Глава 2. Квартира с комнатой-вытрезвителем

 
Матросиков прислали по просьбе судоремонтного завода выселять Тоськину семью из общежития. Вычислительный центр там так и не открыли.
Тоськин муж ушел с завода и стал для него чужим. Он устроился в ЖЭУ, где обещали квартиру, но тянули...
  Матросики пришли с каким-то начальником. Начальник велел им выносить мебель. Они виновато вошли в комнату, растерянно озираясь, и молча стали выполнять приказ.
Хорошо, что Тоське было куда и на чем переезжать.
Контр-адмирал Миронов помог с квартирой. Гросман прислал машину.
Те семьи, у которых не было знакомого контр-адмирала и «родного отца» Гросмана, сидели с детьми и со своим скарбом, который вынесли матросики из их комнат, в холле общежития. Как беженцы на вокзале. Чего-то ждали... Общежитские проходили мимо них, отводя глаза.
Тоська не отвела: ее тоже выселяли. Ей просто повезло. Могла бы вот так же сидеть на мешках.
Новая квартира была в старом деревянном доме, почти в центре.
Квартира с кафельными печками. Компанейский молодой сосед Колька с нижнего этажа, помогая таскать вещи, рассказал, что давным-давно в этой квартире жила старенькая оперная певица. В большой комнате стоял рояль. Она давала частные уроки вокала. У нее брал уроки даже сам Георг Отс в юности!
Сейчас в этой квартире была коммуналка. Маленькую комнату около входной двери занимал алкаш Хейки. Это была комната прислуги оперной певицы, как опять же сказал сосед, которого Тоська сразу стала называть Николя.
Еще одну комнату занимал пожилой Соломон Маркович, работающий в мастерской по ремонту часов. Когда Тоська первый раз вошла в квартиру и заглянула на кухню, он варил на плите кашу, поглядывая в кастрюльку поверх очков.
Две комнаты достались им. После оперной певицы в них успел пожить мясник с базара, который и освободил жилплощадь, переехав в отдельную квартиру. Одна комната с деревянным балконом была без печи. Мясник называл эту комнату «вытрезвителем». Отдыхал в ней после пьянок.
Еще в квартире был маленький туалет, одна раковина на кухне, где умывались и мыли посуду, и дверь на черный ход в подвал, где можно было хранить дрова для печей, а на чердаке развешивать белье.
Перед окном их большой комнаты рос роскошный каштан.
А по двору ходили крысы из подвала соседнего дома. Ходили спокойно, без оглядки. Их не трогали, и они никого не боялись. Потом, в перьевой подушке, оставленной мясником в подвале, Тоська обнаружила мертвую крысу. Видно, зачем-то залезла и задохнулась. Она была длинная и твердая... Бр-р-р…

Посмотреть на новое жилье пришли журналистка Лена Кудрявцева и писатель Бролер. Он приехал в город недавно, и она помогала ему с нужными знакомствами. Бролер за нее держался и даже старался ухаживать
Плащ и широкополая шляпа писателя произвели отрезвляющее впечатление на пьяного Хейки, который выглянул на разговор в коридоре и тут же скрылся за своей дверью: от таких мужчин – одни неприятности.
– Осип считает, что это шляпа «Стетсон», которую носят американские миллионеры! – пошутил муж Глеб.
На что писатель только кисло улыбнулся.
– А подкладку шляпы, – весело продолжила Лена, – он никому не показывает, потому что на ней написано «Кимры».
– Нет, эта шляпа больше похожа на «Борсалино», которые носят евреи! – по-свойски вступил в разговор Соломон Маркович, выглядывая из кухни и уже принимая гостя за своего.
Все засмеялись. Бролер заставил себя распрямить уголки губ:
– «Говнюк ты, братец, – печально сказал полковник. – Как же ты  можешь мне, своему командиру, такие вещи говорить?»
– А-а... – открыл рот Соломон.
– Серафимович. «Железный поток», – строго пояснил писатель и, не снимая шляпы, прошел в открытую дверь комнаты.
– Получил фашист гранату? – улыбнулась застывшему Соломону Тоська и закрыла за собой дверь.

Вот так началась жизнь Тоськиной семьи в новой квартире.
И, несмотря на отсутствие бытовых удобств, на частое присутствие друзей Хейки – таких же алкашей, на их пьянки, воровство вещей из коридора и еды из кухни, они жили, хоть и небогатой, но самостоятельной жизнью, как и мечтала сама Тоська.
Можно ли было назвать это счастьем?
А какое оно, счастье?
Ощущение его было там, в деревне, в ту первую осень, когда она приехала работать учительницей в школе. Ее взрослая жизнь начиналась с романтической, легко звенящей ноты. Казалось, она звенела внутри и, вырываясь наружу, звучала в унисон со всем вокруг: с деревянными избами, палисадниками, кустами золотых шаров, напоминающих детство, осенним лесом... с дровяной плитой во дворе, на которой жарились озерные окуньки, с заходящим теплым солнцем, ароматным дымком от горящих дров и запахом осени.
От всего этого было тепло, спокойно и благостно. Не было невыполненных дел, долгов, обещаний. Было ощущение свободы и покоя. Было любимое дело.
Она уехала оттуда. Сбежала от счастья?
А оно только в этом заключается?
Может, в любви, в семье?..


   ВинЕр и фотограф Тарри


– О-ой, зачем вам так много одинаковых кни-иг? – протягивая гласные, спросила молодая черноволосая женщина, разглядывая шкаф с собраниями сочинений на полках. Маленькая кареглазая девочка держалась за ее юбку.
– Торгуете-е?
– Ну да, помаленьку, – кивнул Глеб и представил Тоське гостей:
– Это семья ВинЕра…
– Меня еще «сосиской» называют, – растянул губы в улыбке невысокий и щуплый мужчина.  – А ее Ирка зовут, – позвал он женщину от шкафа.
– Прямо вот так… Ирка?
– Ну да… Иркя.
– ВинЕр с завода ушел, их из общежития выгнали. Им жить негде. Попросился пожить у нас, пока работу не найдет. А я все равно на сессию сейчас уезжаю…
– Ну да, конечно…

И татарская семья стала жить в их коммуналке.
Теперь Тоська, приходя с работы, заставала за столом многочисленных родственников, как сказал ВинЕр – «братишек». Все они были небольшого роста, с одинаковыми плоскими носами, лицами и даже карие глаза у них были плоскими. Иркя, как хозяйка, кормила и поила их чаем.
Тоську гостеприимно усаживали за стол. Она усаживалась. Чай был для нее непривычным. С добавлением каких-то трав, горячего молока, соли, перца и кусочка сливочного масла.
«Братишки» с «хозяевами» пили такой чай с удовольствием. За столом шутили, смеялись. Шутки у них были такими же плоскими. как и лица. Но Тоська соблюдала этикет, улыбалась. ВинЕр рассказывал о своей мечте: он мечтал построить двухэтажный дом наподобие общежития, в котором когда-то жил сам, и разместить в нем всю свою многочисленную родню.
Тоське чай не понравился, но каждый раз, приходя домой, отказываться от него было неудобно.
Она пару раз заставила себя его выпить, а потом просто стала задерживаться на работе или гулять по городу, чтобы гости успели почаевничать и уйти. Но они оставались еще смотреть видеокассеты. «Братишки» брали их в прокате. Ирькя любила индийские фильмы.
Ждать, что ВинЕр быстро получит жилье, не приходилось…
Тоська уже приходила домой только ночевать. А тут еще их дочка заболела… Ночи стали беспокойными. Она терпела. Люди в беде…

Однажды, возвращаясь домой после работы, Тоська встретила во дворе соседку Майку, бывшую жену Николя. Хотя они и развелись, но родители Николя посчитали необходимым оставить Майке комнату в своей квартире. Не выгнали на улицу, как это сделали с семьей ВинЕра, которая сейчас жила у нее.
Майка, ведь тоже «уволилась» из семьи! А отец Кольки, эстонец и полковник милиции! Ему все карты в руки. Но он не воспользовался своим положением. В милиции служили и порядочные люди.
Майка остановила ее.
– Я сегодня к тебе поднялась, а на звонке твоей фамилии нет. Какая-то татарская. Что случилось?
– Семья временно проживает. Дочь заболела, врачи приходят, вот Иркя свою фамилию у звонка повесила…
– А-а… А я уж подумала, что ты уехала. Слушай, сегодня утром ко мне зашел молодой мужчина и все о тебе расспрашивал.
– И что ты обо мне рассказала?
– Так, в общих чертах...
– Майка, ну зачем ты чужим обо мне рассказываешь? Мало ли? Вдруг бандит какой!
– Знаешь, я не дура какая каждому рассказывать! У него взгляд такой пронизывающий! Вдруг оттуда? – перешла Майка на шепот. – Да я не так много сказала о тебе. Как зовут, что ты замужем, где работаешь...
– А кроме пронзительного взгляда, какой он из себя?
– Ну какой? Усы, бородка, волосы волнистые... И еще такой выступающий неровный ряд зубов нижней челюсти. Это я сразу, как зубной техник, отметила. А что случилось? Ты где-нибудь засветилась?
– Нигде я не светилась. Сама не знаю, – пожала плечами Тоська. И, уже поднимаясь по лестнице, вдруг вспомнила, что вчера ей показалось, что какой-то мужчина шел за ней от светофора до ее дома… Значит, не показалось?.. На светофоре она, почувствовав взгляд, обернулась... Взгляд был пронзительный, изучающий…
В почтовом ящике лежало письмо. Без марки. От руки неровными буквами на конверте написано только ее имя.
Не заходя в квартиру, она вскрыла его.
«Мадам, мы с вами незнакомы... Я – профессиональный фотограф. Вы можете увидеть мою работу. В конверте есть фотографии. Не согласитесь Вы мне позировать? Мадам, мы могли бы встретиться...»
«Мадам... могли бы встретиться...» –  колеблющиеся в наклоне и размере печатные буквы и стиль письма выдавали неродной язык автора.
Это и есть тот незнакомец, о котором Майка рассказала.
  Она разглядела фотографии... Профессиональные... Черно-белые... Молодые девушки... одетые... Как на документальных фото... Ничего особенного! Зачем я-то понадобилась? Вон снимал бы Майку... Но обращение «мадам»… подействовало!
Столичный город действовал на Тоську возбуждающе-интригующе и усмирял ее норов. Она тушевалась перед ним, чувствуя непривычную атмосферу, которая призрачно, не до конца ясно, была наполнена чужими традициями, чужим языком, другой культурой... Эти призраки она улавливала сама своим чутьем, и возвышала своим воображением, и старалась проникнуться их духом. Искала гармонию с собой, со своей жизнью, которую всё никак не могла правильно выстроить...
И тут вот так вот просто предлагают войти в другую жизнь, посмотреть изнутри, что-то понять! Забыть на время прижившихся у нее чужих людей…
Ну что ж, «мадам» готова встретиться!

Другая жизнь оказалась, как своя. Такая же не до конца понятая. Из национальных черт были только акцент и глубоко спрятанная обида из тех «историко-психологических» причин. Отголосок этой обиды она увидела тогда в Доме у книжного прилавка... «А кто фы таккой….» В этой обиде она еще не разобралась. У нее были и свои, неразобранные.
Страстью Тарри была фотография. Его плотская неудовлетворенность, неосуществленные желания сублимировалось в фотографирование красивых девушек.
Это было ей знакомо.
Отец Тарри был художником. Тарри показал Тоське сохранившуюся у него акварель отца. Ню. Женщина. Женский образ, идеал, возможно так и не встретившийся художнику в жизни. Акварель не была фотографически точна, в ней не было «эмоционального реализма», чем восхищаются дилетанты. Отец Тарри был хорошим художником.
Сам Тарри наследовал его художественный вкус. В фотографиях молодых женщин  всегда присутствовало эмоциональное обобщение. И чувственная эротика.
Тесть Тарри, отец жены, не был творческим человеком. Он был партийным чиновником. Из национальной номенклатуры. Из правящей элиты. Поэтому у семьи были и кооперативная квартира, и дача...
Внутренний мир Тарри был тайный от близких. В нем была своя жизнь, страсть фотографии, свой музыкальный вкус: группа «Би Джиз» с высоким вибрирующим фальцетом Роббина Гибба...
  "How Deep Is Your Love", «Tragedy» – горячие композиции в жаркой ночи. Остужает кровь холодное шампанское... И экстатический конец – бананы со взбитыми сливками... Или бананы были раньше?.. Бананы с шампанским – «это пульс вечеров»!
Кажется, что в фальцет Роббина Гибба вступает крещендо хора «Ода к радости: «Freude, sch;ner G;tterfunken, Tochter aus Elysium…»

«В остром обществе дамском я трагедию жизни претворю в грёзофарс...»
Ах, Северянин!
– У него дом в Нарва-Йыэсуу?
– На Александро-Невском кладбище...
– А-а... Он уже того...
– Да, того...
Бананы с шампанским! «Удивительно вкусно, искристо и остро!..»
Северянин, как все настоящие поэты, оказался современен!
Внутреннее одиночество соединило их на какое-то время.
Одиночество – несмотря на огромное количество людей вокруг.
Эти люди не давали Тоське подумать, как выстраивать свою жизнь. Они сами неслись в бурлящем потоке и тащили ее, как щепку.
И терялись ориентиры в ее жизни...

Забытые имена


Тоська шла по узенькой улочке Старого города, разглядывая серые каменные стены зданий, которые обязательно должны были хранить тайны. Когда-то она, студентка-практикантка, была на экскурсии со своими учениками. Экскурсовод с «антимолочной» фамилией Никифоров («Не кефиров», смещал он ударение) знал много этих городских тайн и рассказывал им о них.

На тротуаре у старого каменного дома стояла небольшая группа экскурсантов. Слышался громкий голос экскурсовода.
Тоська подошла поближе. Надо же! Это был тот самый Никифоров, экскурсовод с «антимолочной» фамилией.
– Бывшее кафе Фейшнера… – вдохновенно звучал его голос. – Запах сдобы и свежесваренного кофе стоял здесь с утра. А вечерами звучала живая музыка Брамса и Листа. Сын кондитера Генриха Готлеба Фейшнера, Генрих Артур, окончив лейпцигскую консерваторию, вернулся домой профессиональным композитором и стал владельцем этого кафе-кондитерской. Теперь здесь собирались его друзья: молодые литераторы, поэты, музыканты. Приезжал в Ревель из Тойла Игорь Северянин, «король поэтов», и, вздернув подбородок, играя «роль гения», читал свои стихи и переводы стихов своего друга, «певца эстетизма» поэта Алексиса Раннита. Поэтические строки ложились на музыку, которая уже звучала в оригинальном и утонченном музыкальном воображении композитора Генриха Фейшнера.
Поэт Раннит слушал декламацию, аккуратно выпуская кружевные облачки дыма. Белели бесстрастные лица женщин, одно лицо волновало: оно, как вуалью, было окутано прозрачным дымком, поднимающимся из чашки с кофе, поднесенной к розовым губам...
 
Много кружев табачного дыма
мной развешано под потолком.
Ликов женщин мел розов от грима.
Я любуюсь тобою тайком...

Я читаю в лице твоем детском, –
что от краски свежее, чем торт,
что дороже молитвы поэтской
для тебя кофэ поданный сорт! 

Однажды поэт и философ Рихард Рудзитис, будущий «бард святого Грааля», как его назовут Рерихи, приехал из Риги к другу Алексису Ранниту, и тот привел его в кафе Фейшнера.
Он не пригласил его к себе домой, в свое святилище, куда он приглашал своих редких гостей. Рудзитиса это задело, но он философски-мужественно отсидел в прокуренном воздухе кафе, и к концу у него возникло сравнение его дымной атмосферы с «преддверием ада» и когда...
– Зачем вы рассказываете нам об этих, никому неизвестных людях? – вдруг перебил экскурсовода крупный мужчина в шляпе и даже недовольно повернулся, оглядывая слушающих и призывая к поддержке: – Зачем вы о них вспоминаете?
Тоська успела рассмотреть на лацкане его пиджака значок в виде красного знамени c профилем писателя Горького, цифрой 50 и надписью «Союз писателей СССР».
«Потом побежит жаловаться. И пришлют проверку, и экскурсоводу опять повысят категорию. Он про такой случай рассказывал. А может, сейчас уже всё серьезней?» – подумала Тоська. Наверное, экскурсовод подумал так же.
Он быстро глянул на писателя и сказал:
– Это уже давно забытые персонажи забытого кафе Фейшнера! – и с улыбкой добавил: – Кстати, здесь пекут очень вкусные слоеные пирожки. Особенно вкусны с морковной начинкой! Продолжаем нашу экскурсию. Проходим дальше…

«Неизвестные никому и вспоминать о них не надо! Поэта Ходасевича тоже не хотели вспоминать… А вспомнили. Стихи, как светлячки в ночи…» – думала она, идя домой.
Дома был муж. Сидел за столом, что-то писал в тетради. Она присела к нему за стол.
        – Ты знаешь такого поэта – Алексиса Раннита?
– Стихи – да. В переводе Северянина. Сейчас вспомню…

Седого моря шелк, взгляните,
        весь в узких бликах скучных чаек.
  На синепламенном граните
        тишь севера, сидит, качаясь…

        – Прямо чайки закричали… и морем запахло.
– Северянин умел создать цвет и звук.
– А кто он такой, этот Раннит?
– Алексей Долгошев.
– Русский? – удивилась Тоська.
– Наполовину. На русском я его стихов не читал – переводы знаю. А почему ты про него спросила?
– Экскурсовод сейчас в городе рассказывал. Даже продекламировал его стихотворение…
        – Какие экскурсоводы образованные.
– Да. Он про бывшее кафе Фейшнера рассказывал…
– А я и про него тоже знаю… – сказал муж даже с некоторым удивлением.
– Откуда?
– У Яана Крооса читал. У него роман есть «Полет на месте». Вот там…
– И что там?
– Сороковой год… кафе уже национализировано. Пришли немцы. Вот Кроос и описал его в это время.
– И как?
– Как картину… Винно-красные и черные цвета кафе стали с их приходом, как символ: кровь и насилие… А сине-зелено-серые пятна немцев среди публики – как разбрызганный свинец…
– И впрямь – картина!
– Там теперь варьете работает, – Глеб поворошил на столе стопку газет, вытащил одну. – Смотри: дополнительный набор в труппу. Не хочешь попробовать? Помнишь, как в зимнем санатории на пуантах под песенки Чайковского плясала?
– Помню. Не плясала, а танцевала! И не под песенки – обиделась Тоська. – Мне, кстати, Анна Яновна дала рабочий телефон своей сестры. Она в варьете работает… Пяйве.
– И ты не позвонила?
– Я же работать стала в Доме офицеров. Кстати, правильно сделала, что не позвонила. Когда ты с завода ушел, кто нас выручил?
– Ну сейчас-то всё в порядке. Позвони.
– А моя работа?
– Всё успеешь! Николай Исаакович прикроет.
– Ну да… – кивнула Тоська.– А какой там номер?
Глеб подсунул газету, она достала из сумки записную книжку, нашла номер…
– О… тот же самый. Звонить не буду. Когда там просмотр? В субботу?



Варьете

И в субботу Тоська отправилась в варьете Фейшнера наниматься в труппу. Поднялась по широкой лестнице кафе, вошла в полутемный зал. Дневной свет из дальних больших окон, неплотно задернутых шторами, тускло освещал его. Тоська увидела панели винно-красного и черного цветов. «Надо же, как в романе!» В глубине зала на фоне светлого задника проступали контуры высокой круглой сцены. Перед ней за столами сидели люди, разговаривали, курили. Над ними, в узкой полосе света, клубился дым.
«Много кружев табачного дыма мной развешано под потолком...» – вспомнился поэт Раннит.
Тоська не любила запах дыма в помещении.
Зато вечером в морозном воздухе на узкой улочке  Старого города с удовольствием вдыхала аромат дыма модных сигарет «Золотое руно» от идущего впереди прохожего. Такой медово-ванильный аромат в сочетании с запахом свежего снега ей нравился.
Молодой черноволосый мужчина повернулся к ней.
– На конкурс? Переодеваться и на сцену!
Тоська переоделась в гримерной, поднялась на сцену. Давно она не танцевала. Но как только зазвучала музыка, тело сразу ожило и подчинилось ее ритму. Она танцевала, стараясь не смотреть на лица сидящих в зале. Некрасивая женщина в очках курила, жадно затягиваясь, как будто заглатывала воздух. Выпуклые глаза под толстыми стеклами очков ничего не выражали. Остальные курящие молодые артистки шушукались между собой совсем неблагожелательно. Особенно ядовито сверкали глаза у одной, носатой брюнетки.
– Ты сначала ее научи ходить! – громко бросила она черноволосому. Но тот не обратил внимание на реплику опытной интриганки. Он разглядывал Тоську. Доброжелательно и с удовольствием. Это придавало ей уверенности.
– Пяйве, – обратился он к курящей женщине в очках, когда закончилась музыка, и Тоська сошла со сцены. Пяйве, последний раз заглотнув дым, затушила сигарету, поднялась и неспешно подошла тяжелой походкой бывшей балерины.
– Возьми ее данные, и на следующей неделе жду ее на репетиции!
– Думаешь – «золотая рыбка»? – критически оглядела она Тоську в упор сквозь толстые стекла. Деликатность ее, видимо, была утрачена еще в кордебалете балетной труппы.
И Тоська ничего на стала говорить ей про то, что она знакома с Анной Яновной, ее сестрой.

***

– Меня приняли! – объявила Тоська Глебу. – На следующей неделе уже иду на первую репетицию!
– Поздравляю! Я рад.
– А я нет! Я еще думаю, идти ли? Какие-то там все неприветливые, недружелюбные!
– Ну а что ты хотела? С чего им вдруг тебя привечать? Не Плисецкая же!
– Да ее бы они сразу съели! Вот Ритка Погосян им не по зубам! Знаешь такую?
– Кто ж не знает Ритки Погосян!


«Великая игра жизни по Ритке Погосян»

У Ритки Погосян был деловой характер и красивые ноги. Или – наоборот? Сначала красивые ноги, а потом – деловой характер? Что в жизни важней: характер или ноги? Что считать главным? Ум? Надька была умной...
Собираясь на первое свидание, она побрила ноги и насовала ваты в лифчик. Кавалер обалдел от ее достоинств и тут же сделал ей предложение. Когда же он был допущен к телу, было поздно: они уже поженились...
И она поняла, как сама она для себя сформулировала, «великую игру жизни». И одно из правил поведения в этой игре такое: чтобы чего-то достичь, надо казаться лучше, чем ты есть на самом деле.
И эта максима поведения боком вписалась в нравственный закон Канта, стоило только говорить о себе без относительно человечества. От этого его категорического императива не убудет, а ей сгодится.   
Работала Ритка Погосян на серьезной работе в каком-то плановом отделе. Красивые ноги не мешали ее уму и деловитости. Но были не востребованы. На работе они скрывались под столом, под длинной юбкой или брюками.
Но желание их показывать было неистребимо. Показывать стильно, с куражом! Волна этих желаний унесла Ритку Погосян в варьете.
Ее максима «великой игры» вписалась в законы варьете, как и в закон Канта – боком! Подвел опыт работы в плановом отделе, где вострился ее деловой ум. Ритка решила, что если нет ничего в голове, то зритель это видит и встречает танец прохладно. У самой Ритки Погосян на лбу под челкой было нарисовано высшее техническое образование. Она считала, что это украшает танец и поднимает танцовщицу в глазах зрителей. Но зрители про ее «максиму» ничего не знали и с восторгом встречали «матрешковую» танцорку Соньку, у которой на лбу было написано незаконченное среднее, а лучезарная улыбка и блеск голубых глаз заставляли их с восторгом забыть свое и законченное, и незаконченное, и его отсутствие, и собственные ученые степени... и хотелось потерять голову и забыть о сопромате.
Скоро Ритке Погосян стало тесно варьете, и она ушла оттуда, но сцену не оставила.  Одни говорили, что ее видели в Македонии. Другие утверждали, что в это же время ее наблюдали в Ливане, третьи убеждали, что именно Погосян мелькнула в шоу в Болгарии. Потом прошли слухами Италия и Чехословакия... И наконец, кто-то сообщил, что в Турции она получила звание миссис Мира!

– В варьете в игру Ритки Погосян не играют. Играют в игру наоборот: для того, чтобы чего-то достичь, надо показать других с худшей стороны!