4. П. Суровой Простой парень с улицы Глюк

Глава 2. Вспышки, поцелуи и стальные нервы
 
 Часть 1. Рядовой «Пружина»

 В 1960 году, когда Адриано был на пике своего первого большого успеха, в его дверь постучали. Это был не продюсер и не влюбленная поклонница. Это была повестка. Государство решило, что парню, который слишком активно крутит бедрами, не помешает поносить тяжелые армейские сапоги и подержать в руках винтовку вместо гитары.

 Для любого другого артиста это означало бы закат. Два года вдали от сцены в эпоху, когда кумиры менялись каждые полгода — это верная смерть для карьеры. Но Адриано воспринял это с той же ироничной ухмылкой, с которой он когда-то чинил сломанные часы.
— Мама, не плачь, — говорил он Джудитте, собирая скудный вещевой мешок. — В армии тоже есть время. Я просто буду маршировать в ритме рок-н-ролла.

 Его отправили в Турин, в казармы полка связи. Представьте себе эту картину: серые бетонные стены, запах казарменной каши, муштра и сотни стриженных под ноль парней. И среди них — Челентано. Человек, чьи пластинки «Il tuo bacio ; come un rock» только что продались тиражом в триста тысяч экземпляров.

 Армейское начальство поначалу решило «сбить спесь» со звезды. Его заставляли драить туалеты, наряжали в бесконечные наряды вне очереди и гоняли по плацу до седьмого пота. Но случилось странное. Адриано не жаловался. Он чистил картошку с такой сосредоточенностью, будто это была деликатная деталь часового механизма. А когда он шел в строю, весь взвод невольно начинал подстраиваться под его шаг. У него была особая аура — даже в мешковатой форме он оставался королем.

— Послушай, Челентано, — кричал сержант, — почему ты не можешь стоять смирно, как нормальный человек? Почему ты всё время качаешься? — Синьор сержант, — отвечал Адриано, глядя прямо в глаза начальству, — земля вертится, сердце бьется. Стоять смирно — это значит быть мертвым. А я, слава Богу, жив.

 Вскоре казармы Турина стали местом паломничества. Поклонницы прознали, где служит их кумир, и каждое воскресенье у забора части собирались толпы девушек, надеявшихся увидеть хотя бы тень «Molleggiato». Адриано же в это время писал письма домой и... сочинял. В его голове рождалась песня, которая должна была взорвать главный алтарь итальянской музыки.

 В начале 1961 года вся Италия готовилась к фестивалю в Сан-Ремо. Это был год перемен. Старая гвардия в шелковых платьях и смокингах чувствовала, что земля уходит из-под ног. Но как Адриано мог участвовать, если он — подневольный солдат?
Его менеджеры и друзья совершили невозможное. Была задействована тяжелая артиллерия: письма министру обороны, ходатайства от культурных деятелей. В итоге, произошло беспрецедентное событие: рядовому Челентано дали специальный отпуск «по государственным интересам», чтобы он мог представить страну на фестивале.

 Когда он приехал в Сан-Ремо, город вздрогнул. Он выглядел как дезертир, ворвавшийся на бал. Мятый пиджак, непослушные волосы и этот взгляд — смесь наглости и невинности.
— Ты готов? — спрашивали его за кулисами перед выходом. — Я всегда готов, — ответил он, поправляя галстук. — Главное, чтобы они были готовы.
Часть 2. Спина к нации

 27 января 1961 года. Зал театра «Аристон» наполнен запахом дорогих духов и консерватизма. Жюри в строгих костюмах, дамы в бриллиантах. Все ждут чего-то приличного.

 Выходит Адриано. Оркестр берет первые аккорды «24 000 baci». Это энергичный, дерзкий бит. И в ту секунду, когда он должен был начать петь, глядя в зал, Челентано делает то, что вошло во все учебники истории телевидения.
Он поворачивается к публике спиной.
Это был шок. В 1961 году повернуться задом к зрителю — это было равносильно тому, чтобы плюнуть в лицо всей нации. В зале послышались возмущенные вздохи, кто-то свистнул. Но Адриано было всё равно. Он начал петь в сторону оркестра, активно работая бедрами. Его спина жила своей жизнью — лопатки двигались в такт барабанам, пиджак ходил ходуном.

 Он будто говорил: «Мне плевать на ваши правила. Мне плевать на ваши оценки. Я здесь ради музыки, а не ради ваших аплодисментов».
Только в середине песни он резко, по-кошачьи, развернулся к залу. И в этот момент его улыбка — широкая, дикая, искренняя — буквально ослепила публику. Он занял второе место, уступив легендарному Лучано Тайоли, но все понимали: победил именно он. На следующее утро песня «24 000 baci» возглавила хит-парады. Италия была покорена.

 Но настоящая буря ждала его не на сцене, а в личном мире, который до сих пор состоял лишь из материнских советов и мимолетных встреч.
После Сан-Ремо Адриано стал целью номер один для кинопродюсеров. Они видели в нем «итальянского Элвиса», способного продать любой билет. В 1963 году его пригласили на съемки фильма «Какой-то странный тип».

 Адриано приехал на площадку в своем обычном стиле — нагловатый, уверенный, что весь мир у его ног. И там он увидел её.
Клаудия Мори. Ей было девятнадцать, и она была воплощением римской красоты — холодная, гордая, с глазами, которые смотрели сквозь людей. Она уже была помолвлена с известным футболистом и не собиралась обращать внимание на «этого прыгающего миланца».

— Кто это? — спросил Адриано у ассистента, кивнув в сторону Клаудии. — Клаудия Мори. Красавица, но с характером — к ней не подступишься.
Челентано принял вызов. Его ухаживания были катастрофическими. Он пытался шутить, он пытался произвести впечатление своей славой, но Клаудия лишь презрительно морщила носик.
— Вы слишком много о себе думаете, синьор Челентано, — сказала она ему в перерыве между сценами. — То, что вы популярны у девочек-подростков, не делает вас мужчиной, с которым интересно разговаривать.

 Адриано был уязвлен. Он, парень с улицы Глюк, который привык добиваться всего кулаками или обаянием, встретил стену. И эта стена была прекрасна.
Всё изменил случай — или судьба, которая всегда покровительствовала Адриано. На съемках одной из сцен из-за технической ошибки Клаудии произошло короткое замыкание. Один из мощных софитов лопнул, и осколки посыпались прямо на площадку, где стоял Адриано.

 Клаудия, испуганная тем, что из-за неё мог пострадать человек, бросилась к нему. — Боже, Адриано, простите! Вы целы?
Он стоял, отряхивая пыль с плеча, и смотрел на неё. В его глазах не было гнева. В них была та самая тихая мудрость, которую он обычно прятал за маской шута. — Теперь я вижу, что ты не ледяная статуя, — тихо сказал он. — У тебя есть сердце. И оно сейчас бьется очень быстро.

 В тот вечер они впервые ужинали вместе. Оказалось, что у них гораздо больше общего, чем кажется. Оба — из простых семей, оба — с сильным внутренним стержнем. Клаудия увидела в Адриано не «звезду», а одинокого парня, который отчаянно нуждается в ком-то, кто будет сильнее него. А Адриано понял, что нашел свою «шестеренку», без которой его механизм никогда не будет работать идеально.

 Часть 3. Алтарь в предрассветных сумерках и рождение Клана

 1964 год стал для Адриано временем великого выбора. Его роман с Клаудией Мори развивался по законам классической итальянской оперы: со страстными примирениями, битьем посуды и клятвами в вечной верности. Весь Милан и Рим шептались: «Этот брак не продержится и недели. Два вулкана в одной постели — это катастрофа».
Но Челентано знал то, чего не знали таблоиды. Клаудия была не просто красивой женщиной, она была его вторым «я». Именно она поддержала его безумную идею — порвать с крупными лейблами и создать «Clan Celentano».

— Адриано, ты понимаешь, что это война? — спрашивала она его, глядя в глаза. — Они перекроют тебе кислород на радио, они не дадут тебе выступать. — Пусть перекрывают, — отвечал он, расхаживая по комнате своей знаменитой походкой. — Я лучше буду петь для десяти человек, но то, что хочу я, чем для миллионов — то, что велят они. Клан — это не просто студия. Это семья. Мы будем жить вместе, записываться вместе и посылать к черту всех, кто нам не нравится.
Их свадьба стала первым великим сценарием этого Клана. Папарацци дежурили у домов их родителей, предлагая огромные деньги за дату церемонии. Но Адриано и Клаудия переиграли всех.

 14 июля 1964 года. Городок Гроссето спал мертвым сном. В три часа утра, когда даже бездомные собаки затихли, к старой церкви Святого Франциска подкатили две машины. Адриано вышел в черном костюме, который сидел на нем удивительно строго, но под которым скрывалась всё та же пружина нервного напряжения. Клаудия была в коротком белом платье, которое она выбрала в последний момент, чтобы было легче убегать, если вдруг появятся фотографы.

 Церковь была пуста, если не считать свидетелей и сонного священника, который тер глаза, не понимая, зачем этим безумцам венчаться в час волков.
— Согласен ли ты, Адриано... — начал было падре. — Согласен, согласен! — перебил его Челентано. — Давайте быстрее, пока солнце не встало.
Они обменялись кольцами в полумраке, освещаемом лишь несколькими свечами. В этот момент Адриано почувствовал, что его жизнь наконец-то встала на правильный ход. Клаудия сжала его руку — крепко, по-мужски. Это был союз не двух звезд, а двух бойцов.

 Выйдя из церкви, когда небо на востоке только начало окрашиваться в розовый, Адриано вдохнул прохладный воздух и посмотрел на свою молодую жену. — Теперь мы — банда, — прошептал он. — И горе тем, кто встанет на нашем пути.
Они не поехали в свадебное путешествие. Вместо этого они вернулись в Милан и с головой ушли в работу Клана. Адриано собрал вокруг себя старых друзей — тех самых парней с окраин, которые умели играть на гитарах и не боялись работы. На улице Пирелли, в старом здании, они создали свою штаб-квартиру.

 Это был золотой век независимости. Адриано сам монтировал пленки, сам придумывал обложки пластинок. Клаудия взяла на себя бухгалтерию и переговоры. Именно в этот период Челентано окончательно кристаллизовал свой образ: парень, который говорит правду, даже если она горькая.

 Но Клан требовал жертв. Внутри этого сообщества начали возникать трения. Адриано был идеалистом — он хотел, чтобы все в Клане были равны, чтобы доходы делились честно. Но жизнь быстро показала ему, что там, где начинаются большие деньги, дружба часто заканчивается. Друзья детства начали требовать большего, племянник Джино Саниколе, который был его правой формой, стал сомневаться в решениях дяди.
— Ты слишком много на себя берешь, Адриано! — кричали ему в лицо. — Я беру столько, сколько могу унести! — отвечал он, хлопая дверью.

 Это было началом той самой «Ночи длинных ножей», когда Челентано пришлось разогнать половину своих соратников, чтобы сохранить дело всей жизни. Он понял: в этом мире можно доверять только своей крови и своей женщине.
В это же время в его творчестве происходит невероятный поворот. Пока мир сходит по ума от «The Beatles» и их мелодизма, Адриано выпускает «Il ragazzo della via Gluck».

 Это была не просто песня — это был реквием по его детству. Он пел о том, как старые дома на его улице сносят, чтобы построить бездушные бетонные коробки. Он пел о траве, которая больше не растет, и о друзьях, которые стали чужими.
На фестивале Сан-Ремо 1966 года, куда он вернулся уже королем, песня провалилась. Жюри не поняло: почему этот рок-н-ролльщик плачет о каких-то кирпичах и полях? Его выкинули из конкурса в первый же день.

 Адриано вернулся в отель, где его ждала Клаудия с их первым ребенком — дочерью Розитой. Он был подавлен. — Они не услышали, Клаудия. Они думают, что я старик, который ворчит на прогресс. — Подожди до утра, — спокойно ответила она, укачивая дочь. — Люди услышат.

 Она была права. На следующее утро в магазинах грампластинок выстроились очереди. Люди, которые сами переехали из деревень в тесные городские квартиры, узнали в этой песне свою боль. «Парень с улицы Глюк» стал гимном новой Италии — той, что тосковала по утраченному раю.

 Адриано понял: его сила не в кривляниях и не в походке «Molleggiato». Его сила в том, что он — единственный, кто не боится быть сентиментальным и искренним в мире, который стремительно катится к цинизму.
Вторая глава его жизни подходила к концу. Он стал отцом, он стал мужем, он стал владельцем собственной империи. Но впереди его ждало самое сложное испытание — испытание большим кино, где ему предстояло встретиться с женщинами, которые были не менее прекрасны, чем Клаудия, и с искушениями, которые могли разрушить всё, что он построил на фундаменте своей любви.

 Он сидел на балконе своего нового дома, смотрел на огни Милана и чувствовал, как внутри него тикают невидимые часы. Время ускорялось. И он был готов к новому прыжку.