Грабитель века

Миссис Вайт была полна, строга и черна. Белыми были только её фамилия, доставшаяся в насмешку от рабовладельцев, да медицинская униформа. Она всегда с большим неудовольствием проходила личный досмотр и гневно фыркала, когда ей возвращали разрыхленный клубок шерсти и вязание, в котором обязательно были спущены петли. Что за странная причуда, так тщательно досматривать каждый раз перед дежурством, как будто она наёмная убийца и идет в камеру к главе мафии?!
Миссис Вайт присела на роскошный диван, поправила петли, прибрала всё в свою видавшую виды сумку. С усилием поднялась с дивана и медленно вразвалочку поплыла по широкому коридору, к лифту.
  За бронированными окнами особняка порхали декабрьские снежинки, чтобы исчезнуть в тёмной воде океана, недовольно шумящего внизу.
В спальне пациента всё было как обычно. Бархатный балдахин, прикреплен по высоким дубовым боковым балясинам. Персидский ковёр перед кроватью, запах лекарств, спирта и старого, больного тела.
- Доброе утро! – поздоровалась миссис Вайт.
- Доброе! Ночь прошла как обычно. Никаких изменений. Пациент чувствует себя хорошо. Но надо бы сделать клизму, судя по отчётам, уже три дня не было дефекации. – Отозвалась ночная сиделка миссис Ньюмен, как родная сестра похожая на миссис Вайт, лишь немного моложе и стройнее.
- Три дня многовато, а почему раньше не делали? Меня дожидались? Кроме меня в задницу залезть некому или у всех остальных белые ручки? – отозвалась мисисс Вайт и медсестры рассмеялись. Это была их любимая шутка. Пациента - белого дедулю ста лет, обслуживал только черный персонал.  Цвет кожи - был важнейший пункт при приеме на работу.
- Сейчас придет Фернандо и начнем, а то вдруг мы с тобой забыли, как задницы устроены и промахнемся. – Медсестры снова хохотнули.
  Их пациент открыл голубые глаза и посмотрел совиным, непонимающим взглядом, и что-то прошамкал. Медсестры взглянули на него без особого интереса, но притихли.  В комнату зашел крепкий, спортивный, подтянутый, афроперуанец терапевт Фернандо. От него повеяло молодостью, свежестью и веселой энергией.
- Привет, красотки!
- Буонос диас, секси мучасос. Мы без тебя боимся ручки запачкать. А дедуле надо ка-ка и пи-пи.
- Ах, вы мои неженки Белоснежки. Ни в чем не могу отказать красавицам! Вот только основные параметры посмотрю, перчатки надену и приступим.
Доктор измерил давление, температуру, взял капельку крови, чтобы проверить сахар.
- У, да вы сегодня в отличной форме, мистер Вольф. – сказал он, улыбнувшись пациенту, который посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.
- Сейчас мы с девушками поможем вам опорожнить кишечник. Помоем, переоденем и на этом всё неприятное на сегодня закончится.  – Продолжил он, не надеясь, что пациент его понимает, но так требовал медицинский протокол.
Дедуля как будто что-то понял и немного кивнул.
   После того, как были проведены необходимые процедуры и дедушка был накормлен завтраком из непроливаемых бутылочек, Фернандо и ночная сиделка уложили его в дневную кровать у большого панорамного окна и покинули комнату. Миссис Вайт села возле постели пациента, приступила к вязанию и рассказам. Это было частью её трудового договора. Еще каких-то десять лет назад, дедуля слушал её сказки и даже делал замечания на своем ломанном английском, теперь он всегда молчал или неразборчиво мычал. Казалось, он совершенно утратил способность мыслить, но он никогда не забывал утром требовать свои кольца. Если бы миссис Вайт всякого за жизнь не насмотрелась, ей бы это казалось забавным. Столетний дед мычит и волнуется, пока на каждый палец не наденешь ему по золотому перстню с бриллиантами. Все перстни, разумеется, были учтены, застрахованы, пересчитывались всякий вечер и убирались охранниками в сейф. Утром, в присутствии 2-3 человек персонала, доставались и надевались на каждый палец, немного застревая на суставах с пожелтевшей, сморщенной, словно пергаментная бумага, кожей. Глядя на свои кольца, дедуля успокаивался и мотал головой в сторону сиделки. Тогда миссис Вайт начинала вязать и рассказывать сказки своего детства, он глядел на океан, иногда закрывал глаза и подремывал. Когда казалось, что дедушка уснул и больше нет нужды говорить, а лучше чуточку помолчать или самой вздремнуть, он как по команде просыпался и тревожился.
   Сиделка давно привыкла ко всем его причудам, давно изучила особенности и потребности его тела. И даже, иногда молилась за него, чтобы он протянул на этой земле подольше. Ей такую вторую работу уже никак не найти. Возраст, вес, раса (кто бы что не говорил про равенство, но и в Канаде не так уж редко на это обращают внимание). А в особняке и платят прилично и пациент один, хлопот совсем мало по сравнению с любой больницей. Так мирно и тихо проходили их дни.   Утренний уход, кормление 4 раза в день, измерение основных параметров жизнедеятельности. Десять лет, за которые миссис Вайт успела выучить и поставить на ноги свою внучку-сиротку. Десятилетие, в котором каждый год мог быть и казался последним. Десять лет, за которые миссис Вайт так и не узнала о своем пациенте ровным счётом ничего. Кто он? Откуда взялся в Канаде? Скорее всего европеец, а уж англичанин, немец или француз разобрать было нельзя. Еще пять лет назад он мог заговорить на странном английском, с таким сильным британским акцентом, что едва улавливалась суть. То переходил на французский, который миссис Вайт могла разбирать, так как родом была из Луизианы и что-то помнила с детства.  Немецкие телеканалы он тоже смотрел внимательно, иногда смеялся, иногда возмущался, в ту пору, когда они были ему интересны. Теперь все развлечения ему заменило окно, особенно, когда за ним падал снег и нехитрые сказки миссис Вайт, под равномерное тихое позвякивание вязальных спиц.
   Так и доживал свои последние дни мистер Вольф, на самом деле Волков Михаил Анатольевич, бывший член ЦК КПСС, сотрудник КГБ, который финансировал коммунистические партии зарубежных стран. Отличник всех заведений в которых учился. Великолепный знаток марксизма-ленинизма. Сын палача НКВД, лютый ненавистник страны и партии, которые дали ему образование, высокий карьерный взлёт и все материальные блага, надеясь на его преданность. Нелепые ожидания!  Если у человека хорошая память и он с детства понял, как себя нужно вести, чтобы всегда получать одобрение, совсем не означает, что он разделяет точку зрения одобряющего. Иллюзия всякого тоталитарного режима: если репрессиями заставить всех говорить одно и то же, то можно и заставить верить в эту идею искренне. Когда папенька после «работы», наливал себе «чисто символически трудовые сто грамм», которые к утру оборачивались пятью пустыми бутылками дорого французского коньяка и заставлял их с маменькой спросонок цитировать Ленина и ходить строем из двух человек, кто угодно стал бы знатоком основных лозунгов…
    В детстве сын убеждал маму уйти. Мама молчала и всегда говорила, что она счастлива и их дом полная чаша, отворачивала и закрывала лицо. Иногда она уезжала на несколько дней в больницу. После больницы возвращалась бледная, уставшая, часто сидела задумчиво глядя в окно, потом произносила одну и ту же фразу «так лучше, так правильно». Миша подслушал слово «аборт», запомнил, но не спрашивал, решил, что это такая болезнь у мамы. Он вообще рано научился держать язык за зубами.
  Обеспечены они были выше среднего. Огромная квартира с видом на Кремль, машина с водителем, домработница, двухэтажная дача. Маменька приобретала наряды только заграничные, на особых распродажах в ЦУМе, в парикмахерской её всегда ждали, точно так же и в любые театры столицы. Если ей обед был не по вкусу или изредка что-то подгорало, она спокойно могла отвесить пощечину их смиренной, трудолюбивой домработнице Зое. Мишенька, наслушавшись в школе, про «свободу, равенство и братство» при очередной безобразной сцене, крикнул маме, что так советские люди не поступают. Мама фыркнула и ответила, что и похуже чего терпит. Однако перестала распускать руки и даже устные оскорбления уменьшила. Когда Мишенька подрос, то понял, что идти-то от семейного счастья маме можно только в расстрельный подвал и перестал доставать её глупыми предложениями и призывами освободиться от домашней тирании.
Он рано начал вглядываться в лица людей и вдумываться в их поступки.
Есть официальная, парадная часть и ей надо соответствовать, и есть жизнь, которую нужно знать и к которой важно правильно приспособиться. Папеньку все бояться, поэтому у папеньки все есть. Путь к свободе лежит только наверх, к власти.
После двадцатого съезда партии, папенька как-то особенно сильно запил. Уж очень он любил свою работу. Испугался, что кто-то докопается, что частенько он перевыполнял план и расстреливал тех, на кого даже протокол не успели завести. Он успокаивал себя тем, что нарушал немного дисциплину ради родной власти, да и зачем труповозку лишний раз гонять, по бензину не экономно выходит, не хозяйственно.
 Утром домработница нашла папеньку в гостиной, щекой в шпротах, язык на бок, глаза выпучены. Зоя разбудила маменьку, та вызвала скорую. Обе перед приездом врачей срочно собрали бутылки и спрятали их под стол в кухне, накрыв старой скатертью.
   Спустя неделю, Миша гулял со своим приятелем в соседнем районе, они решили попробовать курить. И тут он увидел их водителя. Подростки спрятались в соседний сарай и затушили сигареты. Водитель принес бутылки из-под французского коньяка, от которых тщательно были отмыты этикетки. Оказалось, что он, вместо того чтобы их разбивать, как того требовал папенька, успешно продает их через безногого инвалида войны. Было видно, что бизнес старый и хорошо налажен. Мужчины утрясли финансовые вопросы и закурили. Тут к ним подошел третий. Поздоровался, как здороваются незнакомые люди. Попросил закурить.
- Правда, что ты на Волкова работаешь?
- Государственная тайна.  Тебе пошто? – строго   процедил водитель.
- Шибко знать хочу, как он сдохнет. Десятку не жалко, только скажи. – достал подошедший деньги.
- Из его недоработок что ли?
- Из них.
- Убери деньги. Так скажу. Рак у него и инсульт. Орет днём и ночью Ирод. Никакие доктора заткнуть не могут. От боли орёт, а морду перекосило, так что выходит, как осёл блеет.
- Спасибо, что сказал, не зассал. Век буду помнить, браток. - Третий быстро ушел, зябко кутаясь в старую, потертую телогрейку.
Мальчики подождали, пока взрослые уйдут.
- Будешь про водителя рассказывать? – спросил товарищ.
- Да что я, стукач, что ли? – ответил затверженной фразой Мишенька. – А сам уже сообразил, что рассказывать об этом эпизоде, только лишние проблемы наживать.  – И ты не говори, если мне друг. – Попросил он товарища.
- А я что стукач?! Кремень, ты же знаешь.  – Ответил товарищ с пламенем искренности в глазах.
Мишенька уже давно потешался над своими товарищами, которые действительно верили во всю эту детскую чепуху. «Честное слово, верность, друг»; еще бы в «мир, труд и май» верили, недотепы. Но в каких-то вещах с ними было удобно и надежно.
    Папенька умер вовремя, не дождавшись следствия и разоблачений, а потому квартиру и льготы им оставили, только машину с водителем забрали. Маменька получала приличную пенсию за безвременно скончавшегося, кавалера нескольких орденов. Похорошела и расцвела. Домработница Зоя вышла замуж и уехала в деревню, увозя богатое приданое – гардероб хозяина, несколько устаревших платьев хозяйки, комплект мельхиоровых столовых приборов и рюмки, из которых так любил напиваться хозяин.
 Мишенька закончил с отличием МГИМО, с удовольствием принял приглашение служить в КГБ. Был со всеми мил, вежлив, услужлив. Выгодно для карьеры женился, из заграницы появлялся редко. Потихоньку-полегоньку поднимался по карьерной лестнице, давно, понял, что на одно жалование живут только дураки, остальные вертятся. Хочешь подняться выше, занеси побольше. Уже к сорока годам он был перспективным сотрудником, и кандидатом в члены ЦК КПСС.
 А потом как-то само собой, группой умных людей в правительстве образовался кружок, который прекрасно понимал, как организовать переход от развитого социализма в коммунизм для совершенно конкретной группы лиц сейчас, а не в далёком будущем. 
   Михаил Анатольевич осуществлял «техническую работу». Те, кто знали, в какую сторону прорвалась плотина золотых рублей, случайно вылетали в окна своих прекрасно охраняемых цковских дач, или тонули, имея при себе все спасательные средства, или стали засыпать в гаражах при включенных моторах, хотя некоторые даже не умели водить. В этот тревожный и ответственный период, Мишенька даже поймал себя на мысли, что впервые понимает своего папеньку. Его работа действительно приносила ему удовольствие. В Канаде Мишенька купил несколько газовых и нефтяных месторождений. Для России и семьи он умер, выполняя задание Родины. Для Канады родился влиятельный бизнесмен откуда-то из Европы.
 Обескровленная страна рухнула. Как статуя из песка не скрепленная водой денег. К власти пришел Мишка меченый (по фамилии Горбачев). Народ недавно казавшийся одинаковым, честным, правильным и атеистическим моментально поверил в экстрасенсов, колдунов, конец света, гороскопы, гадания, кто вступал в секты, кто в банды.  Государственные институты и предприятия либо прекратили работу, либо держались на энергии энтузиастов, верящих в значимость своего дела.  Были милиционеры, которые продолжали гоняться на жигулях за преступниками в мерседесах, зная, что мерзавцев, все равно на большой срок не осудят. Врачи выходили на дежурства, прикрыв белым халатом весьма ветхую одежду, спасали жизни людей.  Учителя, шаркая давно сношенной обувью, шли в неблагополучные семьи беседовать, пытаться спасти неокрепшие души от дороги в ад. А кто-то грабил, убивал, а кто-то грабил и убивал, чтобы отнять награбленное. Но бандитам в малиновых пиджаках и золотых цепях вместе взятым было ой как далеко по масштабу до комсомольских мальчиков в дорогих импортных костюмах и партийных дяденек в золотых очках. «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи» - оказалась самым гнилым институтом, слившим в унитаз все достижения целой страны ради европейской похлебки и колбасы. Они украли не деньги, они украли мечту поколений о справедливости, о достойной, счастливой жизни для всех. Но это уже другая история...
   …Своя яхта, наполнена молодыми бабами всех цветов кожи, черная икра ложками, яства от лучших поваров, шампанское рекой.  Цель оправдала средства. Да только ночная жуть, удавка за каждым углом мерещится, подозрение не покидает: яд подсыпали или нет. Уснуть помогает только кокс. Теплые моря удивительно быстро надоели, бабы тоже, умереть как папенька с бутылкой в руке и обгаженными штанами не хотелось. «Скажи, как он умирает, десять рублей не жалко».   
  Чёрные люди не знают и никогда не узнают кто он. Им плевать на большое пятно на карте под названием Россия, Бразилия ничуть ведь не меньше выглядит на глобусе. Одна такая девушка, черная, но почему-то очень похожая на Зою, заставила его отказаться от наркотиков. Он даже жениться на ней подумывал, потом просто купил ей дом и оплатил курсы массажисток. А сам решил осесть в Торонто, где зима есть и ели растут. Построил особняк с бронированными окнами и пуленепробиваемыми дверьми, посадил охрану с бывшими спецназовцами из черных. Когда стал здоровьем рушиться, завел собственную клинику в доме. А все же иной раз находил на него ужас, что придут за ним поквитаться и вернуть трудовые рубли, украденные у народа. Боялся он днем, боялся и ночью, а жизнь катилась себе медленным колесом. Только медсестра (с лишним весом, значит не сможет убежать.  В возрасте и с внучкой-сиротой на руках, не будет рисковать), успокаивала его своим вязанием и добрым мягким голосом, совсем как у Зои в детстве.

   А где-то в далекой России тоже шел снег. Из старого окна городской больницы дуло. Пожилая пациентка мечтала согреться под тонким больничным одеялом и поесть горячего, наваристого супа, какой ей мама готовила в далеком детстве.  Хорошо бы еще пушистого, пористого белого хлеба. Скрипнула дверь, все шесть пациенток поглядели на вошедшую. Вот те на! Светка! Светка суетливая старушка, мило со всеми присутствующими поздоровалась и шмыгнула к нужной кровати. Из нее как из тучи полились дождем вопросы, советы, сочувствие. Она достала термос и налила, в принесенную с собой тарелку, суп, не забыла и хлебушек, и булочки своего изготовления.
 – Мать честная, холодно-то как у вас! Я эту больницу знаю, не больница, а тюрьма или холодильник. Я вот тебе плед толстый шерстяной привезла, и пижаму теплую с начесом, и носки мохеровые, косынку держи, сразу на голову надевай.
- Спасибо, душа моя. Как отгадала всё!
- Чего отгадала-то. Сама тут лежала, не больница, а карцер.
- Хорошо хотя бы такая есть. Во всех соседних посёлках закрыли.
- Сколько живу, столько на нас и экономят. Скоро в гроб сходить, а ни гроша за душой. Ни личного ничего нет, ни общественного. Пенсию отобрали, больницы позакрывали, как существовать, зачем существовать…Эх, эх, эх.
-  Не ворчи. Нормально всё.
- Ты горячего-то поела, переодевайся в теплое, да я тебя одеялом укутаю. Горе луковое, что ж не позвонила-то, когда скорую вызвала. Я как Штирлиц от соседей едва добилась, что случилось. Перепугалась, что ты уж откинулась старая колотушка.
-  Спасибо, что ты у меня есть.
- Да что там спасибо. Ты мне костыль, я тебе посох. Так и ковыляем. Свои люди. Ничего не добились, ничего не нажили. В больнице и то одеяла лишнего не допросишься. О чем правительство думает, за что нам всё это?
Так рассуждала внебрачная дочь Волкова Михаила Анатольевича, бывшего члена ЦК КПСС, сотрудника КГБ, который финансировал коммунистические партии зарубежных стран. Который с единомышленниками получил возможность разграбить активы страны и похоронить навеки мечту о справедливости, равенстве и братстве. Лишил огромную страну нормальной жизни, чтобы выстроить себе комфортабельную тюрьму на одного человека. А ведь сколько у него последователей?! И почему-то никак страна не выработает иммунитет от паразитов. Ничему и никого история не учит.
Всё прах и всё суета. Живём дальше.