Куралесица N9

1.

Интернет Предтеч умирал.
Мы называли их Предтечами потому, что их цивилизация исчезла за много тысяч лет, а Сеть осталась, вплетённая в кристаллическую решётку планетарной коры. Она до сих пор существовала, спрятанная под коркой застывшей породы на мёртвой планете. Мы научились подключаться к ней двести лет назад, и с тех пор Институт Ксенолингвистики восстанавливал фрагмент за фрагментом, язык за языком. Мы знали о Предтечах почти всё: их историю, их войны, их поэзию, их скуку. Мы читали их тексты так же легко, как свои.

Именно поэтому, когда система принесла находку, обозначенную как «Куралесица N9», мы уперлись в тупик.

— Это не их язык, — сказала Эли, глядя на экран.

— Этого не может быть, — ответил я.

— И тем не менее.

2.

Текст был небольшой. Четыре строки. С виду — обычное четверостишие, характерное для поздней поэтической традиции Предтеч: у них была мода на короткую форму, почти афористичную, с внутренним ритмом и непрозрачным синтаксисом.

Вот что мы увидели:

Куралесица N9

Свова лекатликатлан
Слибудлилулен меган
Возлилема ликупла
Бродимура регубла

Это не было похоже ни на один из известных нам языков Предтеч.

— Может быть, диалект? — предположил я.

Эли покачала головой. Она была лучшим лингвистом в нашем отделе, она знала все шестнадцать языков Предтеч и ещё сорок три их варианта.

— Нет. Посмотри на структуру.

3.

Морфология была... странной. Не хаотичной. В том-то и дело. Хаос мы бы сразу отмели как повреждённый файл или глоссолалию, у Предтеч это случалось в поздних текстах, когда они устали от смысла и начали играть со звуком ради звука. Они называли это «заумь». У нас есть целые библиотеки таких текстов — красивая, пустая фонетика, распад слова в ничто. Но здесь было другое.

Здесь были регулярности.

— Смотри, — Эли показывала на экран. — «-атлан». Повторяется в первой строке как единый блок. Может быть, грамматический показатель? Падеж? Локатив?

— Или суффикс принадлежности.

— Или. А вот «-ем» во второй строке. И «-убла» в четвёртой. Это не случайные созвучия. Это морфемы, А;рно. Кто-то их сюда положил намеренно.

— Но не Предтечи.

— Нет. Не Предтечи.

4.

Мы просидели над текстом неделю. Подключили все базы. Прочесали все известные языки галактического рукава — мёртвые, живые, гипотетические. Ни одного совпадения.

Корни — мы выделили то, что можно было принять за корни, — вели себя странно. Отдельные слоги напоминали индоевропейские цепочки фонем: «лик-», «-брод-», «-регул-». Это было похоже на один из древних языков Предтеч, да. Но дальше сходство рассыпалось. Корни были погружены в настолько плотную инородную морфологию, что вытащить их не получалось. Это напоминало ситуацию, которую лингвисты называют «ложные когнаты»: когда слова двух неродственных языков звучат похоже просто по статистической случайности.

— Мы чувствуем язык, — сказала Эли на пятый день. — Мозг его узнаёт. Это не шум. Это речь. Но ключа нет.

— Может быть, его вообще нет, — сказал я. — Может быть, он и не предназначен для расшифровки.

Она долго молчала.

— Тогда зачем его написали?

5.

Мы нашли ещё два текста.

Первый — под номером N3. Он был короче и грубее, но построен по тому же принципу:

Куралесица N3

Бонфуа фурнье кретье
Белонуза стонз сниган
Генеможности пруже
Залотоно зыг филанж

Второй — N7 — оказался длиннее и синтаксис выглядел более сложным, почти повествовательным:

Куралесица N7

Истанги сротися пыжибуль
Вокасно сристясичи пуже угодно
Локоно убракося в пекетань
Не правдись несчосно перериаудро

Все три текста были разбросаны по разным секторам Сети Предтеч, но датировка показывала один и тот же период: самый конец, буквально последние дни перед исчезновением цивилизации. Как будто кто-то  оставлял послания, которые никто не смог бы прочесть.

— Или как будто кто-то хоронил язык, — прошептала Эли ночью, когда мы сидели вдвоём в пустой лаборатории. — Не свой и не чужой. Просто язык.

6.

Прорыв случился неожиданно.

На восьмой день Эли пришла в лабораторию с красными глазами — было видно, что она не спала всю ночь.

— Я поняла, — сказала она. — Мы искали не там.

Она положила передо мной распечатку. На ней было всего одно слово, обведённое жирным.

Куралесица.

— Название. Мы всё это время пытались расшифровать тексты, но даже не посмотрели на название. А оно — ключ.

— Что с ним не так?

— Оно не из языка Предтеч. Но оно и не из того языка, на котором написаны N3, N7 и N9. Вслушайся: куралесица. Это слово составлено по правилам одного из славянских языков Предтеч — они называли его «русский». Суффикс «-ица» означает принадлежность к явлению или стилю, часто с оттенком чего-то неряшливого, нелепого, странного.

— То есть...

— Да. Тот, кто создавал эти тексты, знал, что делает. Он назвал это словом, которое на его родном языке означает что-то вроде «чудачество», «нелепица», «странное баловство». Понимаешь? Он с самого начала дал нам понять: смысла здесь не предусматривалось. Это игра. Это симуляция. Это — куралесица.

Мы долго смеялись.

— В названии было всё — сказала я наконец.

— В названии было всё, — кивнула Эли. — Они не прятали от нас истину. Они положили её на самое видное место. Просто мы оказались слишком серьёзны, чтобы заметить.

7.

Через две недели мы вынесли заключение.

Тексты «Куралесица N3», «Куралесица N7» и «Куралесица N9» определялись как криптоязыковая поэзия — то есть тексты, симулирующие грамматически полноценный язык, но не дающие ключа к расшифровке. Это не разрушенная речь и не имитация хаоса. Это герметичная речь. Её смысл не отсутствует — он закрыт.

Но теперь мы знали больше. Мы знали, что закрыт он был намеренно. Что автор — или авторы — с самого начала не планировали ничего нам сообщать. Они создали язык, которого нет, написали на нём стихи, которые невозможно понять, и назвали это словом, которое на их родном языке означает нечто вроде «чепуха», «игра», «баловство».

Перед нами был язык, у которого нет земного источника. И он никогда не был предназначен для того, чтобы его понимали. Целью было — засвидетельствовать. Ты стоишь перед языком, которого нет. Ты чувствуешь его структуру, не проникая внутрь. Ты признаёшь: это язык. И этого достаточно. А всё остальное — куралесица.

Институт присвоил находке гриф: «Открытый вопрос».

8.

Эли успокоилась. Она закрыла дело и перешла к другим проектам. Она приняла объяснение, которое сама же и нашла: смысла нет, это игра, это баловство, название всё сказало. Ей этого хватило.

Мне — нет.

Потому что я продолжаю перечитывать эти строки. По ночам, когда лаборатория пуста. Я сажусь перед экраном и проговариваю их вслух:

Свова лекатликатлан
Слибудлилулен меган
Возлилема ликупла
Бродимура регубла

И каждый раз — каждый проклятый раз — я чувствую: смысл. Он совсем рядом. Он дышит. Он почти касается меня. Ещё мгновение — и я пойму. Ещё один слог. Ещё одно повторение. Я почти хватаю его — и он ускользает. Отступает на шаг. Молчит, глядя на меня изнутри этих строк.

Я не могу доказать это Эли. Я не могу доказать это никому. Но я знаю: тот, кто написал это, — он вложил сюда нечто. Не баловство. Не игру. Не чепуху. Он вложил то, что нельзя сказать прямо. То, что можно только почувствовать — и никогда не поймать до конца.

Иногда я думаю: а что, если это не Предтечи?
Может кто писал и сам не догадывался о том, что пишет, улавливая звуки из космоса.

А может быть, это не язык. Может быть, это что-то другое. Что-то, что пользуется языком, как пользуются лицом, чтобы выглянуть на мгновение. Не сообщение, а присутствие.

И я мысленно обращаюсь к тому, кто за этими строками.

Кто ты?

Ты смотришь на меня сейчас? Ты ждал кого-то, кто будет перечитывать тебя бессонными ночами, чувствуя, как смысл ускользает, но не уходит совсем? Ты хотел, чтобы тебя поняли, — или чтобы тебя чувствовали?

Я не знаю ответов. Я знаю только, что не могу перестать.

Я закрываю файл. Открываю снова. Четыре строки. Тишина. И в тишине — что-то, чему нет имени. Что-то, что молчит на языке, которого нет.

И ждёт.