Процесс Глава 33. Трое

Май 1937 года. Москва. Лубянка.

Кабинет для особо важных подследственных был больше стандартных допросных, но от этого не менее давящим. Высокие потолки, голые стены, забранное решёткой окно, через которое пробивался серый утренний свет. Посередине — три стула, поставленные в ряд, напротив — массивный стол, за которым сидели мы трое: майор Громов, Гриша Молочник и я.

Громов вёл допрос. Я сидел справа от него, готовый подключиться в любой момент. Гриша — слева, с блокнотом, фиксируя каждое слово. Мы работали слаженно, как хорошо смазанный механизм.

Их ввели по одному. Первым — Тухачевский. Маршал Советского Союза, бывший заместитель наркома обороны, человек, чьё имя ещё недавно произносили с трепетом. Теперь он был в мятой гимнастёрке без знаков различия, осунувшийся, с провалившимися глазами. Но держался прямо. Сел на левый стул, сложил руки на коленях, уставился в стену.

Вторым — Якир. Командарм первого ранга, командующий Киевским военным округом. Этот выглядел хуже: под eyesми синяки, губа разбита, руки дрожали. Он уже был сломлен, но ещё цеплялся за остатки достоинства. Сел в центре, опустив голову.

Третьим — Уборевич. Я работал с ним раньше, и он уже подписал протокол. Но теперь его привели для очной ставки — чтобы подтвердить показания перед товарищами. Он вошёл, шаркая, сел на правый стул, даже не взглянув на остальных.

Трое военачальников. Трое бывших соратников. Теперь — трое врагов народа, посаженных в один ряд.

Громов начал без предисловий.

— Граждане Тухачевский, Якир, Уборевич. Следствие располагает неопровержимыми доказательствами вашего участия в военно-фашистском заговоре. Вы обвиняетесь в подготовке свержения Советской власти, шпионаже в пользу Германии и подготовке террористических актов против руководителей партии и правительства. Ваши сообщники — Примаков, Путна, Фельдман и другие — уже дали признательные показания. Мы собрали вас здесь, чтобы устранить противоречия.

Тухачевский молчал, глядя в стену. Якир нервно сглотнул. Уборевич сидел, безучастно опустив плечи.

— Гражданин Тухачевский, — Громов повысил голос, — вы подтверждаете, что в тысяча девятьсот тридцать втором году в Берлине встречались с представителями германского генштаба и обсуждали с ними план совместных действий на случай войны?

Тухачевский медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, но в нём ещё теплилась какая-то искра.

— Я подтверждаю то, что уже подписал, — сказал он глухо. — Встреча была. Обсуждали… координацию.

— Конкретнее. Что именно обсуждали?

— Сроки. Силы. Поддержку.

— Какую поддержку?

— Оружием. Финансами.

Громов кивнул, сделал пометку. Потом повернулся к Якиру.

— Гражданин Якир, вы подтверждаете показания Тухачевского?

Якир вздрогнул, поднял глаза.

— Да. Подтверждаю. Встреча была. Мы… мы обсуждали совместные действия.

— Какие именно действия?

— Военное выступление. Против… против советского правительства.

— Сроки?

— Ориентировочно… лето тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Громов снова кивнул, повернулся к Уборевичу.

— Гражданин Уборевич, вы присутствовали на этой встрече?

Уборевич поднял голову. Посмотрел на Тухачевского, потом на Якира. В его глазах не было ни ненависти, ни презрения — только бесконечная усталость.

— Присутствовал, — сказал он тихо. — Всё было так, как они говорят.

В комнате повисла тишина. Громов отложил ручку, обвёл взглядом всех троих.

— Хорошо. Теперь давайте уточним детали. Кто именно с немецкой стороны присутствовал на встрече? Звания, должности, имена.

Тухачевский замялся. Якир начал что-то бормотать, путаясь в показаниях. Уборевич молчал.

Громов посмотрел на меня.

— Шахфоростов, помогите им вспомнить.

Я встал. Медленно обошёл стол, остановился перед Тухачевским. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах я увидел то, что видел уже много раз, — усталое презрение человека, который понимает, что всё кончено.

— Михаил Николаевич, — сказал я тихо, — вы же не хотите, чтобы мы снова возвращались к методам физического воздействия. Вы умный человек. Вспомните детали. Это в ваших интересах.

Он молчал. Я ударил его — коротко, в челюсть. Голова мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. Тухачевский качнулся, но устоял.

— Я жду, — сказал я.

Он назвал имя. Потом ещё одно. Якир, глядя на него, закивал, подтверждая. Уборевич молчал, но когда я подошёл к нему, он поднял руки, как бы защищаясь.

— Я уже всё подписал, — сказал он. — Всё, что от меня требовали. Зачем вы меня снова сюда притащили?

— Для подтверждения, Иероним Петрович. Чтобы ваши товарищи видели: вы не отказываетесь от своих слов.

Он посмотрел на Тухачевского, потом на Якира. В его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Но он кивнул.

— Да. Всё так. Мы встречались с немцами. Обсуждали заговор. Я подтверждаю.

Громов удовлетворённо кивнул, сделал последние пометки.

— Хорошо. Протоколы готовы. Подписывайте.

Он подвинул листы. Тухачевский подписал первым — не глядя, не читая. Якир — дрожащей рукой, но тоже подписал. Уборевич — последним, поставив свою фамилию с каким-то обречённым равнодушием.

— Уведите, — сказал Громов.

Их увели. Мы остались втроём. Громов закурил, протянул пачку нам.

— Хорошо сработали, — сказал он. — Чисто. Без лишнего шума.

— Это их сломали до нас, — заметил я. — Мы только зафиксировали.

— Неважно, — отмахнул Громов. — Главное — результат. Картина вырисовывается ясная. Военный заговор, связь с немцами, подготовка переворота. Ежов будет доволен.

Он встал, собрал протоколы и вышел. Мы с Гришей остались вдвоём. Он молчал, глядя на пустые стулья, где только что сидели трое военачальников.

— Знаешь, Костя, — сказал он наконец, — я иногда думаю: а что, если они действительно невиновны? Что, если мы просто ломаем людей, а они ни в чём не виноваты?

Я посмотрел на него.

— Мы делаем своё дело, Гриша. Не больше и не меньше.

— Но ведь это же люди. Не просто «фигуранты». Люди.

— Люди, — повторил я. — Которые хотели разрушить нашу страну. Которые готовили заговор. Которых разоблачила партия. Ты же читал материалы.

— Читал, — сказал он тихо. — Читал.

Мы вышли в коридор. Гриша ушёл к себе, а я направился в свой кабинет. Там было тихо и пусто. Я сел за стол, достал из ящика шахматную доску. Расставил фигуры.

Белые. Чёрные. Позиция была сложной. Я смотрел на неё и думал о Тухачевском, Якире, Уборевиче. О Примакове и Путне. Обо всех, кто прошёл через этот кабинет. Они были фигурами на большой доске. И я был фигурой. Мы все были фигурами.

Я сделал ход белыми. Потом чёрными. Игра продолжалась. И я не знал, чем она закончится. Но я знал одно: я должен играть. Потому что если остановиться — проиграешь.

За окном темнело. Майский вечер опускался на Москву. А я всё сидел за доской, двигая фигуры, и думал о том, что каждая из них — чья-то жизнь. И каждая может быть сброшена с доски в любой момент.

Я убрал доску в ящик. Встал, надел шинель и пошёл домой. К Анне. К Серёже. К тем, ради кого я ещё мог жить. К тем, ради кого я ещё мог играть эту бесконечную, страшную партию.