Стаканчик вина

  К полуночи вокзал в небольшом, старинном городке Вязьма, становится полупустым. Так бы и проскучал я в ожидании своего поезда на жесткой вокзальной скамейке, если бы прямо передо мною не появился неопрятно одетый в дорогую одежду мужчина средних лет.

  Я, тридцатилетний морской специалист, в силу профессиональных обязанностей, мотался тогда по приморским портовым городам Союза. Калининград, Клайпеда, Лиепая, Рига, Таллин были мне хорошо знакомы. С наслаждением гулял по улицам Измаила, Одессы, Херсона, Севастополя. Заносило меня даже в Керчь, Туапсе и Поти с Батуми. Любовался с высоты окрестных сопок бухтами Владивостока, Находки, Петропавловска-Камчатского.

  В тот раз я поездом добирался в портовый город Клайпеду, с пересадкой в крохотной Вязьме. Прошелся по городским улочкам, поужинал отварной печенкой в привокзальном кафе. Купил себе молодежный журнал «Юность» и весь вечер листал его, ерзая на неудобном диване в гулком зале ожидания.

  Глаза мои устали читать, мысли стали уплывать куда-то далеко. Я едва не дремал, положив свой журнал на колени и опершись локтем о желтую, кожаную сумку, спутницу мою во всех поездках.

  Вдруг взвизгнула расхлябанная от старости скамейка прямо напротив меня. Прежде, чем я увидел, плюхнувшегося на нее мужчину, я почувствовал сильный запах алкогольного перегара. В смеси с перегаром табачным, которым обычно пахнет человек, выкуривший враз пачку советской «Примы».

  На мужчине дорогая, но замусоленная от долгого ношения, куртка «аляска». Джинсы явно хорошей фирмы, но тоже давно не стиранные. Грязные, до неузнаваемости, ботинки на ногах. Остальное было написано у него на лице. Мужчина давно не брился и под глазами фингалы, последствия недавних драк. Распухшие губы и обрюзгшие веки.

  Усевшись, мужчина задремал. Но сон его был не спокойный. Он все время подергивал головою и время от времени тяжко, судорожно, вздыхал. Вдруг, неожиданно, голову поднял резко, осмотрелся вокруг ничего не видящим взглядом, и командирским голосом прокричал,
- Да я в МурмАнске в море старпомом ходил!

  И голова его снова упала на грудь. Снова тяжело вздыхал, временами закашливаясь жутким, хриплым кашлем. Неожиданно я ощутил на себе его взгляд. Он смотрел на меня в упор, очевидно, что-то вспоминая. Моргал яростно своими пьяными глазами, тряс головою и продолжал пристально вглядываться. Наконец произнес тихим, но уверенным голосом,
- Ты в мореходке не учился?

  Я головою покивал отрицательно. А если я и учился, чего это я тебе, вокзальному алкашу, должен отчитываться? Очень сильно нетрезвый мужчина, который, якобы, в море ходил старпомом, посидел тихо, а потом и говорит мне,
- Пока я в морЯ ходил, здесь шпана распустилась вконец. Вот я теперь порядок и навожу…

  Дверь входная в вокзал громко хлопнула и двое мужчин, явно в состоянии многодневного алкогольного опьянения, закричали что-то бессвязное. Сидящий передо мною бывший старпом тут же к ним обернулся, с места подхватился. Потом мне кивнул на прощание, как доброму приятелю, и неустойчивой, морской походкой, за ними ногами пошаркал.

И только в тот момент будто пробка от шампанского выстрелила у меня в голове.
- Так это же был Коля! Это тот самый Коля! Любимчик всей мореходки. Всех ее курсантов, всех командиров и начальников!

В первый же день, когда мы поступили в мореходку, нас всех обрили налысо. Потом повели на склад и выдали матросскую робу с темно-синими воротниками, гюйсами. Обули в тяжелые, из грубой кожи и на заклепках, ботинки, которые мы тут же прозвали «гадами».

  Первым, с кем мы познакомились, был, конечно, командир роты Иван Петрович. А вторым мы узнали не начальника училища и не классного руководителя, а курсанта-пятикурсника Колю. Он тут же подходил к каждому из нас, салаг, и здоровался как с равными. У него всегда на лице веселая, задорная, доброжелательная улыбка. Он знал всех и его знали все.

  Весь четвертый курс у курсантов была производственная практика. Направляли по разным конторам, пароходствам, и ставили на штатную должность. В морском деле важна не только теория, но и хорошая практика. Коле повезло, его и несколько других курсантов на практику отправили на китобойную флотилию «Слава». Весь долгий антарктический рейс прослужил Коля матросом на китобойце-охотнике «Бравый». И в город-порт Аден заходил на отоварку. И денег получил за рейс очень даже прилично.

  Начались курсантские будни, и всякое утро начиналось с ненавистного «Подъем!», что провозглашал дежурный по роте, заглядывая в каждый кубрик. В нашем кубрике стояло ровно двадцать плотно сдвинутых, двухъярусных кроватей. Если поутру взмахнуть простыней, то она опускалась очень медленно сквозь тяжелый воздух.

  После команды подъем следовало немедленно одеваться по команде и выбегать на училищный плац. В теплую погоду выходили с голым торсом. Становилось холоднее и бежали в полосатых тельняшках. Вот иней обсыпал кусты и тогда одевались во фланелевые морские рубахи. В мороз одевали бушлаты, с двумя рядами золотых пуговиц с якорями.

  На плацу строились колоннами поротно.  Первая колонна – пятикурсники, вторая – четвертый курс, третья- третий. И пятая колонна, разумеется, мы, салаги-первокурсники. Гремели, широко распахиваясь, металлические училищные ворота. День в училище всегда начинался с пробежки. Первыми бежали пятикурсники. Мы, салаги морские, бежали замыкающей колонной.

  Бежали вокруг всей училищной территории. Это далеко и долго. При этом сохраняли строй, топая в такт тяжелыми ботинками. Командиры и начальники оставались в училище и с нами не бегали. Наверное, отбегали уже свое. Рядом с колоннами бежали, присматривая за порядком, только старшины рот.

  Коля бежал в своей, выпускной колонне, в самой последней шеренге. Росточка он был небольшого. Всегда веселый, с шуточками.

  Выбегали мы из училища и сворачивали сразу налево, бежали против движения транспорта, который останавливался по взмаху красного флажка дежурных. Метров двести и поворот налево. А там большой гастроном, на первом этаже многоэтажного дома.

  И тут, надо вам сказать, что в те, давние советские времена, в каждом южном городке, в каждом киоске «Соки – воды» или в таких же отделах продовольственных магазинов, можно было выпить кроме соков и стаканчик белого, сухого вина. Местные жители такое вино называли ласково «кислячок». Помните? Чтобы сердцу дать толчок, надо выпить кислячок. При этом никаких ограничений по времени продажи не было. Открылся магазин, заходи, прими на грудь стаканчик. «Не похмелья ради, а здоровья для!».

  Как только первая рота подбегала к гастроному, Коля, не сбавляя темпа, от колонны отделялся и бодро скрывался в дверях магазина. Наверное, даже когда свой стаканчик вина каждое утро выпивал, он и там продолжал бег на месте. Выпив дежурный стаканчик «кислячка», положив в карман прилагающуюся к вину карамельку, Коля, в том же темпе выбегал из магазина.

  Но, так как его колонна ушла уже далеко вперед, он весело пристраивался в одну со мной замыкающую шеренгу. Так как я тоже роста небольшого. При этом он весело и радостно подмигивал мне. Смотри, какой я крутой и шустрый. С раннего утра, а я уже стаканчик умудрился пропустить.

  Мореходку Коля окончил на удовлетворительно и хорошо, и направление на работу в Мурманск получил. Скоро пятикурсники разъехались, и с тех пор я о Коле ничего не слышал, и в морЯх его не встречал. Видимо, так он и ходил на сейнерах по Баренцеву морю. А вот видишь, даже старпомом (старшим помощником капитана) был.

  Тут скоро поезд мой объявили, и поехал я в свою Клайпеду. А в городе Вязьма так и не побывал больше ни разу.

  Только слышу иногда, как поет хриплым голосом знаменитый шансонье:
Бутылка вина, не болит голова.
А болит у того, кто не пьет ничего…

  И сразу вокзал Вязьминский вспоминаю. И Колю, любимца мореходки и бывшего старпома. И грустно мне, почему-то, от этой песни становится…