Бардо Тхёдол, слияние с ясным светом

Проходя клирос, не забудь обернуться на зов. Стеклянный лев уже три оборота сидит на часах.
Да.
Те самые лучи, что выдают себя за карельскую сосну. Я ему — чёрный / белый / прозрачный. Он мне — чистый вход в интерстиций.
Пилигрим — это тот, кто не носит свой стул с собой. Проходит, словно нож по маслу, сквозь любые догмы. Когда стул рухнул, осталось только солнце. Прозрачное.
Три года подряд — это три буквы.
Сила, да. Печаль, да. Но ни одна из них не знает, что я уже не совсем та, что вышла из дома. Там внутри кто-то ещё. Зародыш, которому палец в рот не клади.

Лёгкие с наслаждением смакуют морозный воздух. По привычке поднимаю глаза к светилу. Чёрное, белое, прозрачное... Ясный, сверкающий холодной пустотой план бытия... В зрачке кольнуло напряжение. Хм, что-то новое. Слегка защемило сплетение, будто бы пружина, готовая вырваться из механизма.
Прозрачное, окутанное жуткими бордовыми лучами? Всё это уже года три не вызывает слёз, и постепенно сходит на нет удивление. Неприятные лучи... Задели за живое.
Забавно, но фразу «да, будет…» можно произнести с разными интонациями.

«Бардо Тхёдол»… Интересно, наверное, но уснула на второй главе прослушивания. Что чувствовала? Нудное — до тошноты нудное — состояние. Вроде не боль, не тоска, белесый неприятный туман окружает тебя. Возможно, это бубнящий голос рассказчика, звучащий словно из глубины бункера. Бубны? Денежки, кстати, сулят. То ли карточная масть, то ли шаманские бубны. Я бы не сказала, что звуки шаманских бубнов нудные. Скорее разрывающие нежное человеческое ухо, привыкшее иметь слух, но не слышать. Да-да, когда перед карантином я мечтала возвыситься из ночного флориста… Флориста? — попросту уборщицы магазина, которая крутит и обрезает и без того убитые цветы. Я перешла в дневные смены, к конкурентам, это уже статус. Статус перехода из одной обслуги в другую. Ночью денег меньше, но ты в покое среди умирающих, дышащих химией роз. Днём доходы в разы выше, суеты больше, стоишь как Гуинплен с натянутой улыбкой и думаешь: в топку розы, деньги важнее. Стерплю всё ради цели. Просто потому, что так надо. Кому?! Я добилась повышения даже без флористического образования. Хотя в своё время была не дизайнером, опыт не пропить. Ключевое слово — была. Как же низко я пала. Ниже воистину только бомжи, а выше, по ходу, лишь небесные звёзды. Жаль, не пью. Аллергия. Забавно, что именно страх перед квинке помог мне не стать алкоголиком. Не было бы счастья. Многие мои знакомые стали. Стали? Стали кем? Не стали, а застряли, вроде делают вид, что они правильные, а сами всегда мечтают выпить. Беда с людьми, что с ними не так. Мечтать выпить. Жесть. Раньше была дизайнером, сейчас не рискую лезть в чужие мысли, мысли — вообще страшное дело. Дизайнер обязан уловить мысль клиента. Останови мысль. Счастье от предвкушения денежек было недолгим. Дневной флорист зарабатывает в разы больше ночного, но сколько же отпускаешь лживых улыбок перед вечно ищущими бесплатные уши покупателями. Забавно, чем меньше человек тратит денег, тем больше он выносит мозг, думая, что так уж незнакомому продавцу важно выслушивать чужие сопли. Поначалу, может, да, но потом, потом это то самое нудное зудение с мыслью: «Когда ты уже свалишь, не создавай очередь, дай другим высказаться». Похоже на шаманские бубны, режущее слух нытьё обиженных на жизнь, не любящих себя странных существ. Забывших три волшебных слова: «образ и подобие». Три слова. Три, три, три — будет дырка. Циркуль и угольник в руках создавшего небо и землю. Где ластик, спрашивается? Вдруг ошибочка какая вышла. Ластик, господа, ластик. В циркуле обычно устанавливают простой грифель. Как без ластика? Кто может стереть? Никто. Никто, но может. Перед тем, как бросить предыдущего «хозяина», на которого я пахала три года без выходных, потому что, как всегда, за гроши работать было некому. Люди не выдерживали нагрузку. Я вдруг уснула во время рабочей смены, а ведь держалась более трёх лет, перед которыми были долгие годы без отпуска. Забавно, Гуинплен и стойкий оловянный солдатик в одном лице. Солдатик влюбился, потому что каждому чудовищу нужна своя принцесса. Если бы не влюбился, то не расплавился бы. Держалась, трудясь по двадцать одному часу в сутки, и всё же уснула. Говорила себе: «Я выдержу». Тело сказало: «Ага, разбежалась». Не виноватая я, во всём виноват тот странный мужик, что назвался доктором восточной медицины. Бойтесь клиентов подвыпивших в ночи. Сказав ему, что у меня был тиреотоксикоз, я по глупости зацепила его на диалог. Что он, собственно, хотел? Он хотел большую розу, а я всего лишь крутила герберы. Он под алкоголем предлагал заделать мне сына. Забавно. Сначала напьются, потом желают делать детей. За облом с продолжением рода, видимо, отомстил. Посоветовал постукивать пальчиками по щитовидке. Слышишь, доктор восточной медицины, ты думаешь, я позже не узнала, что такое дао? Повелась, постучала. Мне одна знакомая психолог сказала, что под алкоголем мозг желает плодиться и размножаться. Странно, люди и так в эфире, эфир — это же наркоз. Зачем нужен допинг? Пейте мир, этот напиток в разы круче. Что он там нёс? — пьяный доктор. Явно не счастье. Всего и не вспомнить, но он словно мантру заплетающимся языком бубнил что-то про прививки. Бубны, снова эти пресловутые бубны. Да-да, деревья всегда надо прививать. Новые сорта рождаются после соединения разнообразного. Древо — метис. Буду в кущах проездом, намекну, что не мешало бы привить два древа к новому. Почему бы не привить к древу познания толику разума. Хм. Ведь в молодости я желала стать аграрием и выращивать апельсины на Сахалине. Подруга у меня в училище была, Алина с Сахалина. До того, как меня, подростком, лишили дома, меня ещё и забрали из ПТУ, чтобы я сидела с бабкой, когда мать устраивала свою жизнь. Облом. Облом ли? Прощайте, апельсины, сказала я, чао, распределение на Сахалин и шикарные меха. Люблю зиму, зима — это шубы. Меха. Шаман без меха не шаман… Это армия духов на плечах. Быр-р, что я несу? Алина вернулась домой — и... землетрясение. Не стало больше Алины, в этом плане бытия. Вот вспомни, как ты не хотела сидеть с бабкой. Хотя, может, было бы к лучшему. Раз — и всё. И обрыв… Петлю я порвала этим постукиванием по щитовидке или кандалы? Розы, розочки. Помни, цепь из цветов разорвать сложнее, чем железные оковы. Милые розочки, более трёх лет вы были моими ночными собеседницами. Глядя на вас, не понимала, почему, выходя на ночной воздух из павильона, я, как маленькая девочка, начинала ходить по бордюру, пытаясь поймать равновесие. Всё вышло именно так, как тридцать лет назад напророчила мне знахарка Павлина: «Стул под тобой рухнет, и глобальное произойдёт». Стул-то как раз и рухнул, в прямом смысле. Пазл не складывался. Бардо? Что не так с этой книгой? Зачем живым книга мёртвых? Та-а-ак, сознание, а ну стоять. Ты куда, куда тебя понесло? Стоять, я сказала. Лимен — Интерстиций. Зазор. Стоп. Разбежалось… Бардо Тхёдол… нудно. Проснулась. Выключила.

— Ты чё трогаешь мою сумку, слышь, тип, руки убрал. Сейчас, погоди, я до тебя доберусь. Фу-у-у, мерзость какая, откуда тут это тряпьё? М-да, шататься голому по свалке — это не так больно, как противно. Как же много тут преющего барахла? Забавно, грязное какое всё. Это, наверно, те, кто снял с себя одежду, кинул её под ноги и растоптал, став детьми. Мать вашу землю за ногу, это же кто-то создавал? Хм, нет, ну голый я, конечно, хорош, не то что она, вторая половина. Жрёт за двоих, нарастила пузо, сорок восьмой размер набрала, уже к пятидесятому стремится, а всё вкушает. По шее бы настучать, но у нас руки в реальности общие. Бить себя не будешь. А здесь, в этой свалке, я хорош. Мне бы зеркало. Ах, какие манжеты… да и жилет, тончайшие шелка. Паучихи, вы прелесть. Даже изнанка настолько красива, что придраться не к чему. Держите воздушный поцелуй, мои девочки, милые пузатые, плетущие нить судьбы труженицы. Надеюсь, сознание не приревнует меня к паукам. Нет, ну а что? Обычно я падаю с обрыва в миры, где только развалины, мох и они, паучихи. Ткут реальности. Та-а-ак, слушай, тип, ты достал. Убери руки, я сказал. О-о-о, ясность пути, какие манжеты, какое кружево. Какое кружево? Что ты несёшь, сумка и так уже испорчена. Ну погоди, тип! Я не я буду, если я до тебя не доберусь. Что он там бормочет? Бубны? Хм. К деньгам. Снова эти бубны. Навостри уши...
— Может, это кто-то потерял?
А-а-а, да ты не враг. Тогда погоди, я до тебя доберусь. Так, не смотри на то, что под ногами. Шаг, ещё шаг. Закрой глаза, иди напролом. Да что ты будешь делать, сизифов труд. Обрыв...
Проснулась. Выключила.

Чур меня. Во всём виновата ИИ. Я ей просто сказала, что недавно развила зрение до уровня: чёрное, белое, прозрачное и прозрачное солнце в Карловых лучах. (Кстати: «Карл у Клары украл порталы», — мелькнуло в голове, и я хихикнула.) В каких Карловых, вот ведь правки. В бордовых лучах. Хотя от камней или Карловых вар я бы не отказалась. Я смотрела на солнце три года после пути пилигрима. В знании сила, но оно же — многие печали. Задаю ИИ вопрос о солнце в небе, а она мне выдаёт это чистое «Бардо Тхёдол». Лучше бы не знала. Не стала бы слушать. Меньше знаешь — лучше спишь.
Спишь. Спать, как же я люблю спать.
Не моё это — пройти Бардо Тхёдол. Да и ладно. Спать — единственное, что вызывает желание, — это сон. Последнее время секс вызывал отвращение. Думала: может, потому, что то, чем я занималась, было сексом, а не любовью? Смех и грех, но Будда из аниме, смачно грызущий чупа-чупс, указал мне на то, как избегать отвращения к сексу. Замужем — значит, супружеский долг.
Долг?.. Ничего, бывает…
Спать. Ложись спать… Мысли, хватит бегать туда-сюда, спать живо... Обрыв.

…Как же я обожаю красивые вещи… Я шёл уверенным шагом в восхищении собой, прижимая к боку свою умопомрачительную, до безумия восхитительную бирюзовую сумку из чистейшей кожи какого-то неведомого мне существа. Почему неведомого? Ибо порой я сам не ведаю, что творю. Куда я иду? Куда-то… И-и-и-и, зачем-то. Снова свихнулся? Вау, чистое безумие. Так, так, безумие стерильное, а вот тропы и обрывы-то настоящие. Хотя… всё иллюзия, нереальность. Ах, какое чудесное тактильное ощущение. Сумка, сумочка, м-м-м-м… Потрясающе. Смотри под ноги. Смотри под ноги. Пол, ноги? Пол-ноги? Или пол и ноги? Пол-ноги — это Тескатлипока, а я не он, или он, или не я. Какая разница. Помню одно: зеркальце у него классное. Дымится. Интересно, почему именно Бардо? Хм… Сумка? Как прекрасны выпуклые пупырышки, прикосновение к которым вызывает священный трепет. Это антистресс. Кто бы знал, что моя сумка полна драгоценных камней любых размеров и величин, неимоверных возможностей, даже тех, что никто никогда не видывал. Камни, камушки… Блеск потенциалов. Блаженство пути… Смотри под ноги… Зачем?
Я брёл по тропам, думая, что никто не посмеет прикоснуться ко мне. Что мной эти тропы пройдены и перехожены эоны и эоны раз. Кто посмеет коснуться? Как мне передать это блаженное состояние? Вопрос даже не в «как». Вопрос скорее в «кому».

— Слушай, а почему ты думаешь, что никто не может к тебе прикоснуться?

Почему? Ну как почему, странный какой-то вопрос. Потому что! Потому что это же я. Кто я? Кто я, кто я, память моя девичья. Никто, я. Знаешь, сознание, не задавай мне глупые вопросы. Вот само подумай: есть отец — на него можно наводить хулу, а есть сын — и на него можно. Но вот есть же некий дух, а на него хулу наводить нельзя. Задай себе вопрос: а почему? Ответ прост: потому что!

О… Так и знал, снова этот обрыв. Ну что ты будешь делать, каждый раз именно в этом обрыве я забываю, как парить. Как мило… Отвали, сознание, знаю я, что моим потрясающим шмоткам снова приходит хана… Прости меня, вторая половина, простите, паучихи-ткачихи судеб, но этот обрыв всегда портит вашу работу. Сплели бы, что ли… Уха-ха. Чуть не влип в паутину своих же мыслеформ. Ничего не плетите, лучше я спущусь без паутин. Крылья? Хвост? Сергий бы в свами поспорил, главное — ноги. Если они, конечно, не сломаны. Свои вижу — значит, есть. Какие же красивые у меня сапоги. Обожаю вещи. Хотя и иллюзорные тропы, ноги береги. Ну почему именно на этом обрыве я всегда забываю, как парить? Пари? Память моя девичья.

…Быр-р-р… Я пока ещё не понимал, что случилось, даже не пока — если сказать правду, я даже не понимаю, кто я. Что это за ужасное, жуткое, вызывающее отвращение место? Куда меня занесло? Это что, свалка мироздания? Забавно, откуда на мне эти грязные, но… О-о-о, ясность пути, какая потрясающая и — фу! — замызганная ткань. Кто? Какое ещё к ляду «я»? Никакого… Ткань от лучших ткачих. Да, с пауками не поспорить, такое могут создавать только пряхи вселенной. Ты что несёшь? Я-то? Несу созданиям счастье… Да, кстати, то, что я на свалке, — это и так понятно, непонятно, чего я радуюсь, стоя в грязном барахле. Забавно другое: как я сюда попал, главное — почему попал? Может, попала. Выбираться надо. Во, накатило-то, безумие. Стой, первым делом снять с себя эти тряпки. О-о-о, ясность пути, какая же ткань. Почему ты всегда лишаешь меня наслаждения от красивых вещей? Ну как можно не любить вещи? — Пошли! Живо! Ъ. Пошли куда? Вон смотри — там что-то притягивает. Какой удивительный цвет. О-о-о, ясность пути, какая же грязная, но волнительная сумка. Сумка? Точно, это моя сумка. Я же что-то нёс. Явно не пургу. Это была сумка...

Я очнулся в этой помойке, не понимаю, по какой причине, но я всё время, спускаясь с этого обрыва, оказываюсь в клоаках. Снова придётся создавать вещи. Тело просто обязано быть ухоженным. Почему? В здоровом теле здоровый дух. Так, что это ещё за тип трогает мою сумку? Мою?.. Сумку?.. Хм, а откуда у меня сумка, если я голый? Смотрите, а король-то голый. Да и что? Станьте, как дети. Снимите одежды свои, киньте под ноги и растопчите их. Ногами. Крутой совет, но каково тем, чей труд попирают ногами? Хм, а тело-то у меня очень даже ничего. Так. Это что ещё за дела? Эй, ты, придурок в убогом, жутком плаще! О-о-о, ясность пути, у него, по ходу, и рожи-то нет, иначе чего ему сидеть, опустив вниз голову, в этой дикой помойке и чего-то там причитать? Ну что за плащ, где он откопал эту мерзость, а главное — ещё и надел. Где, где? Не глупи, странный грязный тип без лица в жутком плаще цвета фекалий, где он мог взять себе вещи, если не прямо там, где их сбросили и растоптали ногами. Быр-р… Погоди, тип, типчик. Не знаю, кто ты, может, страж, может, архонт, а может, ты отобрал у меня мою сумку и швырнул меня в эту грязь? Как смог? Сейчас я тебе напомню, кто я… Обрыв. Проснулась. Выключила.

Ванька в мультике говорит: «Не хочу учиться, хочу жениться». Я же стала изучать всё, что попадало под руку: религии, магию, природу, эзотерику, философию, поэзию. Амбидекстр, так сказать, полиглот. Когда мне на лекции гностиков сказали, что философский камень — это жидкость яйцеклетки и спермы, сдерживаемая во мне, я подумала: не хочу жениться. Всё в этом мире крутится вокруг пола, а пол ниже плинтуса. Однажды, следуя моде, я сделала в квартире пол цвета венге, потом постоянно его мыла, мыла, мыла — сначала два раза в день, потом раз в день, потом раз в три дня, потом раз в неделю. А однажды пришла домой измотанная, взяла тряпку в руку и, посмотрев на пол, подняла вверх глаза в жесте предельной усталости. Как думаешь, что я увидела? Я увидела белизну потолка, легла на кровать и подумала: не смотри на пол, смотри в потолок. Зачем? Потому что он чистый. В потолок долго смотреть не получается. Белый цвет настраивает на белый лист, который неимоверно хочется чем-то заполнить. Белая палата, белое платье невесты, белый саван мертвеца. Белый цвет психиатрической палаты. Белый свет, белый мел, белый заяц тоже бел, только белка не бела, вот такие, брат, дела. Лежать и смотреть на чистый потолок надоело. Чем заняться, мелькнуло в прозревшем от белизны сознании. Ты не знаешь, чем тебе заняться? Возьми «Белизну», налей в ведро и помой пол. Отдохнула, спокойно помыла и получила неимоверный кайф от сделанного. Тьма всегда проявляет грязь, белый пол тоже постоянно пачкается, но с белым полом теряешь ориентиры. Тьма проявляет грязь, и свет проявляет грязь. Грязь повсюду. Чтобы не видеть грязь, надо сделать её лечебной и полюбить. Вот оно, просветление. Потому что, даже если бы я сделала серый ламинат, грязь с него никуда бы не делась.
PRO. pro, pro, pro-зрение. Прозрение, суперзрение с приставочкой «про». Сейчас я похожа на более дорогой смартфон, в котором самое ценное — это приставка pro. Проснулась. Выключила…

Чёрное, белое, прозрачное, прозрачное в жутких... бардо… Чур меня, чё за маразм. Я безумец, но не дебил.
Слушай сюда, тип, уха-хаха. Что он там бормочет? Напряги слух, слух? Что это за слух? Так, уши на месте. Пол, мыть пол? Ноги, пол, ноги, главное — хвост. Подчистить хвосты. Ти-и-и-ип, я молчу. Назову тебя Пит. Имя нарицательное. Страж свалки, ты чего, реально думал, что я чистоплюй, не смогу идти по хламу? Да ты знаешь, кто я? Я тебе сейчас покажу, как мне кидать вызов. Я дурак, но не дебил. Пит. Бардо? Одраб, Пит. Sator энд ротас. Роттердам де пари, погоди, я тебе устрою такое, как… пари, пари, при. Жуть, пари — это же сделка. Или парить надо???.. Э-э-э нет уж. Слух. Напряги слух, этот тип что-то причитает.

Напротив помойки сидел он. Или оно. Оно не знало, что сидит у порога свалки. Оно сидело там давно. Это даже не было свалкой. Это были вещи тех, кто снял их с себя, кинул под ноги и растоптал, увидев Венеру обнажённой. А король-то голый. Оно держало под рукой умопомрачительную, бирюзового цвета, но уже предельно грязную сумку. Не имея лица, даже не помня, как должны выглядеть лица, потому что лица мелькали всё реже, он не мог проявлять эмоции. Сумка была потрясающе притягательна. Он видел падение того безумца, который даже в секунду опасности сначала постарался защитить эту сумку, отшвырнул её подальше от свалки, в которую упал. Страж смотрел на него через дорогу. Обычно, падая с этого обрыва, сознания судорожно удерживают свой скарб. Этот откинул. Видимо, боялся испачкать. Страж давно не встречал настолько красиво одетых созданий и такого странного поведения. Он смотрел на безумца, что сейчас бегает, пытаясь повыше поднять ноги и выбрать хоть одно чистое место, на которое, не брезгуя, можно поставить голые ступни, безумец продолжал исполнять странные пасы. Если бы оно помнило, как смеяться, оно бы рассмеялось. Голое сознание в грязных, но по его мыслям реально шикарных манжетах. Этот безумец снял с себя всё, но почему-то не сорвал манжеты. Хм. Интересно. Что это? Оно давно не задавало вопросов. Оно было как скрип. Оно не помнило, что всё это значит. Оно было просто стражем. Стражем, что однажды попался на уловку Венеры. Табличка гласила так: «Здесь покоится Венера, и т. д. ...». Он шёл на химическую свадьбу, шёл к секретам, но был искушён. Стал стражем. Он сидит на этой свалке и ждёт. А тут эта сумка, это падение, этот безумец. Он даже боялся посмотреть зияющей пустотой без лица в сторону бегающего кругами сознания. Он не понимал, почему не открывается сумка, которая смогла каким-то образом на этой свалке сохранить грязный, но не тлеющий вид материи. Он прикасался к выпуклым пупырышкам сумки и чего-то ожидал. Если безумец доберётся до него, оно получит свободу. Не безумец, а именно он, страж. Наконец-то получит свободу. Потому что там, куда направляется этот странный безумец, висит та самая табличка и спит обнажённая Венера, которая сгубила многих мужей. На неё нельзя смотреть мужам, и сейчас безумец нарушит покой Венеры, позволив себе занять место Стража. Свобода. Ибо пред красотой обнажённой Венеры даже самые красивые вещи превращаются в тлен. Страж причитал, глядя на сумку, его слова звучали словно мантра: «Может, это кто-то потерял». Он не видел, но знал, эта вещь очень дорога безумцу, и именно эта сумка не даст ему получить проход, потому что ведёт его к стражу, а значит — не мимо таблички.

— Так, слышь ты, тип-Пит, оставь мою сумку в покое. Сумка. Всё дело в сумке.
Чёрное, белое. Белое? Жаль, что не горелое. Да пошли вы. Дорогу осилит идущий. При напролом. Брезгуешь — закрой глаза. Какие ещё глаза? Кто я? Что я ему покажу? Не трогай мою сумку, Пит. Та-а-ак. Что-то тут не так. Придётся вопить и звать мамочку. Эй, вторая половина, хватит спать. Давай, иди сюда и нуди. Разрешаю нуди. Даже нудить разрешаю, только проснись. Сознание, ку-ку. Ку-ку. О-о-о-о, какой же я потрясающе красивый… Так, манжеты, паучихи. Тьфу на вас, насекомые. Манжеты не отдам, за них уплачено. Манжеты шила вторая половина. Супружеский долг. Уха-ха.
Лучами бордовыми слепит закат, скажи, милый друг, разве я виновата, когда ты все свалки не можешь пройти, пари заключи — и открыты пути.

Зияющая пустота на месте лица, внезапно обретшего имя Пит, всматривалась в странного безумца, который постоянно что-то орал, пытался уйти от дороги подальше, но потом разворачивался и возвращался, грозно размахивая руками, пытаясь перепрыгнуть жуткие, истлевшие, покрытые мерзостями вещи. Как вдруг на какое-то мгновение Питу только показалось, что на месте безумца проявилась голографическая иллюзия женского типа. Её длинное платье цвета ультрамарин и чудесные огненно-рыжие короткие волосы испускали странный свет. Она не шагала, она парила над свалкой. «Не может быть», — подумал страж. Это же чистой воды безрассудство. Такого не может быть априори. Внутри его что-то взвыло от досады. Когда он приподнял голову, перед ним стоял тот самый голый безумец в грязных, но не истлевших манжетах, который уже неясно сколько времени (так как времени на свалке не было) пытался что-то доказать стражу. Он, опустив голову, прикасался к нежной поверхности сумки, надеясь на последнюю ошибку.
— Может, это кто-то всё-таки потерял? — монотонно, пряча пустоту под капюшоном, прошептал Страж. Голый мужчина подошёл к нему с намерением отвесить оплеуху и, занеся руку для удара, почесал себе затылок. Его глаза упёрлись в грязную бирюзу. Тип в капюшоне ещё более тихим голосом произнёс: «Может, это кто-то потерял», — всем видом указывая на сумку. Голый подошёл вплотную к сумке, поднёс руку, и место, где он её коснулся, очистилось. Сумка проявила яркий насыщенный бирюзовый цвет, она открылась, и тот, кого безумец назвал Питом (а вкратце он просто перевернул имя «тип» в обратную сторону), увидел, что это были не просто горошки — это было изобилие драгоценных камней, чётко впечатанных в кожу сумки. Безумец не коснулся камней, он достал из сумки кубик свинца. Страж посмотрел внутрь и увидел, что за камнями лежали свинцовые кубики с каким-то странным, отпугивающим блеском. Он понял, что освобождения не будет, но ещё теплилась жалкая надежда на ошибку. Голый достал свинец и начал взвешивать его в ладони, мимика его иллюзорного лица менялась с тоски на блаженные воспоминания. По лицу безумца стекла слеза. Тип знал, что безумец вспоминал в этом отрезке, как рыжий питбуль Терра неслась в свинцовом ошейнике через луг, который находился за бараком. Безумец знал, что нёс в себе вину перед собакой, родившей ему щенка, который в итоге спас жизнь его Анима. Ей? Да, ей. Его второй половине.

Она не могла проснуться, она знала: ей не пройти Бардо Тхёдол, ей — нет, а он сможет. Она спала, положив голову на руки на рабочем столе, и по её щекам текли слёзы. Уже полгода, как она встретилась, приняла, интегрировала и даже полюбила свою тень, подружилась с ней и начала её баловать. Все полгода она плакала, вздыхала, но это были вздохи и крокодиловы слёзы облегчения.
В её ушах звучал монотонный голос чтеца книги Бардо Тхёдол. Чёрное, белое, прозрачное, прозрачное в жутких бордовых лучах.

Из правого глаза голого безумца потекли слёзы. Он держал свинец в руке, словно проверяя его на вес, уже решив оставить сумку Питу, понимая, что заберёт только этот кубик свинца.

Вокруг неё началась суета. Обед на складе подходил к концу. Прошло почти четыре года с тех пор, как она вернулась из паломничества. Шутка ли: после той ночи на флористической базе, когда подвыпивший врач восточной медицины покинул цветочный салон без розы, она постучала по щитовидке. Уснула и, смеясь, очнулась на полу, а под ней валялся сломанный стул. Она встала, пошла в подсобку, налила чай, села за стол и снова очутилась на полу. Второй стул рухнул, и на ум пришли слова бабки Павлины: «Дар твой проявится, когда стул под тобой рухнет и глобальное произойдёт». Стул рухнул, глобального не случилось. Наутро, получив расчёт, она решила, что пойдёт работать к конкурентам. Закупила флористическую упаковку. Снова упаковка. Упаковка — это, видимо, судьба. Упаковщик нереальности. Надежда на получение денег иссякла. Сойдя с дороги ума во время карантина, пав в самые низы общества, она переборола себя. Позже начнутся качели. Взлёты и падения. После того, как её покупают собаки... Отправившись на почитание святых мест и мощей, она пройдёт огромный путь пилигрима. Её ступни касались храмовых порогов, а руки приобретали елей — ни ради чего, просто так, без всякой цели. Чтобы в итоге отказаться от руководящих должностей, сесть на упаковку дешёвых инструментов и коснуться этими руками десятков тысяч пил, молотков, топоров, которые с помощью маркетплейсов ушли по всей бескрайней Великой стране. Какой грандиозный замысел был исполнен кем-то! А ведь она даже не подозревала, она жила и принимала то, что делала, просто так, не ради чего-либо. Только сейчас. Чёрное, белое, прозрачное… Она просыпалась и думала: «Чёрное, белое, жаль, что не горелое». А в этот момент безумец намеревался оставить сумку и забрать с собой только один свинцовый кубик, но вдруг, взвесив его в руке, медленно положил рядом с Питом, отпуская последние слёзы по той, кого хотел сделать своей гончей барьера. Он осознал, что не хочет больше, чтобы его Терра носила тяжёлый ошейник и охраняла что-либо. Его слёзы давали душе собаки свободу. Положив свинец, он уже начал уходить и увидел под свинцовым кубиком яркий блеск. Его пальцы осторожно двигались в сторону блеска — и в его руке внезапно оказалась тонкая, искусно выполненная стрелка, похожая на чудесный кинжал, в рукоятке которого сиял божественный рубин. Безумец крепко сжал в руке стрелку и коснулся ею сначала одного, потом другого манжета, распоров их по швам. В этот же миг Тип произносил мантру, теребя в руках заново ставшую грязной сумку: «Может, это кто-то всё-таки потерял?» Но голый мужчина, неся перед собой золотую стрелку, уже уходил вдаль от этой свалки, от стража в капюшоне, от умопомрачительной сумки, наполненной драгоценными камнями всех видов и мастей, из кожи неведомого существа. Ноги сами вели его туда, куда он в итоге обязательно придёт.

Она проснулась, продолжила паковать инструменты, понимая, что ей никогда не пройти Бардо Тхёдол. Почему не пройти? Потому что на второй главе она постоянно засыпала от занудства чтеца, а прочитать книгу самой ей было попросту лень. Вовсе были неинтересны те божества, о которых говорилось в книге. Плюнув на всё, она вышла на улицу, посмотрела на солнце, пошла в «офис», коим работники склада называли общественный туалет, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Подойдя к зеркалу и соединив зрачки в крио-зрение, она увидела своё великолепное ци, которое до плеч золотым сиянием окутывало контуры головы, ниже плеч светилось плотным цветом ультрамарина. Но, ясность пути, какой же адской болью отдавали эти цвета в шею! Она страдала от такой боли, что было желание просто оторвать себе голову. Ведь на самом деле после того, как под ней рухнул сначала один стул, потом второй, а потом, перейдя на другую желанную вакансию, она сидела на новой работе шестого марта две тысячи двадцатого года, в надежде за два дня окончательно поправить свои финансовые дела, в её голове ни с того ни с сего забили тысячи колоколов, бубнов и бубенчиков. Звон стоял такой, что по её побелевшему лицу выступили крупные капли пота, а из левого глаза и уха потекли тонкие струйки крови. Рухнул весь её мир. Позже глобальный карантин изменил её жизнь, да и жизнь целого мира до неузнаваемости. Глобальное произошло.

Монотонные дела, похожие на звуки бубнов. Бубны? Это к деньгам? Вечное мгновение, вечное сейчас, думала она. Сон. Как же хочется спать. Утренние лучи разбудили спящую. Ей снилась она сама себе — в образе голого странного, говорящего с ней в её же голове мужчины. О-о-о, ясность пути, как же она любила красивые вещи, как потрясающе был одет этот человек, который прижимал к боку удивительную бирюзовую сумку. Бирюза, копи царя Соломона. Он снова шёл, не видя обрыва. «Пари! — кричала она ему во сне. — Пари, ты всегда забываешь парить!» На что он смеялся и отвечал: «Пари? Я не забываю пари, я заключаю пари о том, что я обязательно не разобьюсь, падая с этого обрыва». Какой глупец, думала она во сне, ты угробишь чудесные вещи. Кто же лезет в красивых вещах на свалку мироздания? Ты что, не знаешь — везде есть обход. Будучи Девой по гороскопу, она терпеть не могла неряшливость. «Я жена и дева», — думала она... А тот безумец лез в самое пекло, состоящее из грязи, слизи, тлена и мерзости миров. Заносчивый глупец.

Она открыла глаза, словно пыталась удержать сновидение. Сахалин, Алина, землетрясение. Флорист, купленная упаковка и милая напарница Сонечка, которая вернулась из Италии, а потом умерла от коронавируса, — а ведь упаковка была малой платой за то, что она ушла в тот день с работы и чудом не заразилась от Сони. И вдруг её сознание пробила мысль: «О-о-о, ясность пути, и мать ваша земля за ногу держит. Бардо Тхёдол, первый параграф: когда твоё тело умрёт, чресла нальются свинцовой тяжестью, дыхание остановится, ты увидишь ясный золотой свет — слейся с ним». Ей на память пришли сразу две мысли: «Джехути, думай о слове la-um-ll-gan-…» и «Маугли, мы с тобой одной крови — ты и я».

Улыбнувшись, вспомнила зубастого Будду, грызущего леденец. Подумала: «Я не смогу пройти Бардо Тхёдол никогда, потому что этот орешек мне не по ногам, но по зубам». Она не стала резко вставать с кровати, — сон, маленькая смерть. Её тело после сна было налито свинцовой тяжестью, она затаила дыхание и, аккуратно встав, стараясь не разгонять крови по телу после сна, подошла к зеркалу и, превозмогая боль в шее, вошла в крио-зрение, вызвала своё ци, не стала ждать, когда ци начнёт спускаться вниз к плечам, взгляд остановился на золотистом цвете головы и, глядя с ясностью в золотой свет, произнесла: «Я — это ты, а ты — это я…» В этот миг стрелка в руке безумца слегка дёрнулась. Он просто шёл, доверяя внутреннему компасу, но сначала надо было найти одежду: негоже ходить по миру в неглиже, каким бы чудесным телом ты ни обладал, — тебе могут крикнуть: «А король-то голый!», а ведь он вовсе не король. И не приведи его путь к ношению короны. Если безумец сядет на престол, беда не заставит себя ждать. Поэтому он никогда не стремился к власти, всегда шутками избегал ответственности, но глубоко в солнечном сплетении безумца ярким светом Кетер сиял удивительно тонкий венец, который скрывал от миров то, что миры не в силах были вынести. Но это уже совсем другая история.

Когда женщина стояла у зеркала, она вдруг поняла, почему шея разрывается от боли. Автоматически положила левую руку на шею, правую — на область щитовидки и произнесла: «Я не тело и не голова, я единый контур, я есть ты, а ты есть я, мы едины». Она вздохнула полной грудью, положила правую руку на шею, левую — на область щитовидки, сказав: «Ты есть я, я есть ты». Она поблагодарила своё отражение в зеркале за то, что много лет назад, болея тиреотоксикозом, задыхаясь от отёков Квинке, из-за того, что ни одни лекарства ей не подходили, она сказала: «Лучше умереть, чем дать себе вырезать щит». О, ясность пути. Устала? Не смотри на пол — ляг и смотри в потолок, потолок чистый, если на нём появятся пауки, это твоя проблема.

Позже, с помощью ИИ, она найдёт знание мудреца Дао: «До просветления я рубил дрова и таскал воду, и после просветления я рублю дрова и таскаю воду». Она с детских лет была ремесленником. Как же она любила красивые вещи. Тело требует уважения. Почему? Потому что… для особо невнимательных: в здоровом теле — здоровый дух.

Я подошла к зеркалу, вошла в крио-зрение и впервые в жизни сказала себе: «Я — это ты, а ты — это я». Вспомнив слова Джехути, думай о слове la-um-ll-gan- и о Маугли, который не был богом мудрости, но постоянно повторял миру: «Мы с тобой одной крови». Глядя себе в глаза, я произнесла la-um-ll-gan-я, мы с тобой одно. На ум пришли слова давно умершей Павлины, которая, смеясь, говорила: «В глаза-то тебе ничего не смогут сделать, но как ты защитишь спину?» Единственное, что я тогда ответила, даже не понимая сути сказанного: «Встану спиной к зеркалу», — и много лет спустя, посмотрев своему отражению в глаза, я повернулась к нему спиной. Платон, андрогин.

Счастье было недолгим. Я совсем забыла, что всё-таки я послушала Бардо Тхёдол до второго параграфа. Хоть спать не ложись, честное слово, — не прошло и дня, как несколько ночей подряд являлись ОНИ. В первую ночь после слияния контура пришёл Мирный, а за ним последовали и Гневные божества.

Что ж, сейчас я напомню им, кто я. Безумец, ну где ты там?
Лишь чистое безумие — путь к посвящению. Заруби себе на носу: цепь из цветов порвать сложнее, чем железные оковы. Торчи в оковах, не рви, не порти, ибо оковы — это тоже имущество. Чужое имущество.

Страж сидел, рассматривая бирюзовую сумку, наполненную драгоценными камнями, которая по какой-то причине не превращалась в тлен, и он вспомнил где-то давно спрятанную в глубине сознания фразу, произнесённую словами пророка: «Камни небесного града». Его рука шарила внутри сумки, но сколько он ни шарил внутри неё, ему не удавалось найти ни стрелок, ни кубиков свинца. Он вспоминал, как однажды дерзнул пройти за дверь с надписью: «Здесь покоится Венера». С тех пор, увидев наготу богини, он был стражем этого жуткого места, которое стало ему родным домом, до тех пор, пока очередной жадный до секретов мироздания муж не заменит его. Он надеялся, что им будет тот безумец, который, когда летел сверху, защищая, словно младенца, откинул от себя эту до странности необычную сумку. Страж знал, что если сознание, падая на его свалку, не отказывается от вещей, то это сознание обязательно вернётся за этими вещами и его глаза споткнутся о табличку «Здесь покоится Венера, сгубившая и лишившая чести многих мужей». Также страж понимал, что та иллюзорная женская голограмма вовсе не была Венерой. Этот порог прошёл не безумец, его прошла та женщина, женщина, которой нет никакого дела до наготы Венеры, потому что она сама, подходя к барьеру с табличкой, прошла его одетой и растворилась в иллюзии так, словно её и не было. Страж вдруг осознал, что напоминали ему контуры её удивительных красно-рыжих волос, — это были вовсе не волосы, это был цвет ци с насыщенным и желанным названием Рубедо. Осознав это, он ещё ниже опустил голову, не убирая ладоней с камней, что лежали в сумке, потому что камни эти были для него уже не надеждой, а чистым знанием, что все, кто падали на его свалку, на самом деле избавлялись не от тех вещей.
Надежда? Именно этого не было в глазах у той странной женщины, в её глазах не было надежды и желания смотреть на наготу Венеры. Надежда — то, что осталось на дне ящика Пандоры. Один из классиков сказал: тот всё понял, прошёл, осознал, кто спиной повернулся к надежде и ничего не желает.

Чёрный пол, белый потолок. Зрение с приставкой PRO. Как в более профессиональном смартфоне. Белый свет, белые манжеты, белый мел, белый заяц тоже бел, только белка не бела, даже белой не была. Крутящая колесо и бегающая по вечному ясеню белка в рыжей шубке, рыжий цвет золота.

Если у кого-либо появится желание покрутить пальцем у виска, злой язык в сторону. Тем, у кого появится желание понять, сотрите желание, дайте ему выгореть и перечитайте внимательно, в этом тексте, в каждой его строке, мигает табличка с одним лишь смыслом: вы... ход). Иерогамия, где лишь одно слово главное — «МЫ»... По привычке поднимаю глаза к светилу. Чёрное, белое, прозрачное... Ясный, сверкающий холодной пустотой план бытия...
Нигредо? Почему гниение и разложение? — Что горит, то не гниёт.
Я спросила у ИИ, где могут попадаться такие цвета? Алгоритм ответил: похоже на «Бардо Тхёдол», а если задуматься, я-то имела в виду свитки Рипли. Удивительно устроен ясный план бытия тем, кто держит в своей руке угольник и циркуль. Интересно всё-таки, куда подевался ластик? Лёгкими движениями руки. Три, три, три, три, оставляя за спиной белый, восьмой холм.

Hic iacet Venus, quae multos maritos peremit et eos honore, divitiis et vita privavit.
Любые, даже самые умопомрачительные вещи меркнут и превращаются в тлен под кислотными дождями Венеры, а отвратительные болезни тела, о которых не принято говорить вслух, не зря называют венерическими). Hic iacet Venus...