Эрнст Экштейн. Награжденная. Новелла XIX века

Эрнст Экштейн

Награжденная
Главы 1, 2, 3

Перевод Ю.Ржепишевского




1.
 
Оттфрид Цезарь фон Вайсенфельс, королевский саксонский придворный советник и инспектор школ, почивший в бозе три с половиной года назад, был человеком во всех отношениях разумным. Благодаря облагораживающему влиянию этого сильного и серьезного качества ему почти всегда удавалось держать в узде два главных порока своей супруги Аделаиды: чрезмерную бережливость и литературное любительство. При жизни своего саксонского советника Аделаида представляла дом достойно и сообразно положению, хотя время от времени и требовалась дружеская нотация по поводу излишне скромного меню. Более того, она свыклась с мыслью, что практичный и трезвый Оттфрид не понимает её поэтическую натуру и, по крайней мере внешне, низводит её до уровня заурядных прозаических женщин. Поэтому со второго квартала их супружеского счастья она запирала свой «Лирический дневник» — так она называла изящно переписанные плоды своих поэтических озарений — в самый глубокий ящик секретера, словно преступную переписку. Лишь изредка она зачитывала пару избранных отрывков своей самой близкой подруге, жене майора Фризе, пока и это сочувствующее сердце не было потеряно для неё в связи с переводом мужа в Кобленц.
Однако с того времени, как Оттфрид Цезарь вследствие апоплексического удара навсегда закрыл свои умные, ясно видящие глаза, госпожа Аделаида фон Вайсенфельс постепенно снова стала самой собой.

Несмотря на весьма завидное состояние, она настолько ограничила «позорную роскошь долгих обедов», как она выражалась, что немилосердные критики прямо обвинили её в скупердяйстве.

Она также стала смелее и свободнее выступать со своей лирикой: то тут, то там советовалась с какой-нибудь компетентной сестрой по Аполлону, просматривала многочисленные тома своего дневника в поисках «цветков и жемчужин», которые собиралась вскоре предложить уважаемому издательству, и кроме того, задумала большую балладу на сюжет из античной мифологии под названием «Деянира».

Тем временем её единственная дочь Хелена, прелестная блондинка с сияющими глазами и свежими губками, превратилась в невесту на выданье.
Жизнерадостная, искренняя и безыскусная натура девушки одинаково страдала от этих двух главных черт характера матушки. Скупость беспокойной Аделаиды лишала Хелену многих удовольствий, которые ей вполне были бы позволительны. Во всем царил мучительный расчет. Абонементный бал был пропущен, так как советница воспротивилась покупке нового парадного платья; места в партере оперы были слишком дороги; прогулка в экипаже клеймила любого, кто не был миллионером, как никчемного человека, нуждающегося в опеке, и так далее, и тому подобное.

Литературные наклонности госпожи советницы вынуждали белокурую Хелену к неслыханным испытаниям на терпение. Теперь, когда она, казалось, достаточно повзрослела, чтобы понимать подобные творения, ей пришлось заменить преждевременно удалившуюся майоршу Фризе. Ей были представлены не только искусно написанные оды в алкайском метре и величественные песни в свободном стихе, но и отрывки из того глубоко лирического дневника, происхождение которого было ей кратко объяснено.

Несмотря на частое повторение подобных поэтических исповедей, фройляйн Хелена стоически покорялась неизбежному. Ее милое, румяное лицо сияло, словно в состоянии безмятежной метаморфозы, независимо от того, декламировала ли Аделаида нежно-плавные строки, выражающие смирение, либо мучительно громким голосом возглашала разлад, терзавший её душу в течение последних семнадцати лет.
Так, например, в четвертом томе «Лирического дневника» на сотой странице значилось:

О, что за ужас - в чудный майский день
Когда душа полна поэзии пьянящей
И сердце, как шальное, в грудь стучит
Мне у плиты стоять и макароны стряпать!

О Муза дивная, томительная греза,
Ты как ошпаренная, от кастрюль бежишь!

Хотя сама я, впрочем, этим не забочусь,
Лишь присмотреть, как долг того велит,
Да поварихе сделать указанья...
Но хватит и того, чтоб жизнь мне отравить…

Фройляйн Хелена, весьма далекая от того, чтобы сопереживать тайной меланхолии этих причудливых ритмов, сидела и слушала с тем странным выражением, по которому нельзя было понять, посвящено ли её внимание прочитанному или звукам какой-то другой музыки сфер, неслышимой для других. Аделаида была твердо убеждена, что дочь внимает мелодиям материнской кифары; однако беспристрастный наблюдатель при более глубоком изучении этого милого задумчивого лица пришел бы к противоположному выводу и вскоре разгадал бы истину — по крайней мере, в общих чертах.

Мысли Хелены на самом деле никогда не задерживались на этих стихотворных излияниях чувств. Они витали, скорее, над широкой Матильденштрассе, устремляясь прямиком к угловому дому с красивым, украшенным скульптурами фасадом, где жил свежий, жизнерадостный, крепкий молодой человек - доктор Леопольд Максвальдт, помощник знаменитого невролога Шебельского.

Хелена фон Вайсенфельс познакомилась с доктором Максвальдтом в начале октября на загородной прогулке и затем виделась с ним еще три или четыре раза. Этих встреч было достаточно, чтобы в ясных и здоровых характерах молодых людей, не привыкших играть комедию по шаблонам современного светского общества, пробудилась пылкая взаимная склонность.

При последней встрече — на частном балу в доме тайного советника Шебельского — произошло взаимное объяснение. Временно дело решили держать в секрете, пока доктор Максвальдт не достигнет некоторых внешних целей; но тогда... о, он выразил это так чудесно, так нежно, так поэтично — гораздо поэтичнее, чем самые красивые места из «Лирического дневника».

В мыслях об этом блаженном переживании, в полном сознании бесконечного счастья любить и быть любимой, Хелена могла спокойно воспринимать даже самые невероятные оды своей матушки, и даже черпать из них своего рода удовольствие, как из шума древесных крон или бормотания тихого ручейка. Голос Аделаиды не был неприятным; читала она гораздо лучше, чем рифмовала и писала стихи. Что же удивительного в том, что фройляйн Хелена позволяла звукам этого голоса убаюкивать себя, что она испытывала то удовлетворение, которое чувствует человек, когда может совершенно беспрепятственно предаваться своим самым очаровательным мечтам?

Аделаида все читала и читала — и когда видела, что её белокурая дочь иногда улыбается, покачивает прелестной головкой или задумчиво смотрит в потолок, поэтессу охватывало волшебное чувство, что в лице Хелены она впервые нашла действительно понимающего слушателя своих стихов. Слушателя более проницательного, чем добрая майорша Фризе, которая, хоть и восхищалась, но то и дело позволяла себе критические замечания; слушателя, по крайней мере, равного по своим суждениям профессору литературы доктору Алоизу Шмидтхеннеру, единственному мужчине, которого госпожа Аделаида посвятила в тайны своего «Лирического дневника».

Как ни странно, именно этот Шмидтхеннер должен был стать серьезной угрозой идиллии, так чудесно сложившейся между матерью и дочерью.
Дело в том, что очарование и грация Хелены показались прелестными не только помощнику тайного советника Шебельского, но и другим почтенным кавалерам, считавшим себя вправе ухаживать за ней; и они также обнаружили, что цветущая дочь Аделаиды представляет собой идеал со многих точек зрения.

Однако самым ревностным среди этих первооткрывателей был упомянутый выше профессор истории литературы, друг детства матушки и молчаливый соучастник ее первых литературных грехов.
 
Когда фройляйн Аделаида фон Зандвосс — такова была девичья фамилия супруги советника Вайсенфельса — навсегда покинула провинциальный город, где она весело играла, а позже и танцевала пару раз с Алоизом Шмидтхеннером, чтобы переехать затем в столицу под руку со своим новоиспеченным супругом Оттфридом Цезарем, Алоиз, который был на несколько лет младше, был еще гимназистом-выпускником. Он не видел свою подругу юностив до недавних пор, когда был приглашен в столицу, в одно из высших учебных заведений в качестве профессора; здесь он и обнаружил, что молодая девушка из прошлого успела стать вдовой.

Поначалу он ограничился визитом вежливости, за которым не последовало других; во-первых, потому что вдова еще пребывала в трауре, а во-вторых, потому что заметил, насколько разительно сорокалетняя Аделаида отличалась от двадцатилетней Аделаидхен, так пленительно грезившей наяву.

Фройляйн Хелена в то время находилась еще в пансионе. Её возвращение стало для тридцатисемилетнего Шмидтхеннера сигналом к живому возобновлению общения. Уже через несколько недель он, казалось, понял, что Хелена для него нечто большее, чем просто просто источник эстетического вдохновения, в чем он поначалу пытался себя убедить.

Тот факт, что очаровательная блондинка унаследовала от отца довольно приличное состояние, помог морально оправдать это нарушение психологического комфорта, за которое Алоиз Шмидтхеннер, вероятно, сурово корил бы себя в противном случае. Одним словом, в его сознании сложился тот комплекс чувств, который обычно описывают как серьезные намерения мужчины, готового к браку.

Если порывистый доктор Максвальдт в своей любовной кампании сразу же нашел прямой путь к сердцу очаровательной девушки, то профессор Шмидтхеннер, совершенно не подозревавший о существовании каких-либо серьезных соперников, счел более целесообразным заручиться сначала поддержкой матери. Для этого существовало одно надежное средство: восхваление её дилетантской поэзии.

Профессор Шмидтхеннер неоднократно возвращался к счастливым дням прошлого; он описывал в пышных красках тот незабвенный осенний день, когда очаровательная Аделаида фон Зандвосс прочитала ему на высоких руинах замка прекрасный сонет «Мимолетности»; вспоминал о смелой импровизации «Постоянство в переменах», когда он восторженно отозвался на её меланхолические звуки; и постепенно, несмотря на годы отчуждения, он так вошел в доверие, что поэтическое сердце Аделаиды постепенно легло перед ним открыто и свободно, как развернутый папирус.

Естественно, что Хелен все больше освобождалась от необходимости слушать эти поэтические чтения, поскольку для творческого таланта гораздо важнее представить свои работы эксперту, чем дочери, чье суждение всегда несколько деформировано дочерней привязанностью.

Профессор Алоиз Шмидтхеннер расточал страницам дневника бесконечные дифирамбы. Отдельные фрагменты, такие как глубоко прочувствованное «О время девичье, ты кануло во тьму...» или нежно-элегическое «О чем пишу, о чем пою, за что борюсь я в милом крае...», он объявлял прямо-таки поэтическими шедеврами.

Будучи еще со студенческих времен в тесной дружбе с главным редактором «Тильзитского вестника», он сумел напечатать в этой газете две «Песни на берегу» Аделаиды под псевдонимом «Коринна». Однако, несмотря на шумный успех, которым эти песни пользовались в Тильзите и окрестностях, он отсоветовал ей продолжать публикации, так как публика, особенно в столицах, чрезвычайно туга на ухо к лирической продукции литературных неофитов, в то время как нечто повествовательное, вроде недавно начатой баллады «Деянира», означало бы мощную атаку на благосклонность всей нации.

Сам он писал сейчас «Историю немецкой литературы после смерти Гёте». Самым деликатным образом он время от времени давал ей понять, что намерен в рубрике «Новейшая лирика» упомянуть и Коринну, автора столь успешных «Песен на берегу», и указать на то, что уважаемая поэтесса скрывает в своем письменном столе еще немало живительных даров.

Поскольку Аделаида фон Вайсенфельс скромно этому противилась, так как обе «Песни на берегу», несмотря на те немногие достоинства, которыми они, возможно, обладали, представляли собой в количественном отношении слишком ничтожный труд, профессор привел ей слова Августа фон Платена:

Лишь та из песен, жизнью что полнится,
Чей совершенства блещет идеал,
Окажется нужнее для потомков,
Чем сотня пропылившихся томов.


По инициативе Шмидтхеннера Аделаида фон Вайсенфельс также стала  членом «Круглого стола». Так назывался недавно реорганизованный литературный клуб, который в то время был еще открыт для прекрасного пола, пока неприятные разногласия не привели к внесению поправок в его устав.

При поддержке Шмидтхеннера Аделаида очень скоро стала играть значительную роль на собраниях «Круглого стола». Ее уверенность в себе, подкрепленная решительным видом, заставляла ее брать слово при каждой возможности. Внушительный, властный тон ее поведения, неповторимая манера, благородство, с которым она произносила «Дамы и господа!», лишь только ее мысль достигала кульминации в блестящей концовке, придавали, как горячо утверждал Алоиз Шмидтхеннер, ее изысканной риторике поистине цицероновское очарование.

Доктор Максвальдт, который несколько недель находился в разъездах, также вступил в члены общества «Круглого стола» в конце января.

Однако Аделаида уже на первом занятии убедилась, что легкомысленный и прозаичный помощник тайного советника Шебельского не проявляет подлинного интереса к дебатам. Скорее, его интересовало лишь привлекательное общество блондинки Хелен; во время лекции он неоднократно шептался с ней о чем-то, что оскорбляло серьезных слушателей, да и в остальном вел себя совсем не так, как человек, благословлённый музой.

Профессор Шмидтхеннер, который теперь начал подозревать, что столкнулся с серьезной конкуренцией, с удовлетворением отметил, что молодой доктор мало выигрывает от своего чересчур либерального поведения по отношению к жене тайного советника. В то же время он счел за благо и со своей стороны серьезнее двинуться к цели, которую себе поставил, — не пренебрегать дочерью ради матери и вдобавок отважиться на несколько намеков, которые должны были ясно дать понять последней, насколько сильно господин профессор надеется на её поддержку.

Однажды — это было 24 февраля — разразилась катастрофа.

Алоиз Шмидтхеннер, находясь в убеждении, что фройляйн Хелен испытывает к нему такие же симпатии, как и ее мать, просто и без церемоний сообщил создательнице столь выдающихся «Песен на берегу», как именно он хочет построить свою жизнь.

Его приняли в качестве зятя с распростертыми объятиями и открытым сердцем. Это должно было стать будущим — божественным, как в невинные, беззаботные дни рая! Если Хелен уже продемонстрировала понимание творчества своей матери — инстинктивное и словно исходящее из полноты одаренного темперамента, — которое, хоть и не высказанное вслух, возможно, тем слаще вибрировало в ее восприимчивом сердце, подобно «Невоспетым песням» Юстинуса Кернера, — то теперь было легко предсказуемо, что Алоиз Шмидтхеннер заставит все эти семена расцвести, высвободит все эти потоки и увлечет свою драгоценную тещу в опьяняющий, благоухающий вихрь идеала, в блаженно бурлящий водоворот художественного единогласия — великолепное, олимпийское существование втроем!

Убаюканная такими мечтами, сияющая счастьем женщина в тот же вечер поговорила с дочерью. К большому удивлению Аделаиды, на протяжении всего ее эмоционального выступления Хелен оставалась совершенно холодной.

Лишь на настойчивый вопрос: «Ну, что ты на это скажешь?» хорошенькая блондинка с опаской ответила:
— Дорогая мама! Профессор, конечно, великий ученый; к тому же и представительный кавалер, который с кадрилью а`la cour справляется совсем неплохо, но...
— Что - но?.. Я надеюсь, что здесь нет других заинтересованных лиц?..

Хелен сильно покраснела. Затем с неохотой призналась, что доктор Леопольд Максвальдт полностью покорил ее сердце и давно уже спрашивает, выйдет ли она за него замуж.

Аделаида онемела.
— В тихом омуте... — проговорила она драматическим тоном. Затем, по-театральному энергично схватив дочь за запястье, добавила с угрозой:
— И что же ты ответила?
— Но мама! — жалобно сказала девушка. — Когда честный, любезный человек, которого мы любим, спрашивает нас, хотим ли мы выйти за него... Что ты ответила, когда папа спросил тебя об этом?

— О, заблудшая душа! — простонала советница. Она отбросила руку дочери, словно та была змеей, пригретой на груди. — Вот как бессовестно ты перечеркиваешь мои планы! Вот как коварно сопротивляешься! Я хотела тебе только добра. Я желала тебе мужа, который понимает идеалы жизни; духовного наставника, который привел бы тебя к вершинам просветления! А ты затеваешь за моей спиной эту бестактную интригу, интригу самого неподобающего свойства!.. Да черт возьми, — (прости мне этот оборот, Аполлон!), — неужели ты воображаешь, что я когда-нибудь соглашусь на твой брак с этим человеком скальпеля и лекарств?
— Чем тебе не угодил доктор Максвальдт? — робко спросила Хелена.
— Всем! Он — само воплощение прозаического! Он не только бестактен, что я еще могла бы ему простить, но к тому же не способен беспристрастно наслаждаться прекрасным, признавать божественное. Как говорит Август фон Платен: «Пусть не каждый может вообразить себе возвышенное: но дурак тот, кто не способен сочувствовать ему». Доктор Максвальдт в этом смысле — законченный дурак.

— Мама! — возмущенно воскликнула Хелена.
— Дурак, говорю я тебе, — стояла на своем советница. — Я уже не стану упоминать о том, что недавно, на самом трогательном месте моего сонета «Блуждающие тени», он шептал тебе что-то на ухо, как самый невоспитанный гимназист. И мне известно, что при каждом удобном случае он высмеивает стремления нашего «Круглого стола»; что он отказывает нам, женщинам, в праве участвовать в дебатах, да и вообще иметь мнение; он говорит о «синих чулках» там, где выражение «поэтесса» было бы гораздо уместнее; наконец, на любезный вопрос Шмидтхеннера, какая из двух «Песен на берегу» более совершенна, он ответил пожатием плеч, — я говорю тебе, добрая Хелена, пожатием плеч! - что, конечно же, вызвало краску гнева на щеках нашего профессора. И такому человеку я должна отдать свое единственное дитя? Неужели ты действительно веришь, что его любовь серьезна? Тому, кто не умеет почитать прекрасное в божественном искусстве, тому недостает и самоотверженной привязанности. Дело ясно как день! Этот Максвальдт чувствует, что в положении помощника доктора Шебельского ему тесно. Он хотел бы стать независимым, а для этого ему нужна состоятельная молодая жена. И как я раньше этого не понимала! И спокойно смотрела, как он лицемерно завлекает тебя в свои сети! Но, слава Богу, время еще есть! Я твердо все решила: я немедленно отказываю ему от дома...

— Конечно, ты это можешь, — сказала Хелена со слезами на глазах, — но я всё равно не стану ученицей у этого твоего профессора...
— Это мы еще посмотрим!
Девушка подошла к ней, поцеловала и обняла обеими руками.
— Да не волнуйся же так! — проговорила она умоляюще. — Это ведь не моя вина, что я люблю доктора Максвальдта!
— Я и не волнуюсь, — ответила ей мать. — Я лишь хочу прояснить одну вещь: пока мне позволено здесь иметь право голоса, Максвальдт, отрицающий муз, низкий, бессердечный материалист, никогда не станет твоим мужем.

2.

Профессор Шмидтхеннер, тотчас уведомленный о происшедшем, почувствовал себя слегка обескураженным, однако с привычным красноречием принялся ободрять и себя, и скорбящую поэтессу.
После долгих дебатов решено было на несколько месяцев удалить фройляйн Хелену от места её столь неприятных сердечных волнений. У Аделаиды в её родном городе жила двоюродная сестра, которая охотно согласилась принять девушку и с должной строгостью следить за её поведением, а в особенности — за ее перепиской. Тётя Мёбиус слыла в широких кругах, как деликатно выразился Шмидтхеннер, настоящим драконом; уж она-то выбьет из головы взбалмошного ребенка эти глупые причуды. Напрямую ссориться с доктором Максвальдтом профессор счел нецелесообразным, разумнее было попросту игнорировать его.

Тем не менее, со времени отъезда Хелены доктор Максвальдт стал для Шмидтхеннера и Аделаиды постоянной темой бесед.
— Боюсь, — заметил Алоиз как-то вечером, — что этот критический негативный ум осмелился в глазах дочери принизить поэтический талант матушки.
— Как это? — спросила советница, разом выпрямившись в кресле.
— Я подозреваю это, и у меня есть свои основания. Разумеется, подобные низменные интерпретации делаются лишь для того, чтобы дискредитировать меня, поклонника вашего таланта, обвинить меня в самой грубой лести и тем самым вызвать стойкую антипатию к моей персоне. Было бы истинным подарком богов, если бы вы однажды доказали миру каким-нибудь особенно блестящим триумфом, что вы и в самом деле обладаете дарованием.

— Вот как? — удивленно отозвалась Аделаида. — Разве мне еще нужно это доказывать? А как же «Песни на берегу», всполошившие весь Тильзит, а мой сонет «Блуждающие тени»...
— Да, да, всё это прекрасно. Но нигде так не верна старая пословица о вкусах, о которых не спорят, как в области тонкой поэзии. Вспомните, к примеру, Мартина Грейфа, которого одни обожествляют, в то время как другие смотрят на него со снисходительной улыбкой. Вот если бы ваша эпическая поэма «Деянира»... впрочем, боюсь, этот сюжет довольно-таки далек от нашей публики. И потом — вы меня простите — но ваша манера письма, мне кажется, не вполне соответствует ожиданиям читателя. Сложный метр оттавской рифмы соблазняет на лирические отступления, которые, хоть и упоительны сами по себе, но всё же задерживают ход действия.

Ответ Аделаиды фон Вайсенфельс профессору был уклончивым. Впервые с момента возобновления их знакомства она намеренно перевела разговор на другие темы. Она заговорила о дочери, которая, по её словам, была на верном пути к тому, чтобы сдать в архив детскую игру с Максвальдтом и его мнимой любовью.

— «Она вполне весела, — пишет мне кузина, — и ничуть не похожа на надломленный тростник. В прошлый понедельник они устраивали прогулку на санях: говорят, на обратном пути Хелена была в состоянии невероятного подъема». Я же говорила: отношения с людьми, лишенными души, могут быть лишь поверхностными, чисто светскими; истинная любовь возможна лишь на почве подлинной поэзии.

Так рассуждала Аделаида, не подозревая, что душевный подъем её Хелены во время той самой прогулки в понедельник объяснялся очаровательным, пламенным письмом, которое сметливая девушка утром того же дня, под предлогом покупки крайне необходимых булавок и иголок, забрала на императорской почте под шифром «H. v. W. 20».
Профессор Шмидтхеннер откланялся, не возвращаясь более к «Деянире». Но слова, сказанные им Аделаиде касательно её поэтической славы, неотступно преследовали её. Шмидтхеннер был прав! Ей уже сорок лет. Феб - свидетель, настало время окончательно сокрушить этот скептический, мудрствующий мир великим «деянием в словах»! Аделаида должна создать нечто лаконичное, мощное, захватывающее, оригинальное и в то же время общедоступное; она должна, наконец, достичь того, чего достиг Шиллер своими «Разбойниками» и Гёте своим «Вертером».

Четыре дня, одержимая этой мыслью, она молча бродила вокруг, подобно юноше из Саисса, после того, как он сорвал покрывало с нагой истины. На пятый день некое божество протянуло ей руку спасения.

Ей принесли свежий номер журнала «Вселенная», и, открыв его, она увидела официальное объявление о конкурсе.

Текст гласил следующее:
«Для оживления всё еще сильно пренебрегаемого в Германии жанра короткого рассказа мы объявляем три премии за лучшие три новеллы, которые поступят к нам до 15 мая включительно: 900 марок за самую лучшую, 600 марок за вторую и 300 марок за третью по достоинству работу. Рукописи объемом от пяти до пятнадцати колонок нашего журнала не должны быть писаны рукой автора и не должны содержать его имени; в правом верхнем углу следует лишь проставить девиз. К рукописи прилагается плотно запечатанный конверт с тем же девизом, внутри которого указывается имя и точный адрес автора. Распределение премий состоится 15 июня; результаты будут объявлены в первом июльском номере.
В качестве судей выступят... и т. д.
Вскрытие конвертов — в том числе и тех, что относятся к работам, оставшимся без наград, — производится при строжайшем соблюдении конфиденциальности в частном кабинете издателя.
Редакция и издательство журнала "Вселенная"».

Аделаида фон Вайсенфельс еще не дочитала до конца, а в ней уже созрело решение заработать эти столь щедро предлагаемые девятьсот марок — о второй, а тем более, о третьей премии она не хотела и думать. Таким образом стяжание славы соединялось для нее с пользой сугубо практической. В денежных делах госпожа советница изначально отличалась высокой чувствительностью. Девятьсот марок, столь неожиданно подвернувшиеся в виде побочного дохода, сами по себе казались ей достойными её благородных усилий и манили воображение упоительными картинами. Она уже прикидывала, как распорядится этим «приятным бонусом», и пришла к выводу, что три четверти триумфально добытого капитала следует положить под проценты, а остаток — как жертву признательности за свежезавоеванные лавры — без остатка потратить на какое-нибудь особенное удовольствие. Этого требовала не только благодарность фортуне; нет, это было неодолимой потребностью сердца — заявить публично этими необычными тратами, что её триумф является событием экстраординарным. Быть официально увенчанной коллегией, поставившей себе целью развитие короткого рассказа, — от этой мысли у неё закружилась голова! Но чем выше была цель, тем сильней возрастала её уверенность. Увы, Аделаида путала маленькое общество «Круглого стола», где она действительно занимала заметное место, с гигантским храмом литературы.

Весь день прошел в фантастическом возбуждении. Все этапы будущего проносились перед ней: от первого прикосновения вдохновенного пера до акций гёрлицкой пивоварни, которые она намеревалась скупить; от отправки рукописи до загородного бала, который казался ей наиболее достойным и в то же время недорогим способом отпраздновать победу. В мозгу ее мелькали воспоминания об Истмийских и Олимпийских играх; в душе витал образ античного отца, убитого радостью от славы сына...

— Нет, я буду держать свои чувства в узде! — прошептала она, прижимая руки к бьющейся груди. — Я не стану ни заносчивой, ни гордой, но, подобно Августу фон Платену, лишь стану в тихом восторге благодарить гения, который меня посетил!

В постель она легла как в тумане, и долго за полночь её красочные фантазии вертелись в ее мозгу, обгоняя и преследуя одна другую. Во сне она видела себя женщиной-Тассо, на ступенях Капитолия; а рыцарственно-благородная фигура, в которой она с радостью узнала своего превосходного друга юности, профессора литературы Алоиза Шмидтхеннера, торжественным жестом протягивала ей венок.

Несмотря на это столь лестное для обеих сторон видение, госпожа советница, проснувшись поутру, твердо решила не посвящать в свою тайну даже профессора. Это должно было стать ослепительным сюрпризом — для Хелены, для Алоиза, для скептического доктора Максвальдта; словом, для всех, кто так или иначе имел отношение к творениям Аделаиды.

С пылким рвением поэтесса принялась за работу.
Впрочем, придумывание интересных конфликтов и захватывающих характеров оказалось несколько более трудным делом, чем Аделаида себе представляла. Выбор сюжета сразу же вызвал у неё значительные трудности. Она уверенно набросала пять или шесть замыслов, но, попытавшись их реализовать, тут же обнаружила, что — «несмотря на всю гениальность основной идеи» — в них отсутствует кульминационный момент.
Когда же действительно вырисовывалось нечто, похожее на апофеоз стройного произведения, то из этого с трудом сколоченного анекдота не удавалось извлечь ни настроения, ни атмосферы, ни свежего безобидного юмора. А ведь юмор подчинялся автору «Береговых песен», которыми так восхищались в Тильзите, по меньшей мере так же хорошо, как и трагизм. Странно только, что внутренний потенциал никак не желал раскрываться. Она буквально стонала и задыхалась от этих скрытых в ней богатств – и всё напрасно!

То были печальные дни и недели! Как ни старалась Аделаида скрыть мучительный разлад в своей душе, он всё же прорывался наружу; особенно на заседаниях «Круглого стола», где обычно столь кроткая и серьезная поэтесса выказывала крайнюю раздражительность и несколько раз даже позволила себе такие выражения, как «неуместно», «смехотворно» и т. п., которые господин председатель — согласно двенадцатому параграфу устава — был вынужден осудить как непарламентские.

Профессор Шмидтхеннер ошибочно приписывал явную нервозность своей подруги продвижению античной баллады «Деянира». Заметив, что прежняя общительность Аделаиды сменилась странной замкнутостью, он не стал докучать ей расспросами, но лишь однажды заметил как бы ненароком:

— Да, да, октавы! Такие особенные!
— Вы полагаете? — спросила советница.
— Дьявольский размер! Эти трижды повторяющиеся рифмы! И, как я уже говорил, — октавы предрасполагают к лирическим отступлениям. Впрочем, ваш талант...
Аделаида вздохнула.

Тотчас же учтивый профессор литературы, истолковав невольный вздох подруги как признание тайных мук над строфами и рифмами, подчеркнул всё возрастающую популярность Коринны в окрестностях Тильзита и упомянул о намерении одного известного композитора положить на музыку одну из её великолепных Песен на берегу.

Даже это известие, которое в ином случае было бы встречено советницей с благоговейным восторгом, на сей раз не произвело ровно никакого впечатления. Конкурс завладел несчастной Аделаидой настолько, что все прочие органы чувств ее, казалось, полностью атрофировались.

Наконец в начале мая ей удалось найти сюжет, который вновь оживил её приунывшее самолюбие.
— Настоящий короткий рассказ! —  воскликнула она, сияя от радости, внимательно изучив удачно завершенный набросок. - Простой, содержательный и в то же время полный изначального драматизма! Теперь восемь дней отдыха — и вновь за работу!»
 
3.

В следующую среду Хелена, довольная как никогда, вернулась из ссылки. С большим красноречием рассказывала она матушке о тёте — столь же строгой, сколь и любезной, о маленьких, но восхитительных радостях провинциального городка и о том, как ей было искренне жаль расставаться с ними. Однако умолчала о том, что регулярно переписывалась с доктором Максвальдтом — ах, так нежно и очаровательно, как не переписывались влюбленные со времен Троила! - и о том, что именно эта переписка, в которой ей так полно открылся характер её жениха — надежный, дельный, практичный и в то же время истинно прекрасный. — и была для нее единственно важна.

Леопольд Максвальдт шел к своей цели спокойно и уверенно. У него была юношески мужественная манера утешать свою возлюбленную.
«Ты моя, — писал он, например, — а я твой; хотел бы я увидеть ту земную силу, что сможет нас разлучить».
«Да, — отвечала на это Хелена, — но похищение — это ужасно; за это, как утверждал недавно за чаем местный судья, даже преследуют по закону... И хотя я охотно и с радостью признаюсь: "Я пойду за тобой на край света", — мне бы не хотелось устраивать такого страшного скандала, ведь мне в конце концов жить среди людей, да и маму я очень люблю — она бы просто умерла от горя...»

«Не беспокойся! — отвечал ей Леопольд. — До такой крайности она не допустит. Теперь я знаю её главные мотивы. Если бы я вдруг резко переменил отношение к её стихам, она бы, конечно, сочла это лицемерием. Но я буду сдержан; я приму принцип молчания; я посмотрю, что можно еще сделать. Я вовсе не недооцениваю профессора; он серьезный конкурент, но так как твое сердце уже принадлежит мне, все его ухаживания - безнадежный сизифов труд. Просто дай всему идти своим чередом! Пока что у меня еще есть обязательства перед тайной советницей. Но до Нового года— положись на меня, - тебе не придется ссориться с матушкой. Где есть воля, говорит английская пословица, там найдется и возможность...»

Аделаида, несмотря на молчание дочери, кажется, о чем-то догадывалась. Она неоднократно, в крайнем раздражении, подчеркивала, что рада в последнее время ничего не слышать о докторе Максвальдте; что этот молодой человек ей крайне неприятен, и впредь она будет избегать любого общества, где можно встретить этого легкомысленного ненавистника искусств.
 
Даже если не считать этих мимолетных вспышек дурного настроения, которые были лишь симптомом ее и без того нервозной ситуации, восьмидневный срок подготовки и отдыха, который Аделаида себе назначила, не принес ожидаемого результата. Идея, которую госпожа фон Вайсенфельс желала воплотить в творчестве, ни на минуту не выходила у неё из головы. Персонажи новеллы преследовали её как призраки; даже когда она дремала на диване после обеда, детали диалогов бессознательно вертелись у нее в голове.

Измученная этими душевными перепадами, вся на нервах, она наконец приступила к работе.

Семь дней она с большим рвением трудилась. На вопросы дочери давала вначале уклончивые, а затем и вовсе далекие от правды ответы: она, мол, делает выписки из Паскаля и Монтескье, или шлифует законченную половину «Деяниры» — и тому подобная ложь. Поскольку фройляйн Хелена частенько мешала ей в работе, Аделаида с третьего дня заперлась в своем «кабинете», причем дважды проигнорировала, когда ее звали к обеду, а на третий раз весьма странно напустилась на бедную Хелену. На робкие замечания, что, мол, «жаркое пережарится», или «суп будет слишком густой», она отвечала из-за двери невнятными фразами: «тут другое в голове», «непонимание», «варварство», «влияние доктора», «меня учить» и так далее.

Наконец, тринадцатого мая работа над рассказом была закончена.
Госпожа фон Вайсенфельс, разместившая еще за три дня до этого объявление в газете, наняла надежного переписчика и велела переписать всё изысканным каллиграфическим почерком, снабдив рукопись широко известным девизом: «Человек растет, преследуя высшие цели». Тот же девиз она поместила на конверте и, вложив внутрь свою визитную карточку, тщательно его потом запечатала. После чего, соблюдя все меры предосторожности, продиктованные важностью дела, отправила рукопись по почте.

Теперь она с нетерпением считала дни до решения судей. Её уверенность в себе за время творчества, по счастью, снова окрепла. Пятнадцатое июня виделось ей  как эпохальный момент, полный сказочных, фантастических событий. В конце концов этот конкретный день воплотился для неё в некую индивидуальную фигуру. Он грезился ей как златокудрый гений, который в ночной тишине спускается с розовых облаков на её ложе и нежно целует её пылающий лоб. Снова и снова она взвешивала свои блестящие шансы и без колебаний подавляла сомнения, порожденные смутными слухами, что на конкурс поступило не менее трехсот сорока заявок. Ведь у неё было ощутимое преимущество перед обычными писателями, боровшимися за первенство вместе с ней! Разве не сказал один из наших знаменитых философов: «Лирическая поэзия — это первооснова всякой поэзии»? Что ж, лирикой она владела в совершенстве! Коринна, создательница «Береговых песен», которые теперь были положены на музыку и уже дважды исполнялись, владела всеми нотами человеческих страстей – и высшими, и низшими. Следовательно, новелла, где не было трудностей с рифмой, должна была удаться ей тем более, даже если бы выбранная тема была менее привлекательной.

Ах, а тема эта была столь захватывающая, столь атмосферная, как никакая другая, где объединились и юмор, и трагедия - трогательная история из собственного опыта! Аделаида фон Вайсенфельс, как и многие поэты благородного склада ума, в юности тоже пережила неразделенную любовь. Она всё еще видела его перед собой — лихого синеглазого кавалерийского офицера, который когда-то наполнял её жизнь, а теперь — её творчество. Она назвала его «Владимир», и гений 15-июня нежно шепнул ей на ухо, что имя это уже принято.

Домашний врач воспринял её состояние менее поэтично. После того как госпожа Аделаида два-три раза обратилась к нему по поводу сильной мигрени, он поставил неожиданный диагноз: неврастения в тяжелой форме. Своей пациентке, которая обычно всегда беспокоилась по поводу своего состояния, он предписал полный покой в сочетании с курсом водолечения в великолепных хвойных и пихтовых лесах тюрингского курорта. Причиной этой внезапной нервозности он называл душевные волнения, переутомление и неправильное питание. Дело можно будет поправить в течение лета, добавил он, если госпожа советница немедленно отправится в путь, оставив позади город с его шумной суетой, и по возможности воздерживаясь от любой умственной деятельности.

Это был болезненный удар для экономной поэтессы. Если ей и удастся выиграть первый приз, то неожиданное пребывание в дружелюбном Сассбурге, что доктор особенно рекомендовал, увы, съест бо`льшую часть ожидаемого триумфального результата, так что ей останется одна только слава!

Впрочем, то, чего нельзя изменить, следует принимать с достоинством. Она и сама чувствовала, что так продолжаться больше не может. Лишь бы только победа, лишь бы не упустить венец, который гений 15-июня уже пару раз прикладывал к её пульсирующим вискам, словно для примерки! Тогда пусть уж уходит этот блистательный Маммон, как бы ни был он великолепен!

— Да, да, нервы — это клеймо Каина на божественно-творческих душах! Ах, ничто совершенное не дается человеку!

Третьего июня она упаковала чемоданы. Хелена, разумеется, должна была её сопровождать. Во-первых, этого требовал врач, так как угрюмое одиночество было бы для поэтессы столь же вредно, как и умственное напряжение или излишняя общительность. А во-вторых, она никак не могла оставить ребенка в столице, поскольку доктор Максвальдт, презирающий поэзию, теперь снова стал часто появляться на горизонте, несколько раз устраивал крайне неприличные прогулки под окнами и прочие демонстрации, и вообще казался личностью,  которому мудрая мать не стала бы доверять.

В вечер перед отъездом Коринна-Аделаида провела обстоятельную беседу с соседкой — пожилой незамужней женщиной весьма простодушного нрава, которая изредка заходила к кухарке Аделаиды погреть утюг или брала на часок почитать журнал «Вселенная» и приложение к «Вестнику».

Фройляйн Мари Кесслер занимала меньшую часть этажа, большую часть которого занимала Аделаида. Обе стороны общались, так сказать, лишь по конкретным вопросам. Фройляйн Кесслер, тихая и скромная, никогда бы не осмелилась нанести официальный визит госпоже советнице, которая — особенно с тех пор, как овдовела — держалась очень высокомерно, в частности когда дело касалось социальных различий. Лишь однажды, когда в соседнем доме случился пожар, она, накинув платок на свои костлявые плечи, робко подошла, тихо постучала и была принята с должной любезностью. Время от времени Хелена тоже перекидывалась с ней дружеским словом. В остальном же между бедной частной учительницей и состоятельной Аделаидой не было  никаких серьезных отношений.

Но теперь, когда чемоданы стояли в прихожей, а Аделаида уже в десятый раз удостоверилась, что скорый поезд отходит в 7 часов 50 минут с северного вокзала, произошла странная перемена.

Возбужденная поэтесса воспользовалась тем, что её дочь отправилась с прощальным визитом к подруге, жившей неподалеку, чтобы весьма церемонно посетить фройляйн Кесслер в её уютно-скромной комнатке, пожать ей руку, заговорить о предстоящей поездке и наконец с удивительной любезностью обратиться с просьбой.

— Я получаю очень мало писем, — сказала она, с удовлетворением глядя на явно польщенное лицо соседки. — Могу ли я просить вас, дорогая фройляйн, позаботиться о них в наше отсутствие? Я отправляю горничную на шесть-восемь недель домой. Так мне будет спокойнее, нежели знать, что моя квартира без моего ведома станет, возможно, филиалом гренадерских казарм...

Фройляйн покраснела. Протестующее «О!» замерло на её губах. Она подавила его, не желая противоречить советнице, и лишь произнесла:
— С величайшим удовольствием...
— Благодарю, — милостиво ответила Аделаида. — И еще одно, дорогая фройляйн. Вполне возможно, что... что придет ценное отправление на мое имя. Я хотела бы, чтобы мне его переслали. Не будете ли вы столь любезны сразу сообщить почтальону мой адрес? Я напишу вам его здесь: Сассбург, отель «Герцог Карл». Мы уже заказали там номера.
— Конечно, конечно, — пробормотала фройляйн Кесслер, благоговейно принимая карточку с пометкой карандашом.

— Вы сама любезность. Но это еще не всё. Я позволю себе вручить вам эти пятьдесят пфеннигов. Я хотела бы просить вас немедленно, как только придет ценное отправление, сообщить мне об этом телеграммой. Речь идет о деле столь великой важности, что я буквально горю, желая как можно скорее избавиться от гнетущего нетерпения, которое меня преследует. В последние недели я так нервничаю, что мысль о том, чтобы оставаться в неведении хотя бы на пять минут дольше необходимого, причиняет мне сущую муку. Вы можете это понять?
— Вполне, сударыня, — сказала учительница. — Будьте уверены... Я сочту за особую честь немедленно дать телеграмму. Я ведь весь день дома. А пятьдесят пфеннигов я могла бы и сама заплатить, право же, госпожа советница...
— Нет, нет! Всё должно быть как положено. Еще раз: благодарю вас и надеюсь, что уже шестнадцатого... я хочу сказать, если это окажется возможным... Будьте здоровы!

Несколько смутившись, она прервала свою речь. А вдруг фройляйн Кесслер знает о конкурсе и его условиях? Но это было маловероятно. Прощаясь, Аделаида нежно пожала руку старой деве.

Итак, всё было улажено. Если жюри сдержит слово, то шестнадцатого она действительно избавится от всякой неопределенности. «Почетные премии, — гласило примечание в конце майского номера, — будут высланы премированным авторам наличными, сразу, тем же вечером 15 июня. Также и во всех остальных пунктах мы гарантируем такую же быстроту исполнения, какой никогда не было в подобных конкурсах. Это - наш ответ на многочисленные запросы».
Да, да, журнал «Вселенная» знал свое дело! Было одно удовольствие работать с таким расторопным изданием — не говоря уже о том, чтобы быть увенчанной его эстетическим жюри!

(Продолжение следует)
_