рецептов, но ещё больше должно быть ценно умение читать их без раболепия перед авторитетом чернил.

* * *

Тинка первой заметила, как предательски заблестели глаза Льва.

— Тарас Олегович, пожалуйста проводите меня до туалета.

Они шмыгнули за дверь, Тинка отвела парня за руку чуть в сторону от купе.

— Так надо, потом поймёшь. Видел там фотку Серафима? Такой пацанчик классный, совсем большой уже. И папа у него… ну, с кем они живут, симпатичный мужчина. Похож на какого-то актёра, да?

Тинка прислушалась и отвела Тараса ещё дальше, в тамбур.

Они вернулись, когда уже становилось слишком двусмысленно задерживаться дальше. Хотя им обоим было ясно, что хочется подольше побыть только вдвоём.

Лёва уснул. Ленка держала его голову на коленях. Тонкие девчачьи пальцы спокойно, как на своём месте лежали во взъерошенных русых волосах. Щёки цыплёнка расчертило ручейками подтёкшей туши, но в припухших глазах светилось что-то новое, прозрачное и неуловимое, если не знать, что же именно здесь возможно «прочитать между строк».

Вагон качался, отстукивая километры и часы до возвращения домой.

Туки-тук, туки-тук, туки-тук. I'm goin' 'round the world, I gotta find my girl.

Ramble on.




Позже

— Все мужчины одинаковые, говорю тебе. Ну, в этом самом.

Алевтина Сергеевна томно потянулась, будто растягивая самоё себя от одного края своего опыта до другого. Сочные 168 сантиметров с запахом арбуза и земляники, особенно сразу после душа. Здоровье и красота. Тина в прекрасной, в лучшей форме своей жизни. Как натянутая тетива лука, прицелившегося точно в будущее.

Ленке та мысль не очень понравилась, поэтому они тогда сразу поспорили. Ментально-моментально. На эмоциях; Ленку всё-таки чуть задело.

Да, её мужчина постоянно за компьютером. Раньше она думала, что много работать — это как родители, вставать в шесть утра, приходить в восемь вечера, чтобы сидеть без сил перед жужжащим телевизором, пока не начнут слипаться глаза, односложно отвечая друг другу. А когда переехала, оказалось, что даже дома у человека может не быть покоя; и в восемь вечера, и в три часа ночи. Это красиво называется «удалёнкой», «фрилансом», «пет-проджектами» и ещё какими-то словами, старающимися выглядеть взрослее и безопаснее, чем есть на самом деле.

Ленка зашла в комнату. На одном мониторе у мужа был какой-то цветной, в основном зеленоватый текст на чёрном фоне, на втором — чёрный на белом. На самом муже — Мася, кошка, которую она несколько месяцев назад принесла с собой в качестве приданого. Ревновать к кошке было очень неглубоко, глупо и было почти каждый день, когда их с мужем можно было застукать за какими-то непонятными разговорами с глазу на глаз. Вот и сейчас кошка, прищурившись, думала над очередным вопросом.

— Мась, как считаешь, отчего у нас так популярна теория, что людям то тут, то там постоянно внедряют какие-то чипы?

— Ко-о-оть, интересно, а почему ты у кошки спрашиваешь, а у меня — нет?

— Потому что забочусь о твоём душевном здоровье, солнце. От таких вопросов можно... ну, не знаю, испортить аппетит. А ты и без того... — мужчина аккуратно погладил Ленку, — хотя, ты ведь, кажется, не испортила, а даже чуть поправилась?

Ленка взглянула на их с ним отражение в тёмном мониторе. Буквы красиво струились по телу, прямо как в фильме. И каждый подумал немного о своём.

— Как в «Матрице»...

— Да, знаешь, после той «Матрицы» так и хочется вставить свой комментарий. Допустим, человек действительно довольно точно показан там комплектующим «винтиком» для некоторой интеллектуальной жизни, скажем так, другого рода. Но я думаю, что если и есть аналогия, то человека надо показывать не батарейкой, а чем-то вроде транзистора или кубита, если совсем грубо. Или, лучше — видеокартой в майнинговой ферме. Транзисторность оставим муравьям и кошкам.

Кошка вроде бы на это не возражала.

— Работаешь?.. —

— Да нет, это уже больше для души, считай, отдых.

— Ну, коть, кто так отдыхает. Хочешь, я тебя расчешу? Или чего-нибудь приготовить?..

— Я же не говорю «отдых для тела». Эх, сейчас бы сюда самого Юрия Петровича, он бы всё по полочкам тебе разложил, как дед умеет. Я вас познакомлю обязательно...

— Забавные вы всё-таки все.

— ...Я что сказать-то хотел. Человек одновременно участвует в биологической и культурной эволюции, знаешь?

— Да, я не Маська, не совсем глупенькая у тебя.

— Да ты у меня вообще солнце, зайка и сладкая булочка. Значит, поймёшь. Короче, что «для тела», то по сути своей — прогресс по первому типу, биология. А «для души» — второе.

* * *

Помимо всего прочего, Петрович для нагнетания драмы очень любил поднимать уровень абстракции. И когда они со Львом Дмитриевичем жонглировали теориями, рано или поздно оказывались на уровне Вселенной вообще. И там оказывалось, что Вселенной должно быть довольно одиноко одной и страшно дожидаться своей неизбежной смерти — не важно, тепловой или схлопывающейся обратно в точку реверсивного Бигбенга.

Выход у Вселенной был один — фрактальное усложнение, растягивание каждого момента времени вдвое, втрое и во много других раз. Рассечение, переплетение и тому подобное «всенощное прободение» на языке Радова.

Даже чипы тогда получали значение символа подключения человека-одиночки, обычного земного организма, к глобальной сети: облачной ноосфере, миру горнему или Матрице, как ты её не назови.

* * *

Кошка поняла, что мешает, и мешать перестала. Точнее сказать, начала мешать по-другому, яростно копаясь в своём туалетном лотке.

— Ты, значит, по примеру деда решил тоже эволюционировать в основном культурно, а не биологически?

— Ну, нет, почему. Просто так устроен мозг. Функции префронтальной коры...

— Хорошо. Но ты ничего другого не хочешь мне сказать?

— Ну-ка, в смысле?

— Мы с Тиной поспорили. И она, кажется, выигрывает. Даю тебе последний шанс.

Ленка с серьёзным лицом некоторое время внимательно смотрела, как Лев молчит, честно стараясь понять, причём тут её переспелая подруга. И сама прыснула смехом, поняв, как со стороны может выглядеть этот вопрос.

— Да не о Тинке думай, в самом деле. Другое ключевое слово... как там у вас называется, теги: «дед», «эволюция», «поправилась».

— Это... то, что я думаю? — осторожно предположил Лев, прижавшись щекой к животику, который уже помнил намного лучше собственного.

Ленка обняла его голову, ресницы мелко задрожали.

— Угу. Месяц.

Ей очень хотелось плакать, смеяться, что-нибудь скушать и продолжать жить дальше, чтобы наконец увидеть, что с ними всеми будет.