Процесс Глава 31. Свести в одно целое

Начало мая 1937 года. Москва. Лубянка.

Кабинет, в котором проводили очные ставки, был меньше стандартных допросных. Голые стены, голая лампочка под потолком, два стула в трёх метрах друг от друга. Я сидел за столом у стены. Передо мной лежали два пухлых тома — дела Примакова и Путны. Оба уже дали признательные показания, но в них зияли нестыковки. Моя задача — свести их в одно целое.

Ввели Примакова. Витовт Примаков, комкор, бывший командир кавалерийского корпуса. Высокий, с военной выправкой, которую не смогли сломать даже месяцы заключения. Лицо осунувшееся, под глазами синяки, но держался прямо. Сел на левый стул, уставился в стену.

Затем — Путну. Виталий Путна, комкор, бывший военный атташе в Германии. Этот выглядел хуже: сгорбленный, с трясущимися руками, глаза бегали. Он уже был сломлен, но в показаниях путался, противоречил сам себе и Примакову.

Они не смотрели друг на друга. Между ними — три метра пустоты и вся непрожитая жизнь бывших соратников, теперь брошенных в одну мясорубку.

Я открыл оба тома.

— Очная ставка между гражданином Примаковым и гражданином Путной. Цель — уточнение деталей о встречах с представителями германского генштаба в тысяча девятьсот тридцать втором году.

Примаков даже не шелохнулся. Путна нервно сглотнул.

— Гражданин Путна, — начал я, — вы показали, что в июне тысяча девятьсот тридцать второго года в Берлине присутствовали на встрече, где Тухачевский и Якир обсуждали с немецкими офицерами планы координации действий на случай войны. Подтверждаете?

Путна закивал.

— Да, да. Встреча была. Присутствовали… Тухачевский, Якир, я, ещё несколько человек с немецкой стороны. Обсуждали… взаимодействие.

— Конкретнее. Что именно обсуждали?

Он замямлил, начал путаться в деталях. Примаков слушал с каменным лицом.

— Гражданин Примаков, — повернулся я к нему. — Ваши показания расходятся с показаниями Путны. Вы утверждаете, что на той встрече обсуждались сроки возможного выступления против советского правительства. Путна это отрицает. Кто из вас лжёт?

Примаков медленно повернул голову, посмотрел на Путну. В его взгляде не было ненависти — только усталое презрение.

— Я не лгу, — сказал он глухо. — Я уже всё подписал. А он… — он кивнул на Путну, — он всегда был слаб. Что вы из него выбили, то он и подписал.

Я встал. Подошёл к Примакову. Он смотрел на меня снизу вверх, не отводя глаз.

— Вы, Примаков, кажется, не понимаете своего положения. Ваши показания должны совпадать. Следствию нужна ясная картина. А вы двое рисуете разное.

— Я нарисовал то, что от меня требовали, — ответил он. — Если Путна нарисовал другое — это его проблемы.

Я ударил его. Коротко, в челюсть. Голова мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. Примаков качнулся, но устоял. Посмотрел на меня — всё с тем же усталым презрением.

— Ещё? — спросил я.

Примаков промолчал. Я ударил снова. С ноги. В живот. Он сложился пополам, захрипел. Я бил методично, не в ярости — в холодном расчёте. В рёбра, в почки, по спине. Примаков упал со стула, скрючился на полу, но не издал ни звука.

Путна смотрел на это, вжавшись в стул. Его руки тряслись, лицо побелело.

Я остановился. Вытер руки о платок. Кивнул конвоиру.

— Приведите в чувство. И посадите.

Примакова подняли, плеснули водой. Он сел, тяжело дыша, но глаз не отвёл.

Я подошёл к Путне. Он сжался, закрыл лицо руками.

— Гражданин Путна. Я задам вопрос ещё раз. Что именно обсуждалось на встрече в Берлине?

— Сроки… — прошептал он. — Сроки выступления. И… и координация с немецкой стороной. Они обещали поддержку… оружием, деньгами.

— Вот видите, — сказал я, поворачиваясь к Примакову. — Ваш товарищ всё вспомнил. Теперь ваша очередь.

Примаков усмехнулся разбитыми губами.

— Он не вспомнил. Он испугался. Вы его сломали, а теперь ломаете меня. Но я уже сломан. Делайте что хотите.

Я снова подошёл к нему. На этот раз бил дольше. Не в ярости — в холодной, расчётливой методичности. Он уже не был для меня человеком. Он был материалом, который нужно обработать.

Когда я закончил, Примаков висел на стуле, едва дыша. Путна сидел, отвернувшись, плечи его вздрагивали.

— Теперь, — сказал я, возвращаясь к столу, — вы оба подтверждаете, что на встрече в Берлине в июне тысяча девятьсот тридцать второго года Тухачевский и Якир обсуждали с представителями германского генштаба конкретные сроки военного выступления против советского правительства и получали от них обещания поддержки оружием и финансированием. Так?

Путна закивал. Примаков молчал. Я подошёл к нему, взял за волосы, приподнял голову.

— Так?

— Так, — выдохнул он.

Я вернулся к столу, подвинул к ним протоколы. Путна подписал сразу, дрожащей рукой. Примаков взял перо, посмотрел на меня мутными глазами, потом вывел свою фамилию.

Я проверил подписи. Всё. Картина стала цельной. Ещё один кирпичик в стене.

— Уведите.

Их увели. Я остался один. Сидел за столом, смотрел на протоколы. Внутри было пусто. Не раскаяние, не удовлетворение — только холодная, привычная усталость. Я сделал то, что должен был. Я свёл показания в одно целое. Я был хорошим следователем.

В коридоре меня догнал Гриша.

— Ну что?

— Готово. Подписали.

— Отлично. Громов будет доволен.

Мы пошли по коридору. Гриша молчал, я молчал. О чём тут говорить? Мы оба знали, что делаем. И оба знали, что пути назад нет.

Я вспомнил взгляд Примакова. В нём не было ненависти. Только усталое презрение. И понимание. Он знал, что я — лишь инструмент. И я это знал.

Вечером я вернулся домой. Анна встретила меня ужином. Серёжа спал. Я ел, не чувствуя вкуса.

— Костя, что с тобой? — спросила Анна. — Ты сам не свой.

— Всё нормально, Аннушка. Просто работа.

Я лёг спать и провалился в темноту. А на следующий день меня ждали новые подследственные. Машина работала без остановки.