Процесс. Глава 34. Приказ

Июнь 1937 года. Москва.

Утренние газеты принесли приказ. Я стоял у киоска на углу Мясницкой, развернул свежий номер «Правды» и сразу увидел — на первой полосе, под шапкой, набранное крупным шрифтом. Приказ Народного Комиссара Обороны СССР товарища Ворошилова.

Пробежал глазами. Слова падали, как удары молота:

«…В течение ряда лет в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии орудовала шайка изменников и предателей, наймитов фашистских разведок, возглавлявшаяся врагами народа — Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими. Эти презренные отщепенцы, продавшиеся германским и японским империалистам, ставили своей целью реставрацию капитализма в нашей стране, уничтожение всех завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции…»

Я читал дальше. Приказ перечислял имена — тех, кого я видел на очных ставках, кого допрашивал, кого заставлял подписывать протоколы. Тухачевский. Якир. Уборевич. Корк. Фельдман. Примаков. Путна. Эйдеман. Все они были названы «врагами народа», «шпионами», «предателями».

«…Агент японо-немецкого фашизма Троцкий и на этот раз узнает, что его верные подручные — гамарники и тухачевские, якиры, уборевичи и прочая сволочь, лакейски служившие капитализму, будут стёрты с лица земли, и память их будет проклята и забыта…»

«Стёрты с лица земли». «Память проклята и забыта». Я читал эти слова и думал о том, что ещё вчера сидел напротив Уборевича, бил его, заставлял подписывать протокол. Он смотрел на меня с усталым презрением и говорил: «Я считаю, что вы выполняете приказ. Я это понимаю. Но я не подпишу того, чего не было». А потом подписал. Все подписали.

Приказ заканчивался требованием «повысить революционную бдительность», «выкорчевывать без колебаний всех врагов народа, в каком бы звании и чине они ни были». И подпись — «Народный Комиссар Обороны СССР К. Ворошилов».

Я сложил газету, сунул под мышку и пошёл на службу. Внутри было спокойно. Холодно. Я сделал своё дело. Я был частью машины. Машина работала.

---

В школе № 47 на Таганке собрали всех учителей. Приказ о разоблачении «военно-фашистского заговора» требовал немедленного обсуждения в трудовых коллективах, и Трещёв, как секретарь партбюро, не мог допустить промедления.

Актовый зал был полным — в июне учителя еще работали, проводили экзамены  в седьмых и десятых классах, готовили кабинеты к новому учебному году. Анна сидела в третьем ряду, сжав руки на коленях. Рядом — Елена Григорьевна, бледная, с опущенными глазами.

На сцену поднялся Трещёв. В своём неизменном френче, с командирским ремнём, в начищенных сапогах. Он развернул газету и начал читать — негромко, но так, что слышал каждый угол зала. Его голос, обычно сухой и резкий, сегодня звенел металлом:

— «…В течение ряда лет в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии орудовала шайка изменников и предателей…»

Он читал весь приказ, от начала до конца, не пропуская ни строчки. Когда дошёл до слов «стёрты с лица земли», его голос дрогнул — не от слабости, от ярости.

— Товарищи! — он отложил газету, обвёл зал тяжёлым взглядом. — Вы слышали приказ наркома обороны. Враги пробрались в самое сердце нашей армии. Тухачевский, Якир, Уборевич — те, кому мы доверяли защиту Родины, оказались шпионами и предателями. Они готовили удар в спину. Они хотели уничтожить всё, что мы построили.

Он сделал паузу. В зале стояла мёртвая тишина.

— Но партия вовремя разоблачила заговор. Органы НКВД провели блестящую работу. Изменники понесут заслуженное наказание. А наш долг — сделать выводы. Повысить бдительность. Проверить свои ряды. Враг может быть где угодно. Он может носить форму командира. Он может стоять у школьной доски. Он может сидеть среди нас.

Анна почувствовала, как Елена Григорьевна вздрогнула рядом. Трещёв продолжал:

— Я призываю всех вас, товарищи, к беспощадной борьбе с врагами народа, где бы они ни скрывались. Мы не должны знать пощады. Мы должны выкорчевать эту заразу до конца. Как сказано в приказе — стереть с лица земли и проклясть память.

Он снова обвёл зал взглядом.

— Кто хочет выступить?

Желающих не было. Все сидели, опустив глаза. Трещёв кивнул, будто ожидал этого.

— Тогда я предлагаю принять резолюцию. От имени коллектива школы номер сорок семь. Мы одобряем приказ наркома обороны и обязуемся повысить революционную бдительность. Кто за?

Лес рук взметнулся вверх. Анна подняла руку вместе со всеми. Елена Григорьевна — тоже. Единогласно.

— Принято, — заключил Трещёв. — Все свободны. Товарищ Шахфоростова, задержитесь.

Анна вздрогнула. Елена Григорьевна бросила на неё быстрый, сочувственный взгляд и выскользнула из зала.

Они остались вдвоём. Трещёв спустился со сцены, подошёл к ней.

— Анна Петровна, вы сегодня какая-то бледная. Вас что-то тревожит?

— Нет, Николай Платонович. Просто… всё это очень неожиданно. Тухачевский, Якир… Я читала о них в газетах, они были героями. А теперь…

— А теперь они враги, — резко перебил он. — И не смейте сомневаться в этом, слышите? Ваш муж — сотрудник органов. Он, между прочим, принимал участие в разоблачении заговора. Вы должны гордиться, а не рефлексировать.

— Я горжусь, — тихо сказала Анна.

— Вот и хорошо. Идите. И помните: враг повсюду. Даже в собственных мыслях.

Она вышла из зала. В коридоре её ждала Елена Григорьевна.

— Анна Петровна, пойдёмте, помогу вам класс подготовить. Завтра же экзамен.

Они пошли в кабинет химии. Анна молчала, Елена Григорьевна тоже. Только когда они начали раскладывать билеты и проверять реактивы, Елена Григорьевна вдруг сказала:

— Я боюсь его. Как огня.

Анна подняла глаза.

— Николая Платоновича?

— Да. — Елена Григорьевна опустилась на стул. — Он никогда не кричит. Никогда не бьёт. Но когда он смотрит на меня — у меня всё внутри холодеет. Он смотрит так, будто я… будто я враг.

Анна села рядом, взяла её за руку.

— Леночка, он со всеми так. Это его манера.

— Знаю. — Елена Григорьевна вытерла глаза платком. — Но я-то его жена. Я с ним живу. Иногда мне кажется, что он меня не видит. Что я для него — пустое место. Или… или враг, который пока не разоблачён.

Она замолчала. Анна молчала тоже. Она думала о своём муже. О Косте. Он тоже приходил домой молчаливым, с пустыми глазами. Но он был другим. Он играл с Серёжей, брал гитару, улыбался — пусть редко, но улыбался. А Трещёв…

— Может быть, вам поговорить с ним? — осторожно предложила она.

— О чём? — Елена Григорьевна горько усмехнулась. — О том, что я его боюсь? Он посмотрит на меня и скажет: «Ты преувеличиваешь». Нет, Анна Петровна, с ним нельзя говорить. Его можно только слушаться. И молчать.

Она встала, поправила платье.

— Простите, что я так… навалилась на вас. Больше не с кем. Все молчат.

— Я понимаю, — сказала Анна. — Я всё понимаю.

Елена Григорьевна кивнула и вышла. Анна осталась одна в пустом классе. Посмотрела на чистую доску, на ровные ряды парт, на солнечные квадраты на полу. Ей вдруг стало очень холодно, хотя за окном было лето.

------------------

Вечером я вернулся домой поздно. Анна уже спала, Серёжа тоже. Я прошёл на кухню, налил себе холодного чаю, сел за стол. В кармане лежала газета с приказом Ворошилова. Я достал её, перечитал ещё раз. «Стёрты с лица земли». «Память проклята и забыта».

Я скомкал газету, бросил в ведро. Потом встал, прошёл в свою комнату, достал из ящика стола шахматную доску. Расставил фигуры. Белые. Чёрные. Позиция была сложной.

Я вспомнил этюд, который недавно видел в журнале. Белые начинали и делали, казалось бы, единственный ход — конём на g1. Чёрные отвечали, пытаясь провести пешку в ферзи. Белые лавировали королём, загоняя чёрных в патовую ловушку. В финале на доске появлялся третий чёрный конь — и тут же наступал пат. Три коня против одинокого белого короля — и ничья. Потому что король не мог сделать ни одного хода, но и мата ему не было.

Я смотрел на доску и думал: вот так и мы. Три коня — Тухачевский, Якир, Уборевич. Или трое следователей — Громов, Молочник, я. Или вся эта машина — колёса, шестерни, рычаги. Все мы двигались, атаковали, пытались поставить мат. А в итоге — пат. Тупик. Ничья, в которой нет победителей.

Я убрал доску в ящик. Встал, подошёл к окну. За окном была летняя ночь, тихая и душная. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше, может быть, в подвалах Лубянки, продолжались допросы. Машина работала без остановки.