Небесный путь неприкаянный. Глава 4

На самой оконечности деревни, там, где тропинка из утоптанной глины обрывается в чавкающую жижу рисового поля, стояла лачуга. Люди обходили её стороной, и даже собаки, задирая хвосты, ускоряли шаг, проходя мимо.
Крыша из потрескавшейся, поросшей плесенью черепицы прогнулась под тяжестью дождей и времени, словно спина дряхлого буйвола перед смертью. Карнизы, некогда изогнутые изящной дугой, обломились, обнажив гнилые, черные от влаги стропила, похожие на торчащие ребра огромного скелета.
Стены из серого, выветренного кирпича покрыты лишайником цвета старой крови и сажи. Фанерные ставни на окнах давно сгнили, зияя провалами, похожими на пустые глазницы. Внутри царила непроглядная темень, которая, казалось, шевелилась, когда ветер завывал в щелях.
Возле порога, где земля была вечно сырой и червивой, валялся разбитый глиняный кувшин для риса, его осколки вросли в грязь. Бумажная оконная рама была разорвана в клочья, и остатки рисовой бумаги, пожелтевшей, как старая кость, бесшумно трепетали на сквозняке.
К дому вела не тропа, а грязная полоса вытоптанной полыни. Казалось, сама земля отвергает это место: даже бамбук рос здесь корявым, узловатым, с листьями, покрытыми черной сажистой росой. По ночам изнутри не доносилось ни звука — ни скрипа половиц, ни мышиной возни. Только тяжелый запах прелых досок, застоявшейся воды и древней, всепоглощающей печали. Говорили в этом доме жила бедная семья, оставшаяся без кормильца, а его жена тронулась рассудком после смерти мужа.
— Мы пришли. — практически одними губами прошептала Цзю-эр, останавливаясь в десяти шага от пары сгнивших бревен, которые и забором то назвать было сложно.
— Господин, можно я туда не пойду?.. — Мо Цинъюй с неподдельной болью смотрел на засохшие цветы, которые когда-то росли у крылечка, но сейчас от прежней красоты остались лишь высушенные коричневые огрызки, осыпавшиеся вниз и погрязшие в сорняке.
— Нельзя, тебе нужно учиться. — я хлопнул мальчишку по плечу и схватив за край серого ханьфу, тараном потащил его за собой. Мальчишка жалобно пискнул, упираясь пятками в землю.
Тут же перед глазами вспыхнул коричневый экран, с оповещением об открытии второстепенного задания:
[Миссия компаньона.
Ликорис — король ядов.
Цель: развить таланты Мо Цинъюйя, помочь ему стать заклинателем.
Награда за череду заданий: 1 000 оков дружбы с персонажем, артефакт Ликорис.]
[Поздравляю, господин! Вы открыли первое задание компаньона! Прогресс выполнения заданий и прокачку компаньонов можно посмотреть в меню, во вкладках: «журнал» и «компаньоны».]
«А какое по длительности задание Мо Цинъюйя?»
[Примерно 200 часов непрерывной игры.]
«Сколько??? Там, что полное становление героя? А точно я главный герой игры???»
[Нет, главный герой «Небесный путь» — это живой игрок. Но Мо Цинъюйю, вы должны помочь встать на нужный путь.]
Я покачал головой, мысленно делая пометку изучить меню, подошел к двери и легко постучал костяшками пальцев по прогнившей двери. Та, с жалобным скрипом, открылась, пропуская в захламленное помещение тонкую полоску света.
— Ау, есть кто-нибудь? — я настороженно огляделся.
Дом внутри выглядел еще более убогом, чем с наружи.
— Есть… — донёсся из глубины комнаты шёпот, похожий на шорох сухих листьев. Голос был тихим, надтреснутым, словно хозяйка давно забыла, как говорить громко. Из полумрака медленно выступила фигура. Женщина была одета в рваный халат, некогда синий, теперь выцветший до цвета пепла. Длинные чёрные волосы свисали колтунами, а под глазами залегли такие тёмные круги, будто их вымазали сажей. Она остановилась на пороге смежной комнаты, вцепившись длинными бледными пальцами в косяк.
Её взгляд — остекленевший, пустой — скользнул по мне и замер на Мо Цинъюйе. На секунду мне показалось, что в её глазах промелькнуло узнавание, но оно тут же погасло, утонув в липкой пелене безумия.
— Вы привёл… мальчика… — произнесла она, и в её голосе вдруг проступила странная, пугающая нежность, — Сынок… вернулся…
Она сделала шаг вперёд, протягивая скрюченные руки к Мо Цинъюю. Тот испуганно пискнул, спрятавшись за мою спину и попытался всеми силами слиться с полом, стать прозрачным и вообще пропасть.
— Успокойтесь, пожалуйста. — я перехватил сухую, костлявую руку женщины и осторожно отодвинул в сторону, хотя она вызывала у меня лишь отвращения и мне совсем не хотелось к этой старухе не хотелось даже прикасаться, — Мы пришли поговорить с вашим ребенком. Где он?
— Ребенок? Мой ребенок? — в глазах женщины что-то мелькнуло, но спустя мгновение они снова стали стеклянными, — Мой сынок… он… он… я не знаю где мой сын…
Она начала ходить по комнате, заламывая руки. Длинный халат подметал грязные полы, а пустой взгляд блуждал по одинокому топчану и углам.
— Мой сын… где мой сын? Я не знаю… я не видела его…
— Матушка, я здесь… — из-под топчана показалась маленькая ручка, с грязными пальцами и обгрызенными ногтями. Спустя пару минут из-под кровати вылез маленький мальчик, в грязной и местами порванной рубашкой.
— Матушка, я здесь… — голос мальчика был тонким, каким-то звенящим, словно лопнувшая струна циня.
Женщина резко обернулась. На секунду её лицо исказила гримаса, в которой смешалось узнавание, ужас и ещё что-то — слишком быстрое, чтобы я успел разобрать. А потом она улыбнулась. Улыбка у неё была страшная: сухие потрескавшиеся губы разъехались в стороны, обнажив жёлтые, сточенные почти до дёсен зубы.
— Сынок… — прошептала она и рухнула на колени, раскинув руки. — Сынок! Иди к маме! Иди, я так долго ждала...
Мальчик не двинулся с места. Он стоял в грязной рубашонке, босой, с всклокоченными волосами, и смотрел на мать так, будто видел призрака. В его огромных глазах застыла такая глубокая, недетская тоска, что у меня сжалось сердце.
— Здравствуй. Меня зовут Янь Уцзы, я хочу с тобой поговорить. — я осторожно присел на корточки, попытавшись максимально приветливо улыбнуться, — Ваш старейшина рассказал мне, что ты видел гуйя, который мучает вашу деревню. Расскажи мне пожалуйста.
Тут же лицо мальчика изменилось до неузнаваемости. Дикий ужас исказил до неузнаваемости ребенка. В глазах поселился ледяной ужас, руки начали тут же дрожать.
— Я ничего не знаю… я ничего не видел… — тут же затараторил мальчишка, отшатываясь от меня. Кроха споткнулся о собственную ногу и упал на пол.
— Не бойся, я хочу тебе помочь. Расскажи мне всего лишь что там случилось?
— Нельзя, он сказал, что, если я кому-то расскажу он прийдет за мной. —  мальчик с такой силой закачал головой, что казалось она вот-вот оторвется от головы.
— Мы пришли вас спасать и, если ты расскажешь, что видел и кто это сказал, клянусь он не прийдет к тебе.
— Я… это… жэньлян… он съел моего друга… — кроха говорил медленно, постоянно озираясь по сторонам. Однако, меня больше удивило, что при упоминании какого-то «жэньляня», эта бактерия по имени Мо Цинъюй, что наконец решилась отпочковаться от меня и осмотреться в бедном жилище, вздрогнул всем телом и в один прыжок оказался в дверях, готовый в любой момент сбежать.
— Господин… — жалобно пискнул тот, прожигая меня взглядом.
«Так, Ань-Нянь, что такое жэньлян и с чем это едят?»
[Господин, жэньлян не едят] — в голосе Ань-Аня послышались укоризненные нотки, — [Жэньлян это волк-оборотень. Он появляется после смерти или сильной болезни. Обычно крайне хитры и кровожадны. Эти свирепые демоны-каннибалы не брезгуют никакими методами, чтобы заполучить жертву.]
«Они могут жить среди людей?»
[Да, господин. Обычно они живут в человеческом теле, но периодически выходя на охоту. В этот период они могут съесть практически целую деревню, в разы больше, чем деревня Чунь.]
«Хм… спасибо.»
— А кто сказал, что нельзя никому об этом рассказывать?
— Ну так жэньлян и сказал. — мальчик на минуту стал серьёзным, маленькие бровки свелись домиком. Страх на пару секунд пропал, но потом снова вернулся, — Пришел дедушка Ли… он всегда вечером гуляет… и жэньлян ушел.
— Спасибо, можешь больше не боятся. — я пообещал мальчику то, чего скорее всего не смог бы исполнить, по чему-то был крайне уверен в успех.
Потрепав кроху по коротким спутанным волосам, я вежливо попрощался с его матерью, что снова отключилась от мира сего и ушла в забытие и вышел на улицу, где меня уже ждал перепуганный до смерти Юй-эр.
— Господин, может уйдем? — робко пискнул мальчишка, пряча руки в рукавах.
— Нет, нужно сходить к старику Ли и спросить не видел ли он ничего странного. Хотя…
— Хотя? — с некой надеждой спросил мальчишка, видимо уже представляя как мы уйдем отсюда, и он будет опять разглядывать цветы и томно вздыхать над ними.
— Думаю, нам нужно поговорить со старейшиной. Так, скажи-ка мне Мо Цинъюй, — я положил руку на рукоять меча, — Готов ли ты продемонстрировать мне свои познания в ядах?
— А зачем?
— Ну как зачем, чтобы помочь своему господину, а потом уже с чувством выполненного долга пойти и любоваться цветами. У тебя есть сейчас что-то что может пробудить у оборотня его истинный облик?
— Нет… я делаю яды другого типа…
М-да, хороший компаньон, нечего сказать. Ладно, попозже займемся воспитанием этого ребенка, сейчас нужно проверить одну теорию.
Если судить по тому, что сказал мне Ань-Нянь, то этот монстр может жить среди людей, но по логике должен быть сильнее чем обычные люди, но вот его звериная форма… какой она может быть? Полностью похожий на волка или нет? Если да, по почему тогда не жители деревни не убили его сами? Скорее он от волка имеет лишь название, да может цвет шерсти. Мальчишка слишком напуган, чтобы безоговорочно верить его словам.
Я не раздумывая пошел в сторону дома старейшины, а недовольно вздыхающая бактерия пошла за мной, явно все еще надеющаяся найти способ уйти из этой деревни до встречи с оборотнем.
У дома старейшины нас все еще ждали. Цзю-эр стояла у дверей словно преданный пес. Пустой взгляд был направлен куда-то в сторону единственной новой скамейки, искусно сплетенной из бамбука, но кажется проходил сквозь нее.
 — Хозяйка, проводите нас пожалуйста в подвал. Все же прав был достопочтенный старейшина, а этот бродячий даос лишь зря время потратил. — с виноватой улыбкой и специально громко сказал я, еще на подходе к дому. Женщина вздрогнула всем телом и медленно кивнув, открыла перед нами дверь дома.
Дом старейшины был краше и богаче, чем дом простых крестьян, хоть и в их забытых богами местами сделать это было трудно, но раница сразу бросалась в глаза: хоть дом и был косым, внутри он был просторным и светлым. Большая комната была огорожена несколькими ширмами, половина пола была поднята, и как подсказал Ань-Нянь была не просто декоративным выступом, а вариантом отопления под названием «кан». На кане лежал футон и подушки, а в углу дома стоял прекрасной красоты сундук.
По середине помещения находилась деревянная дверца. Из нее доносились болезненные стоны и завывания, словно находящееся там существо оплакивало свою участь, но звуки получались мычащими, практически глухими.
— О, даос и его спутник так быстро вернулись. Не желаете ли чаю? — старейшина, сидел на кане, около низкого столика и пригубил чай. В комнате витал запах зеленого чая и крови, но кажется владельца дома это нисколько не смущало, даже на оборот будоражило.
— Мы вынуждены отказать. Покажите нам этого монстра.
— Жаль, а чай то вкусный. — с ненаигранной печалью сказал старейшина, с трудом вставая на ноги, — Пэн-хоу сидит в подвале, к сожалению, этот достопочтенный сам поднять дверь не сможет, вот если бы великий даос или его помощник смогут помочь…
— Господин… мне кажется он врет… — робко сказал А-Юй, подходя ко мне.
— Открой подвал. — вот не надо мне сейчас воду баламутить, так что лучше поработай Мо Цинъюй.
«Ань-Нянь, подсказывай. Пэн-хоу — это тоже оборотень?»
[Нет, это дух деревьев. Он совершенно безобиден, а его мясо приготовленное на пару не редко употребляется в пищу. Выглядит он как облезлая собака с человеческой головой. Часто детенышей пэн-хоу путают с детенышами другого мифического зверя: пису (небесный тигр с крыльями).]
«Спасибо» — мысленно поблагодарив помощника за его оперативность, я внимательно следил за тем, как Юй-эр с трудом поднимал крышку. Думается мне, что 200 часов непривычной работы над мальчишкой будет мало. Очень мало, но об этом потом. Сначала мне нужны деньги, очки прокачивания меня любимого и в идеале найти большой город, поэтому пусть пока корячится так.
Дверь открывалась с явным трудом, но сразу, как только появилась хотя бы небольшая щелка, комнату наполнил ужасный разлагающийся запах. Запах горелой плоти, разложения и кажется трупные миазмы наполнили небольшое помещение. Зловонное амбре резало нос и глаза, вызывая рвотный рефлекс. К слову, Мо Цинъюй по своей глупости, открыв люк полностью, наклонился к подвалу и судя по тому, как резко исказилось его лицо, а щеки щёки надулись, в подвале пахнет в разы хуже.
— Тазика здесь нет, беги на улицу. — учтиво подсказал я.
— Понял. — сдавленно ответил мальчишка, зажимая рот ладонью и выбежал на улицу, хотя, судя по звукам далеко бежать он явно не стал. Эх, вот зачем я отдал ему последнюю рисовую лепешку, пока мы сюда шли? Надо взять за правило, не кормить мальчишку перед работой, а то это ж какие растраты!
— После вас, достопочтенный. — улыбчиво сказал я, приглашая старейшину пройти вперед.
В свиных глазках старейшины на минуту промелькнул настоящий ужас, но он тут же взял себя в руки и кряхтя и стоная начал спускаться по на удивление новой и крайне крепкой деревянной лестнице.
— А-Юй, можешь не спускаться с нами, но если будешь еще блевать, то делай это на грядки! Хоть удобришь растения. — напоследок крикнул я, начиная спускаться сразу после старейшины.
— Уже удобрил. Спасибо, — донеслось с улицы сдавленное, полное бесконечной обиды.
Я оставил попытки воспитать из Мо Цинъюя человека и сосредоточился на лестнице. Ступени были странными — слишком новыми, слишком крепкими для этого дома. Каждую скрепляли железные скобы, а дерево пахло не сыростью, а свежей стружкой, присыпанной чем-то едким, чтобы перебить то, что ждало внизу. Но перебить не получалось.
С каждым шагом запах становился плотнее, ощутимее. Он не просто ударил в нос — он облепил гортань, как комок гнилой ваты. К концу лестницы я дышал уже через раз, сдерживая желудок.
Подвал оказался просторнее, чем можно было предположить. Земляной пол, утрамбованный до каменной твердости, стены из грубо отесанного камня, покрытые чем-то черным и маслянистым. В углу горел одинокий масляный светильник, чадил желтым дымом. В его дрожащем свете я увидел их.
Два существа сидели, скрючившись, у дальней стены. На первый взгляд — пэн-хоу, точь-в-точь как описывал Ань-Нянь: облезлые, с человеческими головами на собачьих телах, покрытые свалявшейся шерстью. Но что-то было не так. Одно лежало неподвижно, и даже в тусклом свете было видно, что его голова свернута под неестественным углом. Мертво. Давно.
А второе…
Второе подняло голову, когда мы спустились. И я увидел.
Это не было лицом пэн-хоу. Это было лицом ребенка. Маленького мальчика, может, лет семи-восьми. Лицо, покрытое ужасными, багровыми рубцами — следами ожогов. Кожа на щеках ссохлась, стянулась, обнажив розовые, болезненные края старых ран. А поверх этой обгоревшей плоти, местами, там, где ожоги были не такими глубокими, виднелись клочья жесткой, грубой шерсти. Собачьей шерсти. Приклеенной. Кое-где она отвалилась, свисая безобразными космами, обнажая гниющую под ней плоть.
Глаза — огромные, черные, полные такого отчаяния, какого я не видел даже у себя в больнице. И рот.
Рот был открыт в беззвучном крике. Там, где должен быть язык, зияла глубокая красная впадина. Рана давно зажила — кто-то хорошо прижег ее, чтобы мальчик не истек кровью. Чтобы он не заговорил. Никогда.
— Вот, — проскрипел старейшина, остановившись на нижней ступени, не решаясь ступить на земляной пол. — Вот они, проклятые твари.
У меня не было слов, чтобы описать те чувства, что крутились у меня в голове в этот момент. Двое детей. Двое маленьких детей! Мальчишка с неподдельным, животным ужасом смотрел на старейшину, и с жалобным скулежом пытался отодвинутся от него в сторону, оставляя за собой след из крови и гноя.
На теле обоих мальчиков можно было заметить длинные следы от когтей, такие же как и если присмотреться были и на стенах подвала.
«Ань-Нянь, у меня есть возможность проявить истинный облик старейшины?»
[В данный момент такая опция еще не открыта. Ее можно будет открыть на третьем уровне владения духовным оружием Мо Цинъюйя. Но я могу активировать разовую помощь в виде пробной активации. Хотите?]
«А какие есть условия?»
[В первую активацию условий нет, но если вам потребуется активировать эту способность повторно, то я вычту у вас по 1000 очков Инь и Янь.]
«А как прокачать Мо Цинъюйю третий уровень умений?»
[Регулярные тренировки.]
«Хорошо, активируй.»
Мир перед глазами дернулся, рассыпался на тысячу осколков и собрался заново — резко, болезненно, словно кто-то провернул линзу калейдоскопа. Краски поблекли, контуры заострились, воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный чем-то, что невозможно было увидеть обычным зрением.
Ань-Нянь не обманул.
Фигура старейшины, стоящего на нижней ступени, перестала быть человеческой. Сквозь его дряблое тело, сквозь морщинистую кожу и старческие пятна проступало иное — серое, лохматое, текучее, как нефть. Оно сочилось из него, обволакивало, не имея четкой формы, но я видел.
Видел пасть, полную игл вместо зубов. Видел глаза, горящие желтым в глубине черепа. Видел, как длинные, нечеловеческие пальцы сжимаются в кулаки за спиной — там, где старик прятал их от меня все это время.
Жэньлян.
Он стоял ко мне вполоборота, делая вид, что боится ступить на земляной пол. Но я уже знал. Он не боялся грязи. Он ждал.
— Что вы там увидели, даос? — спросил старейшина, не оборачиваясь. Голос все такой же скрипучий, старческий, но в нем появилась нотка, которой не было раньше. Нотка предвкушения, — За два медяка я и продать вам их могу. Можете не смотреть так пристально.
— Ты, — произнес я медленно, чувствуя, как деревянная рукоять меча нагревается под ладонью, — убил всех тех детей.
Это был не вопрос.
Старейшина замер. На секунду, на одну короткую секунду в подвале стало тихо настолько, что я услышал, как трупные мухи бьются о масляный светильник.
— Какой проницательный даос, — выдохнул он. И улыбнулся.
Улыбка поползла по его лицу, разрывая морщины. Она не остановилась там, где должны быть уголки губ — она пошла дальше, ломая щеки, растягивая рот до ушей, обнажая десны и мелкие, острые, как рыбьи кости, зубы.
— Какой догадливый, — повторил он, и в голосе его зазвучало сразу несколько обертонов — низких, вибрирующих, будто говорил не один человек, а целая стая. — Но поздно, мальчик.
Он повернулся. Полностью. Лицом ко мне.
И я увидел, как его глаза — обычные, мутные, старческие — выцветают, выгорают, превращаясь в две желтые луны на сером, оплывающем лице. Кожа на лбу лопнула, и из-под нее полезла шерсть — серая, жесткая, свалявшаяся. Одежда затрещала по швам, потому что тело внутри нее росло, наливалось силой, ломало старые кости и сращивало их заново — уже по-волчьи.
— ТЫ ПРИШЕЛ В МОЙ ДОМ, — пророкотало уже не из горла, а из глубины, из самого нутра, — И ТЫ ОБЕЩАЛ МАЛЬЧИШКЕ, ЧТО Я НЕ ПРИДУ ЗА НИМ?
В подвале стало тесно. Воздух сжался, наполнился запахом старой крови, гнилой соломы и дикого, первобытного ужаса.
Мальчик у стены — тот, обожженный, безымянный — забился в угол, издавая скулящие, нечеловеческие звуки. Без языка он не мог кричать, но пытался. Из его горла вырывалось бульканье, смешанное с мокрым, прерывистым дыханием.
А сверху, через закрытый люк, донесся приглушенный вскрик Мо Цинъюя:
— Господин! ГОСПОДИН!
И следом — звук, от которого у меня похолодело в животе. Мягкий, влажный удар. Тело, падающее на землю.
— Твой мальчик? — голос жэньляна сочился насмешкой, теперь уже полностью чужой, звериный. — Он пока живой. Буду есть после тебя. Горячее мясо полезнее.
Лестница за моей спиной хрустнула. Я обернулся — новые, крепкие ступени, которые так хвалил про себя пару минут назад, начали ломаться одна за другой, отрезая путь наверх. Снизу, из земли, тянулись корни — нет, не корни, лапы. Длинные, серые, покрытые шерстью, они прорастали сквозь утрамбованный пол, оплетали стены, перекрывали выход.
Мы были в ловушке.
— Система, — прошептал я, сжимая рукоять до хруста в пальцах. — У меня есть шанс?
[Господин, шанс всегда есть. Он составляет 7,3%.]
— На что?
[На то, чтобы выжить.]
Жэньлян шагнул вперед. Один шаг. Пол под его когтистыми лапами вздыбился, как пашня. Желтые глаза скользнули по моему мечу, по моему лицу, задержались на залитом кровью и гноем мальчике в углу.
— Я люблю даосов, — пророкотал он, облизываясь длинным, неестественно черным языком. — Вы такой… хрустящий. И всегда полны сюрпризов.
— А я, знаешь ли, — ответил я, доставая меч из ножен, — не люблю собак.
Сталь зазвенела в спертом воздухе подвала.
Светильник в углу мигнул и погас.
И в полной, абсолютной тьме, разрываемой только желтым сиянием волчьих глаз, раздался низкий, горловой смех — и шорох. Шорох чего-то тяжелого, быстрого, несущегося на меня с четырех лап.
Я рубанул наугад.
Сталь лязгнула о камень, высекая искры. На секунду — на одну короткую секунду — я увидел его. Он был огромным. Не как волк, не как собака. Как что-то древнее, голодное, слепленное из человеческой жестокости и звериного оскала. Шерсть торчала клочьями, сочилась сукровицей, а из спины, из сломанного позвоночника, торчали человеческие руки — те самые, что он прятал за спиной. Длинные, скрюченные, с обломанными ногтями.
— СЛАБО! — рявкнул он, и когти полоснули по моему плечу.
Боль пришла не сразу. Сначала — толчок, сбивший с ног. Затем — жар, разливающийся по руке, и холод, ползущий от раны к сердцу.
Я упал на спину, в грязь и чью-то кровь, и сквозь шум в ушах услышал, как Ань-Нянь, спокойный и бесконечно далекий, произнес:
[Господин, ваши шансы снизились до 4,1%.]
А сверху, сквозь закрытый люк, донеслось — слабое, почти неслышное — Мо Цинъюй прошептал:
— Ликорис...
Я не понял, что он сказал. Но жэньлян замер.
Надолго ли?
Тишина в подвале стала другой.
Не той, что была секунду назад — липкой, пропитанной рычанием и запахом крови. Нет. Эта тишина была хрупкой, звенящей, как лед под ногами в первый мороз. Жэньлян замер с поднятой лапой, желтые глаза сузились до щелочек. Он поворачил голову — медленно, неестественно, почти на сто восемьдесят градусов — в сторону люка.
— Что ты сказал, мальчишка? — прошелестел его голос, и в этом шелесте послышалось то, чего я не слышал раньше.
Страх.
Осторожный, звериный страх перед тем, чего он не понимает.
Я не стал ждать, пока он разберется в своих чувствах. Ладонь на рукояти меча скользнула ниже, пальцы нащупали шершавую оплетку. Дыхание — ровнее, хотя плечо горело так, будто туда залили расплавленный свинец. Кровь текла по руке, капала в грязь, но рука не дрожала.
В этом было что-то забавное. В прошлой жизни я боялся порезаться бумагой. А сейчас стоял в подвале, полном трупного смрада, с разорванным плечом, напротив оборотня-людоеда, и единственное, о чем я думал — это как бы не упасть лицом в грязь перед мальчишкой, который остался наверху.
«Ань-Нянь, — мысленно позвал я, — у меня есть какие-то баффы к мечу? Умения? Хоть что-то, кроме этого, долбанного “выкупа жизни”?»
[Господин, вы еще не открыли ни одного боевого навыка. Все ваши очки навыков вложены в раздел “Риторика” и “Убеждение”.]
— Спасибо, Ань-Нянь, — прошептал я вслух. — Ты — копилище полезной информации.
[Рад служить, господин.]
Жэньлян повернулся ко мне обратно. Медленно. В его пасти больше не было усмешки. Только голод и оскал.
— Ты смешишь меня, даос, — прорычал он, делая шаг вперед. Пол под его лапой просел, камни треснули, выпуская наружу черную, маслянистую жижу. — Ты стоишь передо мной с игрушкой в руке, истекая кровью, и разговариваешь с пустотой. Боги покинули это место. Твои духи не услышат тебя.
Он прыгнул.
Я видел это в замедленной съемке — наверное, адреналин сделал свое дело. Серая туча шерсти, раззявленная пасть, когти, выставленные вперед, как десятки маленьких кинжалов. В желтых глазах — уверенность в легкой победе.
Он прыгнул, чтобы сомкнуть челюсти на моей голове.
А я просто шагнул в сторону.
Не вбок — вперед, навстречу. Внутрь его прыжка, в ту мертвую зону, куда не достают ни когти, ни зубы, если только ты не медлишь. Я ушел влево и вниз, пропуская тушу над собой, и в тот момент, когда его тень накрыла меня с головой, полоснул мечом снизу вверх — по открытому, ничем не защищенному брюху.
Сталь вошла в плоть как в гнилое мясо. Без хруста, без сопротивления — с противным, влажным чваканьем. Меч прошел насквозь, от низа грудной клетки до самой шеи, и я почувствовал, как горячая, густая кровь хлынула на лицо, в глаза, в рот.
Он взвыл.
Это был не тот вой, который издают собаки на луну. Это был вопль, в котором смешалось все — ярость, боль, удивление и что-то еще, очень древнее, очень живучее, что не хотело умирать.
Жэньлян врезался в стену. Камни посыпались, пыль взметнулась до потолка. Он рухнул на четвереньки, тяжело дыша, из рассеченного брюха выползали кишки — серые, склизкие, похожие на змей.
— Ты... — прохрипел он, и в этом хрипе слышалась смерть, но не быстрая, — ты... заплатишь...
— Сначала выживи, — ответил я, вращая меч в руке, чтобы стряхнуть кровь.
Но он выжил. Конечно, выжил.
Рана на брюхе начала затягиваться у меня на глазах. Кожа натягивалась, края сходились, как губы, шепчущие молитву. Кишки втягивались обратно. Плоть росла, обновлялась, пожирала саму смерть.
«Ань-Нянь, — позвал я, чувствуя, как холодок пробегает по спине, — у него регенерация?»
[Да, господин. Жэньлян обладает ускоренной регенерацией. Для полного уничтожения требуется обезглавить или нанести урон, превышающий скорость восстановления. Ваш текущий урон оценивается как 28% от необходимого.]
— Двадцать восемь процентов, — повторил я вслух, усмехнувшись. — Отлично. Просто отлично.
Жэньлян поднялся. Он уже не горбился, не притворялся немощным. Серая шерсть стояла дыбом, из пасти капала пена, смешанная с его же кровью. Но глаза — глаза изменились. В них появилось что-то новое.
Уважение.
— Ты быстрый, даос, — сказал он, облизывая клыки. — Более быстрый, чем я думал. Но скорость не спасет тебя в тесной норе.
Он не стал прыгать снова. Он побежал — низко пригнувшись, прижимаясь брюхом к земле, чтобы не дать мне второго шанса. Когти скрежетали по камням, высекая искры. Он был огромным, но в этом броске — стремительным, как молния.
Я не успел увернуться.
Вместо этого я сделал то, чему меня никто не учил. Я упал на колено, выставив меч перед собой — острием вперед, рукоять уперлась в плечо, левая ладонь на обухе.
Стойка самоубийцы.
Если он собьет меня — меч войдет мне в грудь. Если я устою — он насадится на сталь собственным весом.
Он был умной тварью. Он понял, что я задумал, в последний момент — когда расстояние между нами сократилось до трех шагов. Желтые глаза расширились, лапы заскрежетали по полу, пытаясь затормозить, но инерция — сука, которая не разбирает, кто перед ней — человек или чудовище.
Он влетел в меня всем телом. Меч вошел ему под грудную клетку, ломая ребра, разрывая легкие, выходя где-то у позвоночника. Меня отбросило назад, я врезался спиной в стену, и на секунду мир потемнел.
Когда зрение вернулось, я увидел его. Жэньлян стоял на дыбах, насаженный на мой меч как бабочка на булавку. Кровь — черная, густая — текла по клинку на мои руки, горячая, почти кипящая. Он хрипел, пытаясь сорваться, но сталь держала.
— Ты... — прохрипел он, и его пасть приблизилась к моему лицу. Запах гнили, старого мяса и смерти ударил в нос. — Ты думаешь... это... остановит меня?
Он вцепился когтями мне в плечи — в здоровое и в раненое — и сжал. Я закричал. Это был не героический вопль из фильмов. Это был короткий, сдавленный, полный боли звук, которого я сам от себя не ожидал.
Кости хрустнули.
— ГОСПОДИН! — заорал сверху Мо Цинъюй.
И в тот же миг подвал озарился светом.
Белым. Резким. Живым.
Не таким, как от масляного светильника. И не таким, как от солнца. Это было свечение, которое не имело источника — оно лилось отовсюду, из стен, из пола, из воздуха, разрывая тьму на тысячу клочьев.
Жэньлян взвыл — на этот раз по-настоящему. Он отпустил меня, отшатнулся, заслонив морду лапами. Свет жег его, плавил шерсть, обращал плоть в пепел.
Люк над головой распахнулся. И я увидел его.
Мо Цинъюй стоял наверху, шатаясь. Его лицо было бледным, губы — в крови, из носа текла тонкая струйка. Он был похож на ребенка, которого только что вырвало после приступа морской болезни — жалкий, зеленый, на грани обморока.
Но в его руке цвел цветок.
Ликорис.
Алый, как кровь на снегу, как утренняя заря перед бурей, как тот самый яд, который он так долго варил в своей жалкой лаборатории. Цветок не был настоящим — он светился изнутри, сотканный из силы, которую мальчишка не знал, как использовать, но использовал.
— Простите, господин... — прошептал Мо Цинъюй, и голос его сорвался. — Я... я не хотел... но вы же... вы же там... одни...
Свет ударил еще раз. Жэньлян забился в углу, пытаясь стать маленьким, стать тенью, исчезнуть. Его шерсть горела, кожа плавилась, обнажая человеческое нутро — кости, сухожилия, гниющее мясо.
— Забери его! — заорал я, перекрикивая вой. — Забери свет! Я добью!
Мо Цинъюй кивнул, и цветок в его руке сжался, погас. Свет исчез — так же внезапно, как и появился. Мальчишка рухнул на колени у люка, хватая ртом воздух.
В подвале снова стало темно.
Но теперь я знал, где он.
Я рванул вперед, выдернул меч из стены — клинок был весь в черной крови — и рубанул. Не глядя, не целясь, просто — в ту сторону, где пахло горелой шерстью и смертью.
Острие вошло во что-то мягкое. Я надавил. Толкнул. Прокрутил.
— Сдохни, — прошептал я.
И он сдох.
Не сразу. Он еще хрипел, еще скреб когтями землю, пытаясь встать, но я не дал ему этого сделать. Я бил снова и снова, пока мои руки не онемели, пока меч не заскрежетал по камням, не встречая больше никакого сопротивления.
Потом я просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на то, что осталось от жэньляна.
Куча серой шерсти, черной крови и ломаных костей. И среди этого — старое, морщинистое лицо старейшины, с закрытыми глазами и блаженной улыбкой умирающего.
Он выглядел... спокойным.
[Поздравляю, господин! — голос Ань-Няня ворвался в мою голову, звонкий, почти радостный. — Вы успешно одержали победу над жэньляном! Опыт получен: 500 единиц. Дополнительный опыт за убийство врага более высокого уровня: 200 единиц.]
[Открыто достижение: "Первый бой". Награда: 100 очков судьбы.]
[Открыто достижение: "Охотник на оборотней". Награда: навык "Чутье хищника".]
[Уровень повышен! Текущий уровень: 2.]
Я не чувствовал радости. Я чувствовал только боль — в плечах, в спине, там, где когти вонзились в мясо. И усталость. Звериную, высасывающую силы до последней капли.
— А-Юй... — позвал я, поднимая голову к люку.
Там было тихо.
— А-Юй?! — громче, с надрывом.
— Я... я здесь, господин... — донесся слабый голос. — Я просто... я сейчас... я, кажется, в штаны наложил... простите...
Я закрыл глаза и усмехнулся.
Наверное, это и есть «Небесный путь». Не героические саги о великих воинах. А вонючий подвал, полный трупов, ребенок, обоссавшийся от страха, и парень с разорванным плечом, который молится, чтобы не рухнуть в грязь лицом.
— Ничего, — сказал я, глядя в черное небо сквозь открытый люк. — Зато теперь у нас есть удобрение и для грядок, и для штанов. Плантация будет знатная.
Сверху донеслось всхлипывание, переходящее в истерический смех.
А в углу, где лежал обожженный мальчик, кто-то тихо, беззвучно плакал. Не от страха. От облегчения.
Я повернулся к нему. Света почти не было, но я отчётливо видел то, что ребенок не проживет и двух часов. Он был слаб и уже стоял на пороге смерти.
— Прости, малыш. — я с тяжелым сердцем поднял меч и зажмурившись полоснул им. Спустя пару секунд послышался последний полный боли и, кажется, облегчения вздох и мягкий звук падения тела.
Мальчик не заслужил этих страданий и единственное что я могу сейчас сделать это лишь облегчить их.
[Получено достижение: «Облегчение»] — тут же сказал Ань-Ань.
«Какие в Древнем Китае были обряды захоронения, чтобы душа упокоилась с миром?» — спросил я мысленно, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели.
[Господин, в данной местности принято кремировать тело и развеять пепел над проточной водой, — голос Ань-Няня звучал тише обычного, без привычных жизнерадостных ноток. — Однако для упокоения истерзанной души требуется также прочитать заклинание «Сутра очищения» и принести жертву Бездне в виде серебряной монеты.]
[Альтернативный вариант: похоронить тело под старым деревом, чтобы душа могла переродиться в новом ростке. В этом случае требуется окропить могилу вином и произнести имя умершего трижды, провожая его.]
[Но, господин... вы не захотели даже спросить меня, можно ли его спасти?]
Я замер.
Рука, все еще сжимающая меч, дрогнула. Только что я совершил нечто непоправимое — и вот теперь Ань-Нянь, который никогда не лез в мои решения, задал вопрос, от которого в груди разлился ледяной озноб.
«Что ты имеешь в виду, Ань-Нянь?»
[У вас есть навык «Выкуп жизни». Он позволяет воскресить недавно умершего любой сложности ценой собственных жизненных сил. Значение — 100% здоровья.]
[Я просто подумал, что вы могли бы...]
— Я мог бы умереть сам, — прервал я его вслух. Голос прозвучал глухо, будто из бочки.
[Господин, воскрешение не означает вашу смерть. Оно означает потерю здоровья. Вы могли бы восстановиться за несколько дней, а этот ребенок... у него не было этих дней. У него было только сейчас.]
Я посмотрел на маленькое тело у стены. Мальчик лежал на боку, поджав колени к груди, как спящий. Обгоревшая рука была прижата к лицу, будто он защищался от удара. На губах — там, где должны быть губы — застыло выражение, которого я не смог разобрать.
Что я натворил?
«Ань-Нянь, — медленно произнес я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое, удушающее. — Ты мог сказать мне об этом раньше?»
[Вы не спросили, господин. Вы спросили про обряды захоронения, а не про возможность воскрешения. Я не имею права давать непрошенные советы — это прописано в моих базовых настройках. Но...]
Пауза. Первая пауза в голосе системы с момента моего появления в этом мире.
[Я нарушу их в этот раз. Потому что вы хороший человек, господин. Хороший человек не должен носить в себе такую тяжесть, если она была навлечена незнанием.]
— Хороший человек, — повторил я горько. — Хороший человек только что зарезал ребенка, которого мог спасти.
Опустился на колени. Грязь и кровь пропитали штанины, холод земли пробирал до костей. Я протянул руку к мальчику — и не посмел коснуться.
Такая маленькая спина. Такие тонкие лопатки, проступающие сквозь обгоревшую рубашку.
— Прости меня, — сказал я тихо. — Я просто... я не знал.
Никто не ответил. Да и кто бы мог?
Сверху, из люка, донесся робкий голос Мо Цинъюя:
— Господин? С вами все... в порядке?
— Нет, — ответил я честно. — Со мной не все в порядке. Спускайся, поможешь мне.
Мальчишка замешкался — запах из подвала был все еще чудовищным — но спустился. Лицо у него было белое, губы тряслись, но он не сказал ни слова, только посмотрел на тело, потом на меня, потом снова на тело.
Он понял. О, он понял все без объяснений.
— За обрядом очищения нужно в храм? — спросил я у Ань-Няня, не поднимая головы.
[Нет, господин. Я могу воспроизвести «Сутру очищения» через интерфейс. Стоимость — 50 очков Янь. Согласны?]
— Согласен.
Золотые иероглифы поплыли в воздухе перед моими глазами, сложились в строки, которые я не понимал, но чувствовал. В подвале стало теплее. Запах гнили отступил, сменившись ароматом — не цветов, нет, скорее запахом первого снега, чистой воды и чего-то очень далекого, почти забытого.
Призрачная серебряная монета, сотканная из света, упала на грудь мальчика и растаяла.
— Теперь сожжем его, — сказал я, поднимаясь. Колени хрустнули, плечо заныло так, что в глазах потемнело. — А-Юй, найди наверху масло. Любое. И тряпки.
— Господин... может, не надо жечь? Может, похороним? — голос Мо Цинъюя дрожал. — Он же... он же такой маленький... под деревом...
— Нельзя. — Я покачал головой. — Шерсть приклеена к коже. Если он превратился в пэн-хоу при жизни, после смерти его тело может стать гнезлом для злых духов. Нужно сжечь дотла и пепел развеять над водой. Так сказала система.
Я не добавил, что сам только что заставил систему рассказать мне об этом. Что Ань-Нянь продиктовал каждое слово тихим, скорбным голосом.
Мо Цинъюй кивнул и полез наверх — быстро, обрадованный возможностью покинуть подвал. Я остался один с телом и с останками жэньляна.
— Знаешь, — сказал я мертвому мальчику, присаживаясь рядом с ним на корточки. — В моем мире убивать детей — самое страшное преступление. За это либо сажают на всю жизнь, либо убивают сами.
Тишина.
— Я не знаю, какой приговор вынесут мне здесь. Может быть, никакой. Может быть, я сам себе приговор.
Я все-таки коснулся его руки. Кожа была холодной, шершавой, покрытой струпьями. Но под ними — маленькие, детские пальцы, которые когда-то, наверное, держали игрушки из соломы или глиняные чашки.
— Просто... я правда не знал. Ты веришь мне, малыш?
В ответ — только шорох осыпающейся земли и далекий крик петуха.
Рассвет приближался.
Мы сожгли его у околицы, на том самом месте, где тропинка обрывалась в рисовое поле. Костер получился высоким, жарким — масло плескалось, пламя лизало небо. Я стоял и смотрел, как черный дым поднимается в серое утро, как сворачиваются листья бамбука от жара.
Мо Цинъюй стоял рядом и молчал. Только иногда всхлипывал, утирая нос рукавом.
Когда от тела осталась только горстка пепла и несколько обгоревших костей, я собрал их в глиняный кувшин — тот самый, разбитый, что валялся у порога лачуги. Осколки сложил обратно, перевязал веревкой.
К реке шли долго. Река в деревне Чунь была мелкой, мутноватой, но вода в ней текла — значит, годилась для обряда.
— Прощай, — сказал я, высыпая пепел в воду. — Я не знаю твоего имени. Но теперь у тебя его нет. Теперь ты — вода. А вода не помнит боли.
Серая взвесь закружилась в течении, распалась на тысячи частиц и ушла вниз по течению, туда, где река сворачивала к горам.
Я постоял еще минуту, потом развернулся и пошел по большой проселочной дороге, вытоптанной телегами.
«Ань-Нянь, — позвал я мысленно, когда мы с Мо Цинъюем подходили к пустой поляне. — Там, в подвале, был еще один мальчик. Тот, который притворялся жэньляном. Что с ним?»
[Господин, тот мальчик — самка жэньляна. Она использует детскую форму для приманки. В данный момент она мертва — вы убили ее ударом меча, когда добивали старейшину. Это было сделано по чистой случайности.]
— То есть я убил ребенка и настоящего монстра, но не понял, кого именно?
[Примерно так, господин.]
— Отлично. Просто отлично.
Я остановился посредидороги. Вокруг засыпал лес— где-то кричали птицы, где то пели цикады. Жизнь продолжалась. Для кого-то.
— Господин... — Мо Цинъюй дернул меня за рукав. — Куда мы дальше?
— В большой город, но давай… пожалуй отдохнем. Останемся здесь на ночь.
Мо Цинъюй бросил на меня быстрый, полный облегчения взгляд — он, кажется, всерьез опасался, что я потащу их в ночь, с разорванным плечом и пустыми желудками. Мальчишка уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл, заметив, как я прислонился к стволу дерева.
Плечо горело. Нет, не так. Оно жило своей собственной жизнью — пульсировало, дергалось, посылало в мозг сигналы такой силы, что перед глазами плыли черные точки. Кровь давно перестала течь — запеклась коркой, стянув рваные края раны, но под этой коркой все еще чувствовалось влажное, горячее.
— Господин, вы белый как рисовый отвар... — пробормотал Мо Цинъюй, подскакивая ко мне и подхватывая под здоровый локоть. — Да вы ж на ногах не стоите!
— Стою, — возразил я, но голос прозвучал так, будто я только что проглотил наждачной бумаги. — Просто... облокачиваюсь. На воздух.
— На воздух не облокачиваются, господин. — Мальчишка вздохнул с таким видом, будто ему тридцать лет и у него семеро детей за спиной. — Пойдемте, я вас донесу.
— Ты меня? — я попытался усмехнуться, но вышло жалкое подобие улыбки. — Ты меня на себе не донесешь, ты сам весишь как мешок с рисовой шелухой.
— Тогда вы меня понесете? — парировал нахал, и в его глазах мелькнула тень прежнего мальчишеского озорства.
Мы кое-как доковыляли до поляны и Мо Цинъюй помог мне опустится на землю, опираясь спиной на небольшую корягу. Мальчишка оставил около меня мешочек цянькунь и бросился обирать хворост и, кажется, обмолвился, что пойдет за водой. Главное, чтобы снова не отвлекся на цветы.
Перед глазами снова вспыхнул коричневый экран:
[Том 1, глава 1. Гуй из деревни Чунь.
Задание завершено.]
+1000 медяков
+25 Инь
+50 Ян
Прекрасно… это, пожалуй, самые тяжелые деньги в мой жизни… ладно, пора отвлечься.
Пока выдалась свободная минута, я достал из-за пояса веер, хотя удивительно как он еще уцелел, но не важно. С минуту повертев его в руках, я смог открыть меню игры и среди верхних иконок появилась еще одна новая: «Компаньоны».
Я не задумываясь открыл ее и как и ожидалось, в данный момент здесь был только Мо Цинъюй, а остальные были замылены и кажется их было всего два.
«Ань-Нянь, что я могу узнать здесь про Мо Цинъюйя?»
[Его историю и навыки.]
«Спасибо».
Я открыл вкладку Мо Цинъюйя, с интересом изучая содержимое окошка. Основная информация была такой же какую я уже знаю, а вот в разделе «истории», была открыла лишь одна. Не задумываясь я ее открыл.
«Разговор об избиении.
Когда-то я пытался противостоять им, но это заканчивалось тем, что меня избивали еще сильнее. В детстве меня часто защищала матушка, а после ее смерти так вообще жизнь превратилась в ад, как я тогда думал. Но вскоре меня взяли в школу совершенствующихся и тогда-то и начался весь этот кошмар.
Меня избивали каждый день, а про оскорбления я вообще молчу. В моем сознании начало что-то ломаться и я уже не мог давать отпор. У меня не осталось ни физических, ни моральных сил и я стал превращаться в скот живущего в страхе из-за дня в день.
А потом… потом в запретной секции библиотеки я нашел старый манускрипт и свитки с неудавшимися рецептами ядов.
И тогда мой страх превратился в ненависть…»
[Господин, продолжение можно будет прочесть после получения уровня дружбы 2. В данный момент уровень дружбы равен 0.]