ДвоюРодные. Глава 28. Вечность

Глава двадцать восьмая. Вечность

Июль 2006 года был не царством, а раем. Самым настоящим, сочным и бесконечным, каким может быть рай у пятнадцатилетних, впервые узнавших, что такое быть не просто вместе, а единым целым. Мир на время отступил, оставив их в золотом пузыре, где действовал только один закон: счастье.

Их троном стало кресло от старой мотоциклетной коляски, вытащенное из сарая и водружённое на краю огорода, откуда открывался вид на бескрайний луг. Это было их место. Не убежище, а штаб-квартира бесконечного лета и нескончаемых разговоров.

Петя сидел, откинувшись на спинку, а Соня устроилась у его ног, потом придвинулась и без всяких слов опустила голову ему на грудь. Он тут же обнял её, и в этом движении была такая естественная, простая нежность, от которой у неё каждый раз перехватывало дыхание. Это был их ритуал: молча сказать «я здесь» и услышать в ответ «я тоже».

Они могли молчать часами. И в этой тишине не было напряжения, только покой, насыщенный, как густой мёд. Петя смотрел на закат, и всё внутри него пело от какого-то дикого, ничем не омрачённого восторга. Он думал, что изобрёл новую физическую величину — единицу абсолютного счастья. И она равнялась вот этому: её волосы, пахнущие полевыми цветами, под его подбородком, её дыхание на его коже, её рука, доверчиво лежащая на его колене.

Соня же следила, как солнце красит облака в невероятные цвета — персиковый, розовый, лиловый. Она думала, что все книги, все стихи и все фильмы о любви — просто жалкая попытка описать то, что происходит у неё внутри прямо сейчас. Это было сильнее любых слов. Это было знание на уровне каждой клеточки: я на своём месте. И это место — рядом с ним.

Он пошевелился, и его пальцы, тёплые и чуть шершавые, нашли её подмышку. Легко, игриво провели по ней.

— Петь! — засмеялась она, вздрогнув от щекотки. — Перестань!
— А что? Щекотно? — ухмыльнулся он, и в его глазах танцевали золотые солнечные зайчики.
— Ужасно щекотно!

Но он не убирал руку, а она не отодвигалась. Её смех, звонкий и беззаботный, смешивался с его низким, грудным смешком. Это был их собственный, ни на что не похожий звук счастья.

В ответ она сама подняла руку и коснулась его щеки. Провела пальцами по скуле, по едва заметной золотистой щетине.

— Ёжик, — прошептала она, и её глаза сияли.
— Фыр-фыр, — он поймал её руку и прижал к своим губам.

Этот поцелуй в ладонь был таким нежным и таким серьёзным, что у неё ёкнуло сердце. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни вопроса, ни сомнения, только чистая, ясная радость. Радость от того, что она есть.

«Вот бы этот закат длился вечность», — подумала Соня, закрывая глаза. И в этой мысли не было ни капли страха. Была только глубокая, спокойная уверенность: так и будет. Потому что так и должно быть. Потому что невозможно представить мир, в котором этого нет: его смеха, его тепла, этого неба над головой и чувства полной, абсолютной защищённости.

Он притянул её ближе, и она уткнулась лицом в его шею, вдыхая запах солнца, свежескошенной травы и чего-то неуловимого, что было просто им. Под её ладонью, лежавшей у него на груди, ровно и мощно стучало его сердце. Этот стук был самым честным и самым красивым звуком на свете. Лучше любой музыки.

— Сонь? — тихо сказал он, и его губы коснулись её виска.
— М?
— Я так счастлив, — выдохнул он, и в его голосе не было ни тени стеснения, только изумление перед этим открытием. — Просто. Я самый счастливый человек на свете.

Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Они были карими, как темный шоколад, и в них светилось что-то такое тёплое и бездонное, что она могла смотреть в них вечно.

— Я тоже, — сказала она просто. И этого было достаточно. Больше не нужно было никаких слов.

Они сидели, пока солнце полностью не скрылось за лесом, подарив миру последний всплеск багрянца. Пока на небе не зажглись первые звёзды — сначала одна, робкая, потом другая, а потом их стало так много, что небо превратилось в бархатный полог, усыпанный бриллиантовой пылью.

Тишина вокруг была мягкой, уютной, наполненной стрекотанием кузнечиков и далёким криком птиц. Они говорили. Обо всём на свете. О том, был ли вчерашний закат красивее, чем сегодня. О том, как она в детстве боялась пауков, а он — темноты в сарае. О книгах, которые она прочитала за зиму, и о новой программе, которую он написал. О том, каким они видят будущее — не конкретным, а размытым и ярким, как эти звёзды. Они говорили, перебивая друг друга, смеясь, целуясь между фразами — просто потому, что не могли не прикоснуться.

Их закат длился вечность. И в их вселенной, где не было ничего, кроме смеха, шёпота и тепла двух тел, прижавшихся друг к другу, — так оно и было. Время остановилось. Будущее было где-то далеко и не имело никакого значения. Существовало только «сейчас». Это бесконечно счастливое, бесконечно простое «сейчас», состоящее из поцелуев, которые становились всё увереннее, из объятий, в которых не было ни сантиметра пустоты, из разговоров, в которых не было ни одной неискренней ноты.

Они были просто двумя подростками, нашедшими в другом человеке целый мир. И в этот вечер, под вспыхнувшим на небе Млечным Путём, этот мир казался им бескрайним, вечным и навсегда их. Ничто не могло омрачить этого сияния. Ничто не могло быть важнее, чем шершавая ладонь в твоей руке и смеющиеся глаза в двух сантиметрах от твоих.

Это было самое чистое и полное счастье, какое только может подарить первая любовь — когда тебе кажется, что так будет всегда, и даже мысль о том, что может быть иначе, не просто невозможна, а кощунственна. Они купались в этом чувстве, как в тёплом море, и им не нужно было ничего больше. Только этот закат. Только эти звёзды. Только они двое.