Воспоминания владимирских чернобыльцев, блок 2

Здесь предлагается для чтения второй блок воспоминаний владимирских чернобыльцев – ликвидаторов последствий чернобыльской катастрофы,  жителей г. Владимира и области, приуроченный к 40-летию со дня катастрофы.

Составитель: Ю.В. Поликарпов, участник ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС, член правления Владимирской областной общественной организации «Союз Чернобыль».

Вознесенский Геннадий Геннадьевич родился 15 сентября 1946 года в г. Владимире.
Принимал участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС с 05 октября по 06 ноября 1986 года, будучи призван на специальные военные сборы Сабир-Рахимовским РВК г. Ташкента Узбекской ССР.В составе Управления Строительства – 605 работал непосредственно рядом со строящимся объектом Укрытие (саркофагом). В составе бригады ликвидаторов закреплял бункеры с камнями к стреле подъёмного крана «ДЕМАГ». Изготавливал опалубку для заливки бетоном опорного стакана на вершине конуса отсыпки камней – для поддержки мамонтовой балки – одной из опорных конструкций саркофага. Время работы: 1,5 минуты. Работы производились, в основном, в ночное время, при свете прожекторов.
Вознесенский Г.Г. за подвиг, совершённый в Чернобыле, награждён орденом Мужества.
Вознесенский Г.Г. долгие годы был активистом Суздальского местного отделения Владимирской областной общественной организации «Союз Чернобыль», поощрён Почётными грамотами и Благодарностями. Скончался в 2008 году.

Родился я в городе Владимире в 1946 году. Здесь прошло мое детство, здесь я учился и трудился долгое время на Владимирском тракторном заводе. Но затем судьба занесла меня на многие годы в далекий Ташкент, столицу солнечного Узбекистана.
Через пять месяцев после чернобыльской аварии, осенью 1986 года, 20 работников автотранспортного предприятия номер один «Главташкентстроя», в том числе и меня, в то время водителя первого класса, вызвали на медицинскую комиссию для отправки в Чернобыль. Кандидаты на поездку в чернобыль должны были быть не младше тридцати пяти лет и иметь не более двоих детей. Пятнадцать человек медкомиссия отсеяла. Я оказался в числе пяти «счастливчиков».
И вот мы в поезде «Ташкент-Москва» - группа военнослужащих, призванных с гражданки на «специальные военные сборы».  Едва тронувшись, поезд резко останавливается: кто-то из наших, из «партизан», сорвал «стоп-кран» - жест отчаяния перед предстоящей дорогой.
Трое суток ехали до Куйбышева, где пересели в другой поезд и на следующий день прибыли в Харьков. Далее - электричкой до Желтых Вод, в расположение воинской части, являвшейся резервом для производства работ по сооружению саркофага над взорвавшимся реактором 4-го энергоблока Чернобыльской АЭС. Эта воинская часть входила в состав строительного управления № 605 Министерства среднего машиностроения СССР.
Несколько дней провели в воинской части. Ежедневно во время вечерней проверки зачитывались списки ликвидаторов для отправки в Чернобыль.
В один из вечеров была названа и моя фамилия.
Вскоре я в составе группы военнослужащих оказался в городе Иванкове, расположенном недалеко от границы 30-километровой зоны вокруг Чернобыльской АЭС, в воинской части 55237 «Д». По прибытию в часть нас распределили по ротам, в которых мы заменили ликвидаторов, отработавших по 30 - 40 дней на 4-м энергоблоке. Их тут же отправили домой.
На следующий день нас - 40 человек - на автобусах повезли на инструктаж в город Чернобыль, находящийся в зоне отчуждения. Нас завели в один из кабинетов штаба по ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС, находящегося в помещении чернобыльской «Сельхозтехники». На стене кабинета висела карта-схема разрушенного реактора в разрезе.
Руководитель предстоящих работ начал с фразы, что нам досталась самая горячая работа. Он указал на схеме места, где мы будем выполнять задания по установке так называемой «мамонтовой балки» - конструкции весом 380 тонн, длиной 70 метров, с опорами по краям 5х5 метров. Балку необходимо было установить на отсыпные конуса из инертных материалов высотой до крыши реактора. Отсыпка конусов велась с помощью бункера вместимостью 12 тонн - как раз автомобиль «КРАЗ»! Загруженный бункер с помощью немецкого крана-гиганта «Демаг» доставлялся в чрево реактора, там отцеплялся, а содержимое высыпалось.
О кране «Демаг» хочется сказать особо. Грузоподъемность его составляла 865 тонн на большой стреле высотой 70 метров, а в приставленным к большой стреле «гусаком» - высотой уже 140 метров и грузоподъемностью 33 тонны. Кран - на гусеничном ходу. Высота гусениц - два с половиной метра. У крана имелся противовес с балластом на колесном ходу. Балластом служила свинцовая дробь. Засыпали ее ликвидаторы вручную ведрами и в течение одного - полутора часов работы они успевали «получить» по 3 - 5 рентгенов, не считая продуктов ядерного деления, попадавших внутрь организма...
В безопасном месте находился наблюдатель, который по рации корректировал работу крана.
Уровень радиации на месте отсыпки конусов достигал 1000 рентгенов в час, поэтому разгрузка бункера производилась без помощи человека...
В штабе нам показали, как пользоваться индивидуальными средствами защиты: ватно-марлевыми повязками типа «лепесток».
После инструктажа мы некоторое время стояли на улице в ожидании автобуса. Здесь перед нами с пламенной речью о нашем долге пред Родиной выступил капитан - заместитель командира подразделения по политчасти.
Как только капитан закончил говорить, мы обступили его с вопросами. Я спросил:
- Что будет с нашими семьями?
Немного подумав, капитан ответил:
- А семьями придется поступиться...
И начались рабочие будни без выходных и праздников. Подъем в 6 утра, затем - завтрак и построение на плацу под музыку входящего в состав нашей части Новосибирского гарнизонного оркестра.
Музыкантам, как и остальным ликвидаторам, досталось по полной программе. 7 ноября 1986 года, в день рапорта Правительству к годовщине Великого Октября об окончании работ по закрытию реактора саркофагом, оркестр у стены саркофага играл гимны, чтобы весь мир видел, что никакого вреда от радиации больше нет. Музыканты дули во все свои легкие в трубы, а реактор - то был закрыт еще не полностью...
После построения и развода нас сажали в автобусы - сорокаместные «ЛИАЗы» - и везли к четвертому энергоблоку. Наша часть трудилась исключительно на сооружении саркофага, который в последующем был назван «Укрытием».
Работы по сооружению саркофага велись в четыре смены - круглосуточно: первая смена - с 9-00 до 15-00, вторая - с 15-00 до 21-00, третья - с 21-00 до 3-00, четвертая - с 3-00 до 9-00.
На ликвидацию последствий аварии мы призывались, как водители, крановщики, бульдозеристы, но выполнять пришлось только черновую работу - такелажили, плотничали.
В процессе использования современной мощной техники выявлялись досадные мелочи, которые закрывали мы, «ликвидаторы». Например, при закреплении грузов к крюку крана «Демаг» ни одна чалка не держалась на огромном крюке и соскакивала. Приходилось привязывать чалку к крюку проволокой, а ведь весь блок с крюком (гак) весил 13 тонн, можно себе представить диаметр этого крюка! Проволоку искали на месте - какую нашли,  той и вязали. Мы несколько дней говорили прорабу, чтобы он обеспечил нас вязальной проволокой, а когда через три дня ее привезли, она оказалась в виде косичек из 5-ти  миллиметровой проволоки, на распутывание которых у стены реактора звено ликвидаторов из 11 человек затратило целую смену продолжительностью 20 минут. Допустимая дневная доза радиации была определена тогда в 1 рентген, а уровень на месте работ составлял 3 рентгена в час. Вот и получалось, что время работы смены определялось в двадцать минут.
В течение месяца мне и моим товарищам приходилось выполнять много различных обязанностей. Мы чинили бетонопроводы, в том числе подтаскивали тяжеленные металлические трубы для их дальнейшей установки, работали такелажниками у крана «Демаг», оттаскивали демонтированные металлические конструкции на промплощадку, находящуюся рядом с реактором, а в конце месяца разравнивали щебень около 4-го энергоблока.
Вершины отсыпных конусов, на которые потом установили мамонтовую балку, должны были заканчиваться бетонными основаниями - опорами для балки. Для изготовления бетонных опор требовалось на месте сколотить из досок опалубку со сторонами в 5 метров и с допуском по горизонтали 5 сантиметров. А ведь место работы находилось на отметке снесенной взрывом крыши, в условиях очень высоких уровней радиации.
Для того, чтобы добраться до места работ, мы вынуждены были из здания блока обслуживания, стоящего от здания реактора буквально в пяти метрах, пробивать капитальную стену и бросать трап из разлома стены в реакторный блок. Хорошо, что в помещении верхнего этажа блока обслуживания не было окон и радиация там была минимальной, особенно в центре зала. Дозиметрист, пройдя по всему залу с прибором, предупредил: «К стенам не подходить, на пол не садиться!». Поэтому в течение всего времени работ - около четырех часов - ликвидаторы свободных смен стояли в центре зала.
Нашей смене было дано задание прибить доски к уже готовым стойкам, закрепленным предыдущей сменой. Прораб привел наше звено на место и поставил перед фактом: «Кровь из носу - доски прибить!». Нас - 11 человек, время работы - полторы минуты. Можно представить, на каких «скоростях» мы выполняли это задание!
Опалубка под бетонное основание второго конца мамонтовой балки , отстоящее от первого бетонного основания на расстоянии 70 метров, собиралась с гораздо большим риском, так как уровень радиации там достигал 80 рентгенов в час. Ликвидаторы не могли работать в таких условиях - просто не успевали, так как набирали предельную дозу еще на пути к рабочему месту.
Поэтому был изготовлен «Батискаф» - облицованный свинцовыми листами 30-тонный домик.  Дверь домика весила примерно 200 килограммов. Плотность и герметичность закрытия  двери обеспечивалась резиновыми прокладками.
Кран доставил «Батискаф» на место сооружения второй опалубки.
Предполагалось, что звено из 10 - 12 человек быстро забежит в «Батискаф», а затем 1 - 2  человека будут выходит из него и выполнять работу: забить гвоздь, подержать доску - при уровне радиации 80 рентгенов в час.
Ликвидаторы моего призыва «Батискафа» избежали. Для работ по сооружению второй опалубки определили вновь прибывших. Командир задал им вопрос: «Хотите завтра домой? Нужны добровольцы!» Естественно, домой хотели все.
Один из добровольцев получил дозиметр-накопитель - «карандаш» - и группа в сопровождении проводника-прораба отправилась «на работу». Спустя 30 - 40 минут они вернулись, офицер взял «карандаш» и ушел снять показания. Через минуту он вернулся и говорит: «Ребята, вы свои 8 рентгенов не взяли, идите еще раз!».
В ответ - возмущение, ропот, на что офицер спокойно ответил: «Как хотите, но завтра домой не едете».
Скрипя зубами, ребята опять ушли в пекло.
Отобранный контингент изолировался от общения с нами. Когда я увидел в бункере этих ребят и хотел поговорить с ними, офицер дал мне понять, что мне здесь делать нечего.
Однажды ночью одно из звеньев вернулось в бункер с работы по изготовлению опалубки для второй опоры без одного человека. В бункере находился командный пункт с монитором, штук 6 телевизоров, а внутри реактора, где шли работы, были установлены видеокамеры. Тут же включили видеокамеру и увидели бедолагу, находящегося рядом с «Батискафом». Тяжеленной дверью ему прихлопнуло кисть руки и он дергался, пытаясь вырваться из ловушки, поднимая клубы радиоактивной пыли. «Батискаф» устанавливали без особой коррекции, получилось с некоторым наклоном, ведь площадка, на которой он стоял, была усеяна осколками графита и бетона, оставшимися после взрыва. В итоге его дверь захлопывалась сама собой. Поэтому, когда люди входили в него или выходили, два человека удерживали дверь. В этом случае дверь отпустили раньше времени и пустились наутек из этого ада без оглядки, а последний, выскочив, не успел выдернуть руку.
Быстро создали отряд спасения, который освободил несчастного. Это было сделано так тихо и быстро, что непосвященные толком ничего и не поняли.
Я, будучи в свободной смене, бродил по бункеру и на втором этаже увидел этого парня. Он в шоке сидел в уголке на стуле в ожидании «скорой». Я хотел подойти, но офицер не подпустил меня.
Не знаю, что с парнем стало потом, но обычно в подобных ситуациях сразу отправляли домой.
Ликвидаторов, работавших на 4-м энергоблоке, так же, как и тех, кто убирал графит с крыши 3-го энергоблока, называли «роботами в пилотках». Надо было видеть этих «роботов», когда они возвращались после выполнения задания в одной из «горячих» точек: возбужденный вид, лица красные, глаза выпучены. Не очень-то просто быть спокойным, зная наперед, что лезешь в «гиенну огненную»!
Однако справедливости ради следует сказать, что, при многих оплошностях и неразберихе, строительство саркофага быстро продвигалось вперед, ликвидаторы делали свое дело и нельзя сказать, что они были брошены на произвол судьбы. Начальство нас щадило, следило за полученными нами дозами, обеспечивало нас отменным питанием. В Чернобыле мы могли не раз пообедать по талонам в любой столовой. А перед концом каждой смены мы отмывались в душе, полностью переодевались, в том числе получали новое, с иголочки, нижнее белье.
Раз в 10 дней мы сдавали на общий анализ кровь.
Большие проблемы создавала радиоактивная пыль. Через 3 - 5 дней после начала работ вся наша рота закашляла (своеобразное сухое постоянное покашливание). Потом выяснилось, что покашливание было результатом воздействия на щитовидную железу радиоактивного йода, полураспад которого происходил в течение 7 суток. При взятии на анализ крови каждому в рот пшикали из аэрозольного баллончика какой-то препарат. Кашель прекращался.
Наша смена работала исключительно ночью, днем у нас была масса свободного времени. Я взял на себя обязанность ходить на почту за письмами и газетами. В части я раскладывал письма по ячейкам в специальный ящик. Как-то я обратил внимание, что в одной ячейке давно лежит телеграмма и никто ее не забирает. Видимо, человек, которому она предназначалась, отработал свое и демобилизовался, а телеграмма пришла позже. Я развернул телеграмму и прочитал следующие строки: «Алик, Лариса забрала вещи и уехала. Мама». Хороший «подарок» получил ликвидатор, вернувшись домой!
Позже вся рота прочитала эту телеграмму и, наверное, у многих женатых мужиков екнули сердца в предчувствии беды...
Шло время, работы по сооружению саркофага подходили к концу. Ликвидаторов требовалось меньшее количество и в нашем полку сократили примерно роту, в том числе и меня. Но, вместо того, чтобы отправить нас по домам, а отслужили мы уже два месяца: месяц - в Желтых Водах и месяц - на Станции, руководство управления № 605 воспользовалось тем, что призваны мы были на 6 месяцев , и 38 человек, в том числе и меня, направили в Смолино Кировоградской области, на общестроительные работы.
После радиоактивного «вливания» нашим организмам требовалось усиленное питание - для вывода радиоактивных веществ. Почти всех мучили головные боли, а одного ликвидатора начальство было вынуждено госпитализировать и отправить домой - так он был плох.
Командир части сам был не рад нашему прибытию и ничем практически на помочь не мог. Часть занималась строительными работами и была на хозрасчете.
Среди ликвидаторов началось брожение, раздались призывы к голодовке: пусть отпустят домой или вернут назад, в Чернобыль, там хотя бы кормят отменно!
Через несколько дней прибыли представители Политуправления - два полковника. Они начали разговор с того, что мы получили минимальные дозы радиации, не опасные для жизни и обязаны отслужить оставшиеся три месяца. В ответ раздался шум, негодующие возгласы, мы кричали, что больны, что нам необходимо хотя бы полноценное питание, а также медицинское обследование, но полковники стояли на своем.
Сошлись на том, что нас направят в местную поликлинику на обследование, что и был сделано на следующий день.
Через два дня я зашел к начальнику медпункта, смотрю, на столе лежат две стопочки листочков - наших анализов. В той, что побольше - плохие, в другой, что поменьше - хорошие. Назвал фамилию. Капитан нашел мой листок в маленькой стопке и говорит: «Вот, пожалуйста, тебе повезло».  Сразу отлегло на сердце.
По подсказке командира части, мы, каждый в отдельности, написали рапорта в Москву. И через две недели пришел приказ о нашей демобилизации.
Но оказалось, что наш Чернобыль этим не закончился.
Я вернулся в Ташкент, а через полгода, во время стационарного обследования в больнице, попал в одну палату с молодым парнем, тоже чернобыльцем. Парень был очень слаб, почти ничего не ел.
Мы разговорились и я узнал следующее. В период участия в ликвидации, в июле 1986 года, он работал водителем, ежедневно делал рейсы на Станцию и назад, в чистую зону.
В один из рейсов у его автомашины сломалась коробка передач и ее надо было заменить.
Недалеко от гаража находился могильник, а, вернее, отстойник, с зараженной радиацией автотехникой, и начальство приказало ему снять коробку передач с одной из зараженных машин.
Уже при снятии коробки передач парень почувствовал слабость и недомогание. Начальство, увидев такое его состояние, тут же отправило его домой.
Я спросил парня о семье.
Оказывается, женился он вскоре после армии и спустя некоторое время военный комиссариат призвал его на специальные военные сборы для отправки в Чернобыль...
Через две недели после моего прибытия в больницу парня выписали, хотя он был тяжело болен, у него определили белокровие, но по существовавшим правилам в больнице более сорока дней держать больного было нельзя.
Парню взяли билет на поезд, дали в сопровождение медсестру и отправили домой, а жил он на краю пустыни Кара-Кумы.
Парня было жалко до слез...
Там же, в больнице, я познакомился с Анатолием, который работал на Станции электриком. В частности, он устанавливал над реактором 20-киловаттную лампу и, видимо, получил в этот момент очень большую дозу радиации. Он чувствовал это по своему состоянию и даже поговаривал, что через два года умрет.
Оказалось, что мы с Анатолием работаем в соседних организациях и потом мы часто общались с ним.
Однажды у него начались сильные сердечные боли, и я отвез его в медицинский институт, где его госпитализировали.
Недели через две, как раз в день ленинского субботника 1988 года, я решил навестить Анатолия, сел в трамвай и случайно встретился там с товарищем Анатолия, который работал вместе с ним.
Я спросил:
-Как субботник?
- Какой субботник! - отмахнулся тот, - только что похоронили Анатолия...
Оказывается, Анатолий ушел из больницы домой помыться, потом прилег на диван и умер.
Позже медики определили связь смерти Анатолия с его участием в работах по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.

Вознесенский Г.Г.,
инвалид 2 группы, г. Суздаль, 1998 год.


Губский Юрий Михайлович родился 27 декабря 1943 года в г. Артёмовске, Донецкой области Украинской ССР.
Проходил службу в Советской Армии и закончил её в звании капитана медицинской службы.
Принимал участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС с 23 августа по 24 октября 1988 года, будучи направлен воинской частью. Занимался медицинским обеспечением ликвидаторов в должности начальника бригадного медпункта.
По итогам службы в Чернобыле награждён медалью «За спасение погибавших».
Проживал в г. Муроме Владимирской области, где скончался.

Ю.М. Губский (г. Муром) вспоминает: «… Бригада московского военного округа располагалась в лесу, неподалеку от деревни. В палаточном городке размещался рядовой и сержантский состав, в казармах – офицеры. Самое большое начальство бригады проживало в вагончиках – на каждого. В лесу, находящемся рядом, наблюдалась наибольшая загрязненность радиацией, и, поэтому, заготавливать в нем дрова для нужд бригады запрещалось. Дрова и воду привозили из Киева. Вместо обычной питьевой воды завозили минералку. У каждого были в запасе две-три бутылки минеральной воды.
С врачом-радиологом прошлись по палаткам, замеряли радиационный фон постельных принадлежностей бойцов. Стрелка дозиметра зашкаливала. Дал команду командиру подразделения срочно вынести все матрацы и одеяла подальше от палаток и провести их дезактивацию. И так по всем подразделениям. У кровати стояла обувь солдата. Попросил радиолога замерить фон внутри обуви. Радиационный фон превышал норму в десятки раз! Распорядился, чтобы обувь выбросили на помойку. Носить такую обувь опасно…
… Жить в лесу, значит, сосуществовать с его обитателями. Ранним утром наш сон сопровождал вой волчьей стаи, которая жила в километре от нас. Был случай, когда волчица заглянула в палатку. Дневальный чуть от страха не помер! Хорошо, что все закончилось несколькими укусами. Волчице тоже досталось, надолго запомнит…
… Чтобы люди не свихнулись в таких экстремальных условиях, в клубе «крутили кино», или приезжали артисты из Киева и даже из Москвы. Год назад слушали и смотрели Аллу Пугачеву и других популярных артистов. Нас же посетил Владимир Кузьмин. Была и своя художественная самодеятельность. Перед нашим заездом в бригаду собирались приехать японцы, но так и не доехали. У них была своя дозиметрическая аппаратура, не сравнимая с нашей, которая предупредила их, что дальше им лучше не двигаться. То же случилось и с активистами польских профсоюзов «Солидарность». Готовились к их встрече основательно. Я с большим трудом выписал у интендантов новое постельное белье для лазарета, догадываясь, что в первую очередь они наведаются сюда. Но и эти развернулись, не доехав…».
               
                Ю.М. Губский, г. Муром


Каракин Сергей Михайлович родился 15 августа 1956 года в д. Макариха Камешковского района Владимирской области. Работал на рабочих должностях на владимирском предприятии «Точмаш».
Каракин С.М. принимал участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС с 09 октября по 06 декабря года, будучи призван на специальные военные сборы Октябрьским РВК г. Владимира. В составе команды ликвидаторов выполнял работы по дезактивации помещений и оборудования 3 энергоблока. Два раза: загрузка в контейнеры радиоактивного мусор и снятие грунта под 1986 стеной 4 энергоблока. Прокладка  и обслуживание кабеля от лагеря ликвидаторов до Центрального узла связи на расстояние 8 километров
За подвиг, совершённый в Чернобыле, Каракин С.М. в 1995 году награждён медалью ордены «За заслуги перед Отечеством» 2 степени.
Каракин С.М. долгие годы был активистом Владимирской областной общественной организации «Союз Чернобыль» и по итогам своей общественной деятельности в 2000 году награждён медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» 1 степени, многими Почётными грамотами и Благодарностями.

С.М. Каракин (г. Владимир) вспоминает: «В Чернобыле я оказался так же, как и большинство моих товарищей – чернобыльцев.
В начале октября 1986 года я получил повестку из Октябрьского районного военного комиссариата. Мне предписывалось явиться «по вопросу учета». В военкомате нас собралось человек тридцать. Майор В.Г. Шариков объяснил, что мы призываемся на специальные военные сборы в районы повышенной радиации, точнее, в Чернобыль, на ликвидацию аварии.
После «вводного инструктажа», на троллейбусах поехали в военный госпиталь, где прошли медицинскую комиссию. А на следующий день, 6 октября, около 10 часов выехали на «Икарусах» от областного военного комиссариата к месту назначения. Прибыли в расположение большого пехотного полка, дислоцировавшего в пригороде Курска, вблизи деревни Дурнево. Нас разместили в спортивном зале, переодели в военную форму.
Далее, до Киева, следовали на поезде, а с киевского вокзала, в северном направлении – на автомобилях «Урал». Все 125 километров просидели на деревянных скамейках, по 20 – 25 человек в кузове.
По пути сделали остановку в «мертвом городке» - небольшой деревне, население которой было эвакуировано.
Вечер. В деревне – ни души, не слышны людские голоса, в окнах домов – темнота, ни единого огонька. В огородах – сорняки вровень с забором. В некоторых дворах, на веревках – грязно-серое белье с рваными краями. Тут и там на земле разбросаны предметы быта: бельевой таз, велосипед, посуда, книги.
По всему было видно, что люди уходили в спешке, бросив дома, хозяйство – все, что имели в то время.
Было ясно, что случилась большая беда, и человек ушел отсюда надолго, а, может, и навсегда.
Изредка подавали голоса одичавшие кошки…
- По машинам! – раздался голос командира, мы вновь заняли места в кузовах и двинулись дальше, не зная точно, что там впереди. Изредка переговаривались, каждый думал о своем. Впечатления от увиденного в брошенной деревне остались самые тяжелые.
Поздно вечером прибыли в палаточный лагерь ликвидаторов, расположенный вблизи села Оранное, рядом с границей 30-километрофой зоны вокруг Чернобыльской АЭС. Меня зачислили в роту связи, в кабельный взвод.
Первые дни осваивались. Я успел сходить в наряд – дневальным по роте. И вот, дня через три - первый выезд на Станцию…
Вечером, 17 октября, на вечерней проверке зачитали список, в котором была и моя фамилия. А 18-го, утром – построение на плацу, затем прозвучала команда: «По машинам!».  Нам досталась машина ГАЗ-66, крытая брезентом. Колонна шла медленно, с соблюдением всех условий передвижения.
Прибыли на станцию к зданию Административно-бытового корпуса № 2 (АБК-2). Там, на пятом этаже, переоделись в рабочую одежду. Запомнилось большое количество металлических шкафов для переодевания.
В первый день работали на различных отметках (этажах) 3-го энергоблока - надев резиновые перчатки, мыли стены водой со щавелевой кислотой. Время работы составило 40 минут. Этого хватило для получения предельно разрешенной дозы радиации.
Обедали в столовой на территории ЧАЭС, рядом с недостроенными 5-м и 6-м энергоблоками. Посуды в столовой не было, поэтому каждый имел с собой котелок, кружку и ложку.
После работы нас направили на контроль спецодежды: дозиметрист проверял с помощью специального прибора степень загрязнения спецодежды радиацией. Сильно загрязненное обмундирование откладывали отдельно в кучу.
Затем минут двадцать мылись в душе, после чего нам вручили чистое нательное белье: кальсоны, рубашку, портянки и полотенце.
На седьмом этаже АБК-2 получили ватно-марлевые повязки (респираторы) на обратную дорогу (утром на станцию ехали с надетыми на органы дыхания респираторами, полученными в части).
Два раза мне в Чернобыле приходилось надевать спецкостюм и работать в условиях высокого уровня радиации. В первый раз мы убирали радиоактивный мусор, который ликвидаторы сбросили с крыши третьего энергоблока. Внизу, под стеной энергоблока, были установлены контейнеры, такой же формы и размера, как для бытового мусора. Но далеко не весь сбрасываемый с крыши мусор попадал в контейнеры. Часть его оказалась на земле.
И вот собрали нас на первом этаже АБК-2, в санпропускнике. Инструктаж проводил подполковник, с виду немолодой, с седыми висками, плотного телосложения. Он объяснил, что работать будем в спецкостюме, короткое время, в условиях высокого уровня радиации, соблюдая все необходимые правила. Команды будут подаваться жестом руки, поэтому надо быть очень внимательным. Нас поделили на тройки, и мы начали одевать спецкостюмы. Что это такое?  Это два длинных резиновых фартука толщиной около семи миллиметров с вкрапленной в резину свинцовой пылью. Весят такие изделия около двадцати килограммов. Первый фартук надевается сзади, на спину с помощью лямок, как солдатский вещмешок, второй – спереди. На шею накидывается ремень, а на поясе – еще два ремня, завязывающиеся узлом на животе, плотно обтягивающие тело. Одеваться нам помогали, подбирая фрагменты одежды по размеру.
На голову надевался респиратор-противогаз. Такого я раньше не видел. Привычной трубки он не имел, коробка противогаза крепилась прямо на маске. Хорошо, что были защищены глаза.
Скомплектовали три тройки. Меня записали во вторую тройку, старшим определили Олега из г. Липецка, серьезного и ответственного солдата.
Тут же, в зале дежурил капитан медицинской службы с зеленой брезентовой сумкой, помеченной красным крестом.
Подполковник напоследок сказал, - Бросите в контейнер по две лопаты мусора и возвращаетесь ко мне. Потом – в санпропускники – быстро раздеваться. А сейчас я иду на исходную позицию. Вас приведут следом.
К месту работы нас сопровождал младший офицер. Передвигаться требовалось только бегом. Вышла первая тройка и быстро вернулась, сделав работу.
Мы, дождавшись команды, побежали трусцой от АБК-2 к третьему блоку, у стены побросали в контейнеры мусор и – назад. Третья тройка точь-в-точь повторила маневры двух первых троек.
И вот мы уже снимаем тяжелые средства химической защиты, на очереди – другие бойцы.
Все остальное – как и раньше: раздевалка на пятом этаже АБК-2, душ, получение белья. Идем к машинам, на ходу надевая ватно-марлевые повязки. Машины трогаются, мы изредка переговариваемся, кто-то считает ходки и полученные рентгены, а я задумываюсь, - А стоило ли ехать такие версты, чтобы бросить в контейнер две лопаты мусора? И сам же отвечаю, - Значит, стоило. Приказ в армии не обсуждается…
В следующий раз нам была поставлена задача – снять зараженный радиацией грунт у стены четвертого энергоблока, уже закрытого саркофагом. Время работы было ограничено двумя минутами. Порядок – прежний: переодевание, инструктаж, выход на территорию, получение лопат.
Я оказался в первой группе. Командир дает условный сигнал – отмашку рукой вниз. Мы пробегаем тридцать – сорок метров и приступаем к работе. Острие лопаты срезает тонкий пласт земли. Бросаем беглые взгляды на командира, две минуты пролетают быстро. Наконец, командир поднимает руку вверх – работа закончена. Сделали немного, но на душе спокойно. Бежим на исходную позицию, к работе приступает следующая группа. А мы, как в прошлый раз, снимаем фартуки, идем в душ и т.д. В этот раз я не задаю себе вопрос о двух минутах. Понятно, что такие минуты могут очень дорого стоить, но тогда мы не думали о льготах, деньгах и наградах, а просто выполняли солдатский долг».

Каракин С.М.
         2015 год, г., Владимир


Здесь представлены записи Надежды Николаевны Мягковой, женщины, имеющей сразу три категории пострадавшей вследствие чернобыльской катастрофы.

Мягкова Надежда Николаевна родилась 08 февраля 1952 года в г. Неманжелинске Челябинской области.
Надежда Николаевна - ликвидатор последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС в 1986 году. Утром 26 апреля 1986 года медсестра Н.Н. Мягкова приняла участие в эвакуации сотрудников ЧАЭС и пожарных с территории ЧАЭС.
Мягкова Н.Н.  27 апреля, в составе 46 тысяч жителей г. Припять была эвакуирована на «чистую от радиации» территорию. Таких людей очень не много, а в нашей области - вообще единицы. Позже Н.Н. Мягкова была признана инвалидом со связью с воздействием радиации 2 группы. Н.Н.Мягкова с мужем, также инвалидом - ликвидатором, и двумя детьми была направлена в «чистый» город Владимир,  где семье выделили жильё. Кажется, самое страшное уже позади, но прошлое не забывается, проклятый Чернобыль по-прежнему цепко держит свои жертвы, постоянно напоминает о себе стрессами и болезнями.

А теперь обратимся к тесту:
«Мне хочется вспомнить и напомнить о женщинах - матерях - переселенках.
Говорят, что Господь дает каждому по такому кресту - судьбе, какой человек в состоянии нести. Надо быть сильной женщиной - переселенкой. Ее крест тяжел.
Женщины, матери, сами облученные, часто с кучей болячек - они должны заботится о своих детях, мужьях, родных. Спокойно говорить, внушать: «Все будет хорошо».
А ведь матери не лгут. Дети им верят, мужья успокаиваются.
Но снова приходят письма от бывших соседей, сослуживцев о том, что кто-то умер, болен. Опять попадаются статьи о страшной статистике Чернобыля, неожиданно скажут по телевизору...
Нет, нет - это нас не касается! У нас все будет хорошо! Иначе нельзя. Надо жить, работать, как все, не хуже, учиться детям. Поблажек нет.
Государство, конечно, помогает, чем может: деньгами, путевками... Но кто поможет ребенку в школе? Сил - то у облученного меньше, а уроки не укорочены. Кто, кроме матери, знает, что сегодня опять на подушке дочери появились красные пятна - шла из носа кровь. Просто так. Без причины...
Страшный меч занесен над каждым переселенцем. Эти пугающие мысли: не умереть бы раньше детей. Кому они будут нужны? Кто их поддержит? Кто будет им помогать жить каждый день?!.
Когда узнаешь про свой плохой анализ крови, особой тревоги не возникает. Но сердце «ухает» и наваливается тоска, когда «играет» кровь у детей или родных.
Нет, мать не паникует. Мама спокойна. Все будет хорошо.
Мы не знаем официальной статистики смертности переселенцев. Зато есть не официальная. Слухи страшные. Со знакомыми именами.
Можно метаться, сходить с ума от напряжения, ужаса, дергать врачей. Но часто врачи бессильны. Что - то, конечно, можно вылечить. Но как вылечить усталость, чувство тревоги, обидчивость...
Надо сходить на могилу мамы. Она тоже была переселенкой. Постоять в церкви. И потом, спокойно придя домой, сказать своим: «Все будет хорошо. А разве может быть иначе?!.»
Да, женщинам переселенкам тяжело. Но часто ли вы видели слезы у них на глазах? Не больше, чем на глазах других женщин. Им нельзя плакать. Надо беречь силы, чтобы жить.
                Н.Н.Мягкова, 1990-е годы, г. Владимир


Петров Владимир Анатольевич родился 11 мая 1952 года в г. Владимире. Работал на предприятиях г. Владимира на рабочих специальностях.
Петров В.А. принимал участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС с 12 февраля по 27 апреля 1987 года, будучи призван на специальные военные сборы Фрунзенским РВК г. Владимира. Участвовал в прокладке железнодорожного полотна на месте «рыжего леса» и к 4-му энергоблоку, в строительстве «промплощадки» в районе «рыжего леса», в случае необходимости садился за руль автомобиля, выполнял работу электрика, неоднократно руководил взводом ликвидаторов, работами.
Петров В.А. за подвиг, совершённый в Чернобыле, в 1996 году награждён медалью «За спасение погибавших».
Петров В.А. – активист, член правления Владимирской областной общественной организации «Союз Чернобыль», поощрён многими Почётными грамотами и Благодарностями разных уровней
Петров В.А. проживает в г. Владимире.

Ниже мы приводим рассказ В.А. Петрова (г. Владимир) «Последний крест», написанный им в 1996 году:
«Вспоминаю детство и в памяти всплывают наши бесконечные игры. У нас, как, наверное, и у всех детей первого послевоенного поколения, самой любимой игрой была игра в войну. Сегодня ты - танкист, завтра - летчик, послезавтра - командир отряда или разведчик. О настоящей войне мы узнавали из рассказов отцов, но говорили они об этом не очень охотно. Чаще о них можно было услышать рассказы о разных интересных случаях военной поры - за бутылкой вина в кругу таких же бывших солдат и офицеров.
Мы - мальчишки, затаив дыхание, слушали, впитывая каждое слово, и очень завидовали им - воинам-победителям.
И, конечно, после этих рассказов наша детская фантазия толкала нас на разные неожиданные поступки. Вплоть до того, что мы выносили из дома и хвастались друг перед другом вещами, предметами, которые наши отцы оставили на память о войне: кто - осколком, извлеченным из тела раненного отца, кто - немецким штыком, кто - трофейной кобурой.
Однажды, когда отец был в хорошем настроении, я, «посланный с заданием» во время игры, забежал домой схватить корку хлеба и глотнуть воды «между боями». Не успев отдышаться, я пожаловался отцу, что Валерка одел отцовскую медаль «За отвагу», Серега - «За боевые заслуги»,  а у меня - ничего нет...
И тогда, единственный раз в жизни, отец своей рукой прикрепил на свою же выгоревшую гимнастерку, которая сидела на моих детских плечах не очень складно, длинную сплошную планку своих боевых наград, где первым красовался орден «Славы» 3 степени.
Невозможно описать ощущения, испытанные мною в тот миг. Я был счастлив до слез, а во дворе сразу же сами собой отпали вопросы - кто будет командиром и кто сегодня победит...
Бабушка рассказывала, что известие о награждении отца орденом было получено в конце 1943 года. Дед, сам в прошлом кадровый офицер, кавалер полного георгиевского банта, то есть георгиевских крестов всех четырех степеней да еще и обладатель личного оружия «За храбрость», слушатель первого набора «Пулеметных курсов» (впоследствии Академии им. М.В. Фрунзе), уволенный из армии по состоянию здоровья, узнав о награде сына, радовался, как мальчишка, был горд и счастлив, что его сын, мой отец, тоже получил «Георгия», ведь орден «Славы» был на «георгиевской» ленте.
Зная многое о делах и заслугах деда и отца, я, мальчишка, страшно завидовал им, хотел быть хоть немного похожим на них и откровенно признавался в этом отцу, на что он, глядя очень серьезно, как все взрослые, мне в глаза, говорил с грустью в голосе, что, возможно и мне, моему поколению тоже достанется... Но я не верил - война-то кончилась!
Прошло много лет. Когда начались афганские события, я работал в школе ДОСААФ мастером по подготовке радистов, знал, что многие ребята попадают «туда», и мне казалось несправедливым, что они - там, а я - здесь.
Все мои попытки попасть в «Афган» не увенчались успехом - я работал в полувоенной организации, значит, косвенно помогал... Это немного успокаивало, но чувство неудовлетворенности оставалось.
И чертовски приятно было видеть моих бывших выпускников, вернувшихся из Афганистана живыми, здоровыми и с боевыми наградами. Я видел в этом и мою небольшую заслугу.
Еще полыхала афганская война, когда в конце апреля 1986 года в сообщениях радио, телевидения, прессы замелькало незнакомое слово «Чернобыль». Люди на новую беду реагировали по-разному, я же понял одно, что этого я пропустить не должен, иначе не смогу себя уважать, а, заодно и выясню, на что способен, достоин ли своей фамилии...
Три месяца работы в «зоне отчуждения» не прошли бесследно. Через год радиация достала- таки меня. Я едва «выкарабкался» и только один знаю, чего мне это стоило.
Зато теперь мне себя не в чем было упрекнуть, и отец как-то по особому смотрел на меня, когда речь заходила об аварии на чернобыльской атомной станции.
Прошло десять лет после «Чернобыля», пять лет, как похоронил отца, и так получилось, что нет сейчас рядом завистливых мальчишеских глаз, некому рассказать нашу родословную, не с кем поделиться тем, что так дорого сердцу...
В небольшой коробочке, в дальнем углу ящика стола, рядом с отцовским орденом «Славы», лежит теперь и моя медаль, полученная за Чернобыль, с изображением креста и двуглавого орла - круг замкнулся, это, наверное, последний крест...».
                Петров В.А.                1996 год, г. Владимир


Здесь представлены воспоминания генерала-майора Петрова С.Г.:

                ТРУДНАЯ СУДЬБА

Я, Петров Сергей Григорьевич, родился 11 февраля 1938 года в городе Чу Казахской ССР в семье рабочих.
В 1956 году закончил 10 классов средней школы и поступил в Саратовское училище химических войск, после окончания которого в 1959 году  был направлен для прохождения дальнейшей службы в Киевский военный округ.
В 1961 году, в связи с критической военно-политической обстановкой, сложившейся в Германии (строительство Берлинской стены), оказался в составе бригады особого назначения для выполнения боевой задачи в Группе советских войск в Германии. В 1964 году был награжден Почетной медалью Союза свободной немецкой молодежи «За укрепление братских связей между Союзом свободной немецкой молодежи и Всесоюзным Ленинским коммунистическим союзом молодежи (ВЛКСМ)».
С 1967 по 1972 год учился на командно-инженерном факультете Академии химической защиты (Москва).
После окончания Академии получил назначение в Дальневосточный военный округ, где прослужил на различных должностях более четырнадцати лет и прошел путь от майора - начальника химической службы бригады до полковника - заместителя начальника химических войск Дальневосточного военного округа.
В марте 1986 года я опять оказался на Украине, там, где начиналась моя военная служба, в Ставке Верховного Главнокомандующего юго-западным направлением, на должности начальника штаба - заместителя начальника химических войск юго-западного направления. В мои обязанности входила разработка оперативно-стратегических планов по своей службе, а также организация учебного процесса в химических соединениях и частях юго-западного направления.
В ночь с 25 на 26 апреля 1986 года в 3 часа 12 минут сигнал тревоги поднял среди других и части химических войск, непосредственно подчиняющиеся Главкому войск юго-западного направления.
Примерно в 3 часа 20 минут дежурный по Расчетно-аналитической станции (РАСТ) Главкомата получил через средства связи доклад от дежурного по РАСТ Киевского военного округа об аварии на Чернобыльской АЭС.
26 апреля в 9 часов утра меня вызвал Главком войск юго-западного направления генерал армии Герасимов И.А. В его кабинете находился также начальник штаба войск юго-западного направления генерал-полковник Колесов В.Б., который тут же поставил мне задачу: Сформировать и возглавить оперативную группу из восьми офицеров от ведущих управлений и в 12 часов убыть в Чернобыль, где разобраться на месте с обстановкой и доложить свои предложения.
Выполняя приказ, мы в 12 часов вылетели транспортным самолетом АН-26 из Кишинева и где-то через 40 - 50 минут приземлились в киевском аэропорту «Жуляны».
Нас встретил начальник химических войск округа и вкратце доложил известную ему обстановку. Она оказалась сложной и не совсем ясной. Необходимо было выдвинуться в район аварии, произвести оценку на месте и доложить Главкому.
С этой целью моя оперативная группа выехала на автобусе  в г. Чернобыль, где мы пересели на две машины БРДМ-2рх и направились в район ЧАЭС.
Издалека было видно свечение, похожее на горение газового факела. Это из взорвавшегося четвертого энергоблока извергалось пламя.
В районе ЧАЭС сложилось крайне тяжелое в радиационном отношении положение, особенно вблизи четвертого энергоблока. Вокруг него были брошены все пожарные машины, 16 или 18 штук, с помощью которых производилось тушение пожара. Они являлись дополнительным источником излучения. Впоследствии специальная команда военнослужащих с большим трудом оттащила их на тросах с помощью мощных бронированных машин от энергоблока на площадку перед центральной проходной, где они простояли довольно длительное время, вплоть до моего отъезда из Чернобыля. Позже они, наверняка, были отправлены в могильник, на «вечное поселение».
 Операцией по перемещению пожарных машин от четвертого энергоблока руководил полковник Николай Александрович Выбодовский, командир батальона по ликвидации последствий катастрофы. Это уже потом появились полки, бригады, а тогда, в самом начале, был только батальон. Я вызвал Выбодовского к себе и поставил задачу, а в конце, понимая всю опасность предприятия, просто попросил:
- Коля, надо сделать...
- Шеф, будет сделано! - ответил Выбодовский. Получая задание, он всегда отвечал именно так...
Побывав на месте событий, я по телефону доложил о своих наблюдениях и выводах начальнику штаба войск юго-западного направления.
Выслушав доклад, начальник штаба поставил задачу - убыть в г. Харьков, там отмобилизовать бригаду химической защиты и направить ее совершить своим ходом марш по маршруту: Харьков - Киев - Оранное.
Между тем уже 27 апреля в 14 часов из Харькова в п. Оранное прибыл взвод радиационной и химической разведки, личный состав которого к исходу дня начал докладывать о реальных уровнях радиации  в районе ЧАЭС.
Отмобилизование бригады прошло организованно и своевременно. Личный состав бригады к исходу 30 апреля прибыл на своей автотехнике в п. Оранное, где параллельно с благоустройством начал выполнять боевые задачи, а если точнее - боевые работы.
Одновременно с нами работала оперативная группа начальника химических войск Министерства обороны СССР генерала- полковника Пикалова В.К., которая прибыла в Киев 26 апреля около 15 - 16 часов и разместилась в г. Припяти.
Я доложил Пикалову В.К. радиационную обстановку, сложившуюся на данный момент на ЧАЭС, а также о дальнейших задачах, поставленных нам Главкомом.
Моей оперативной группе выделили 3 этаж горкома партии г. Чернобыля.
2 мая в Чернобыль прибыла оперативная группа войск юго-западного направления во главе с Главкомом войск юго-западного направления генералом армии Герасимовым И.А. Я встретил его, также доложил обстановку, показал рабочие места генералов и офицеров Главкомата, после чего начались бессонные ночи.
Ежедневно в 8 часов утра я лично докладывал данные радиационной разведки, в районе ЧАЭС, в г. Чернобыле и даже радиационный фон в горкоме, где мы находились, Главкому. Он ее изучал, а днем я сопровождал его на атомную станцию, в г. Припять, другие населенные пункты.
В 18 часов доклад о сложившемся положении выслушивали члены правительства, в том числе Председатель Совета Министров СССР Н.И. Рыжков.
На одном из заседаний, которым руководил Н.И. Рыжков, были заслушаны специалисты, в том числе начальник химических войск МО СССР генерал-полковник Пикалов В.К. Тут же были приняты решения, определившие стратегию работ по ликвидации последствий аварии.
А между тем армейские подразделения химических войск прибывали со всех округов.
Офицеры и солдаты помогали эвакуировать население, вели радиационную и химическую разведку, готовились к крупномасштабной дезактивации дорог, непосредственно атомной станции и населенных пунктов. Одной из главных задач являлась организация дозиметрического контроля личного состава.
В Управлении химических войск по штату было 43 офицера, и каждый из них ежедневно получал задачу и докладывал о ее выполнении. Задач было много, в том числе и не разрешимых. Большое количество заданий поступало от генерала - полковника Пикалова В.К.
Ежедневно необходимо было подготовить, проверить и отправить в разведку около 40 дозоров разведчиков радиационной обстановки. О результатах разведки докладывалось ежечасно, а по мере надобности - в любое время. Данные надо было обобщить, записать в журнал, нанести на карту, затем доложить Главкому и начальнику штаба.
Ежедневно готовилось донесение о состоянии радиационной обстановки за подписью начальника штаба Главкомата в адрес начальника Генерального штаба.
Только после длительного, серьезного изучения радиационной обстановки на ЧАЭС и вокруг нее начался второй этап работ по ликвидации последствий аварии. Воины - химики, оснащенные всем необходимым, производили дезактивацию территории станции, населенных пунктов в тридцатикилометровой зоне, сбор и удаление радиоактивных продуктов выброса. Личный состав химических войск работал плечом к плечу с персоналом станции, специалистами самых различных профилей.
И если сегодня первый и второй энергоблоки АЭС живут, действуют, снабжая жителей электроэнергией, то за этой победой мы видим и героизм тех, кто захоронил аварийный реактор и, возможно, менее заметный, но не менее важный труд тех, кто обработал пылеподавляющими растворами миллионы квадратных метров территории, кто, именуя себя химиками - высотниками, продезактивировал огромные сооружения станции, кто удалил тысячи контейнеров с зараженным грунтом.
Этот труд можно определить лишь одним словом - подвиг.
И такими людьми я руководил с 26 апреля по 15 июня 1986 года.
15 июня по состоянию здоровья я был направлен в Кишиневский военный госпиталь. Так закончилась моя чернобыльская эпопея.
«За мужество, умелые действия и образцовое выполнение заданий командования по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС» я в том же 1986 году был награжден орденом Красной звезды.
В сентябре 1987 года меня назначили  начальником химических войск Прибалтийского военного округа, а впоследствии начальником химических войск Северо-западной группы войск, где я прослужил до июля 1994 года, после чего был уволен в запас  в звании генерал-майора.
                ПетровС.Г., генерал-майор, г. Владимир, осень 1997 года

В сентябре 1994 года Петров С.Г. был признан инвалидом 2 группы со связью заболевания с воздействием радиации. Награждён орденом Мужества. Проживает в г. Владимире.


В ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС участвовали не только военные. При выполнении многих работ требовались специальные знания, навыки, умение, которыми обладали только гражданские специалисты. В числе «гражданских», прошедших через Станцию, были и наши земляки.

Биографическая справка:
Суворов Николай Иванович родился 7 февраля 1940 года в г. Владимире в семье рабочих.
После школы работал модельщиком на Владимирском тракторном заводе. Затем закончил Ивановский энергетический институт по специальности «Электрические машины и аппараты».
После окончания института трудился на Гомельском заводе «Электроаппаратура», начав с инженера-технолога, а закончив начальником лаборатории.
В 1966 году окончательно вернулся во Владимир и поступил на работу во ВНИПТИЭМ (Всесоюзный научно-исследовательский проектно-конструкторский и технологический институт электромашиностроения), где прошел путь от старшего инженера до Генерального директора.
По итогам работы и научной деятельности Суворову Н.И. в 1973 году была присуждена степень кандидата технических наук, а в декабре 1993 года - доктора электротехники.
В 1993 году Суворов Н.И. был избран членом-корреспондентом Российской Академии электротехнических наук, а в 1995 году - действительным членом Международной Энергетической Академии.
Н.И. Суворов принимал участие в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС
В последующем Суворов Н.И.  был признан инвалидом 2 группы со связью заболевания с работами на Чернобыльской АЭС, являлся активистом Владимирской областной общественной организации «Союз Чернобыль», указом Президента РФ награждён орденом Мужества. Скончался в июне 2000 года.

                НЕОБЫЧНАЯ КОМАНДИРОВКА

В 1986 году я работал директором ВНИПТИЭМ, который являлся научно-техническим центром по асинхронным двигателям в СССР.
В конце мая я получил через первый отдел института правительственную телеграмму, в которой мне срочно предлагалось прибыть в Министерство электротехнической промышленности для последующей командировки на Чернобыльскую АЭС. При этом предписывалось иметь с собой медицинскую справку с разрешением работать в зоне радиоактивного заражения.
Институтских забот накопилось много, времени оставалось мало, и я позвонил знакомой женщине - главврачу одного из лечебных учреждений с просьбой дать мне такую справку. А она и говорит:
 - Коля, а зачем тебе это надо? Давай, мы дадим тебе справку о том, что тебе нельзя ехать!
Я ответил, что партия сказала - надо, а мы не так воспитаны, чтобы уходить от подобных трудностей жизни.
Тогда она говорит:
- Действительно, у тебя уже двое сыновей, больше не надо. А что касается всего остального, то в малых дозах это даже полезно.
Мы договорились, что я заберу подготовленную справку до конца следующего дня. Так совпало, что именно в этот день проходило заседание пленума горкома КПСС,  на котором рассматривался вопрос об оказании помощи сельскому хозяйству. А в то время ВНИПТИЭМ силами сотрудников заготавливал 600 - 800 тонн сухого сена в совхозе «Клязьменский», и меня с секретарем парткома института А.А. Сухих, естественно, вызвали на пленум.
Перед началом заседания я подошел к первому секретарю горкома В.Н. Бедову, показал ему телеграмму и попытался отпросится за справкой. Бедов сказал:
- Вот послушаешь мой доклад, тогда и уйдешь. Успеешь.
Мы сели недалеко от президиума. В докладе нам здорово досталось за плохое начало сенокоса. По окончании доклада я жду, что Бедов посмотрит на меня и отпустит, но - ноль внимания. Я сижу, как на иголках, рабочий день кончается, а завтра утром необходимо быть в Москве!... Я пишу записку, прикладываю телеграмму и передаю в президиум. Люди читают, смотрят на меня, улыбаются и передают записку Бедову. Получив записку, Бедов показывает  ее присутствующему на пленуме первому секретарю обкома КПСС Р.С. Бобовикову и тот милостиво кивает головой. Бедов с недовольным видом смотрит в мою строну и показывает, что я могу идти. Я срочно лечу на машине в больницу, успеваю получить справку, успокаиваюсь и вспоминаю о том, что оставил секретаря парткома одного и ему здорово достанется. Возвращаюсь в горком, тихонько протискиваюсь через боковую дверь в зал. На трибуне с заключительным словом - В.Н. Бедов, а в зале - довольно дружный смех. После заседания я спросил мужиков:
- Что смеялись-то, когда я вошел?
Мне отвечают, что Бедов буквально перед моим появлением сказал:
- А Суворова от выговора Чернобыль спас!
Утром следующего дня я прибыл в Москву. Нас, человек десять руководителей головных институтов по видам изделий, собрал министр электротехнической промышленности. Он проинформировал нас о ситуации на Чернобыльской АЭС, сказал, что правительством принято решение о пуске осенью первого и второго энергоблоков станции. Тогда очень хотели успокоить мировое общественное мнение, показать, что ничего страшного не случилось. И перед нами была поставлена задача провести ревизию, ремонт, а при необходимости и замену оборудования по закрепленной номенклатуре. В конце выступления министр, почему-то обращаясь именно ко мне, сказал:
- А вы, Николай Иванович, не думайте, что будете отвечать только за двигатели разработки ВНИПТИЭМ, за вами вся номенклатура, по которой ваш институт - головной. По окончании работ подпишете акты, гарантирующие работу оборудования.
После совещания мы собрались обсудить, как добираться, что брать с собой. Лететь в Киев предстояло спецрейсом самолета, принадлежащего Министерству энергетики. Взять с собой договорились то же, что обычно брали в командировку за рубеж: на первые дни - поесть и по две бутылки водки.
Утром следующего дня мы, шесть человек, во главе с главным конструктором по электрооборудованию для атомных электростанций вылетели в Киев.
Киев встретил нас необычно: тихий, малолюдный город, улицы и тротуары политы водой, кое-где на газонах - таблички: «Опасно - радиация!», полки в магазинах завешаны полиэтиленовыми шторами. По радио периодически передавали данные радиационной обстановки.
День оказался довольной жарким и на пляжах на берегу Днепра были люди, хотя и немного. Кое-кто купался.
В штабе по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС нам выдали направления в гостиницу, пропуска в 30-километровую зону, объяснили, как добраться в Чернобыль.
Ночевать предстояло в Киеве. Появилось свободное время, и мы не удержались - сходили на пляж и искупались.
Утром на «Ракете» - теплоходе на подводных крыльях, вверх по Днепру через плотину и шлюзы, мы отправились к месту назначения. Водохранилище простиралось от Киева до самой станции. Слева по склону обращали на себя внимание ленты бетонных труб большого диаметра, по которым в Киев поступала вода, в том числе и питьевая. Потом приходилось слышать разговоры местных жителей о том, что это «москали» специально спроектировали станцию в таком месте, чтобы в случае аварии вся гадость попала в Киев.
На теплоходе было шумно и весело. Довольно большая компания мужчин разного возраста в хорошем подпитии регулярно «делегировала» своих представителей  на корму, чтобы «добавить» и побазарить. Мы решили, что слухи именно о таком способе вывода из организма радиации оказались верными. Ведь в стране с «этим» тогда было строго, в самом разгаре - известная кампания по борьбе с пьянством. Впоследствии, однако, выяснилось, что мы наблюдали группу мелиораторов из Волгоградской области, которые, как и мы, ехали в Чернобыль в первый раз.
На границе 30-километровой зоны на рейде стоял большой корабль. Мы остановились. К нашей «Ракете» причалил катер с группой военных во главе с майором очень солидного роста и габаритов. Началась проверка документов и пропусков в зону.
Один мужчина из вышеупомянутой компании мирно спал в кресле рядом со мной. Майор растолкал его и потребовал документы. Тот начал лихорадочно шарить по карманам, но документов не было. К поискам тут же подключилась вся компания. А проверка тем временем заканчивалась. Разозленный майор грозил высадить беднягу и обещал всяческие неприятности... Наконец кто-то принес с кормы сумку, в которой и оказались документы. Инцидент был исчерпан. Наряд покинул наш корабль, катер отчалил  и мы двинулись дальше. Впереди был город Чернобыль.
В приемном пункте у нас еще раз проверили документы. Затем предложили переодеться. Выдали белье, обувь, новенькие белые костюмы, шлемы, марлевые повязки, дозиметры. Дозиметр представлял собой маленький, диаметром с копеечную монету, плоский заряженный конденсатор, по степени разряда которого определялась величина полученной дозы облучения.
Белые костюмы смотрелись очень элегантно. Ребята шутили:
- Теперь хоть - в Рио-де-Жанейро, хоть - на танцы!
Фотографировались. Но, к сожалению, по возвращении домой выяснилось, что пленка засветилась, ведь таскали фотоаппарат везде, в том числе и на станцию.
Город Чернобыль, в котором нас поселили, был пуст. Жители - эвакуированы. Кое-где во дворах частных домов бродили брошенные кошки, куры. Дезактивированы были только административные и общественные здания, в которых и располагались учреждения и проживали люди.
До станции, расположенной в 18 километрах, ходили автобусы. Причем, примерно посредине пути автобусы менялись. Прибывшие из Чернобыля возвращались обратно, а люди переходили через площадь и садились в другие, которые и шли на станцию. Так со станции вывозилось гораздо меньше радиоактивной грязи.
На станции мы предъявили документы и получили пропуска в закрытую зону. Пропуск представлял собой лист бумаги, закатанный в пластик и прошитый тонкой веревочкой, чтобы носить его на шее. Посредине крупными буквами было написано: «ВСЮДУ».
Нас принял главный инженер станции. Первый вопрос, заданный нами - каковым оказался уровень воздействия и дозы, которым подверглись наши изделия. Ведь именно от этого зависела их работоспособность в дальнейшем. Ответ был один - точно не знаем, сведения секретные. Уже потом от работников станции мы узнали: максимальный уровень воздействия был таков, что все измерительные приборы попросту «зашкаливало».
Нас направили в электроцех, с коллективом которого нам в дальнейшем и предстояло работать.
Все административные и технические службы станции в то время располагались в основном в первом административно-бытовом корпусе (АБК-1), примыкающем к первому энергоблоку. АБК-1 был уже многократно дезактивирован и буквосочетание АБК  в народе расшифровывали как «абсолютно безопасный корпус». Практически постоянно в нем проводилась влажная уборка, на окнах висели свинцовые шторы.
До аварии технические службы электроцеха располагались в АБК-2, который примыкал к общему зданию третьего и четвертого энергоблоков. Доступ в него теперь был закрыт. Однако всю документацию, с которой нам приходилось работать, вынесли именно оттуда.
Первое, что требовалось сделать, это посмотреть на «свои» изделия в натуре, определиться с характером и объемом предстоящей работы. Мы разбились на группы по два человека и в сопровождении работника цеха каждая отправились непосредственно на территорию станции.
Основными сооружениями станции являлись четыре реакторных энергоблока с примыкающим к ним общим машинным залом, в котором и находилось основное оборудование. Машинный зал представлял собой трехэтажное здание, в подвальном этаже которого располагались, в основном, коммуникации, на первом этаже - системы управления и на втором - турбогенераторы. Их было восемь, по два на каждый энергоблок, уникальные электрические машины мощностью по 500 МГВт.
В подвальном этаже, особенно в кабельных каналах, стояла вода. Очевидно, радиоактивная. Текло и с верхних этажей. Работы по дезактивации здания тогда еще далеко не были закончены.
В большинстве своем, оборудование не соответствовало требованиям условий эксплуатации его на атомных станциях. Когда мы вскрыли один из электродвигателей, из него нам на ноги хлынула жидкость. Очевидно, во время дезактивации он был полностью залит. Вал не вращался. В воздушном зазоре - сплошной слой ржавчины... Мы быстро выяснили, что в подвальном этаже все предстояло менять.
После осмотра первого этажа сопровождающий спросил, будем ли мы смотреть второй этаж. Мой напарник отказался по причине отсутствия там его оборудования. Моих же электродвигателей там было довольно много и, кроме того, мне не приходилось видеть уникальные турбогенераторы мощностью в 500 МГВт., хотелось посмотреть. Мы шли вдоль зала со стороны первого энергоблока. В конце зала в крыше светилась большая дыра. Эту дыру во время взрыва пробили обломки реактора 4-го энергоблока и туда упало довольно много ядерного топлива. Я подошел уже довольно близко к этому месту, но тут сзади раздался голос сопровождающего:
- Дальше нельзя, там опасно!
Я обернулся и увидел, что он отстал от меня метров на двадцать и не собирался двигаться дальше.
Возвращались из зоны через санпропускник. Одежду полностью сняли и сдали на входе. На выходе получили все новое. Интересно, что мыться нужно было сначала холодной и только потом горячей водой, так как от действия горячей воды на коже открываются поры, в которые попадает радиоактивная пыль. Смыть потом эту пыль практически невозможно.
Подобную процедуру мы проходили дважды в день, перед обедом и после окончания работы. А работы было очень много. Оказалось, что «моих» электродвигателей только на одном энергоблоке насчитывалось более восьми с половиной тысяч штук!
Двигатели были и во многих помещениях станции и на улице, в том числе и на насосной станции на берегу канала. А на третьем этаже машинного зала - масса труб различного диаметра, на каждой трубе - задвижка, а на каждой задвижке - двигатель.
Жили мы все это время в г. Чернобыле в помещении бывшего детского сада по четыре человека в комнате. Перед входом в жилое помещение находились корыта с проточной водой для обмыва обуви. В тамбуре поперек стояла лавочка. Ботинки требовалось снять и оставить перед ней. Миновав лавку, мы надевали тапочки и только потом входили в помещение.
Тут же, в помещении, располагалась и небольшая столовая, где мы завтракали и ужинали. Можно было взять поднос с ужином в свою комнату и принять параллельно по сто граммов для профилактики. Благо, водка у нас с собой была и никто, кроме своих, этого не видел. Кормили нас очень хорошо и обильно. Мы получали талончики какой-то высшей категории. Считалось, что мы работаем в одной из наиболее опасных зон. В ежедневный рацион входил даже шоколад.
Когда мы детально разобрались с ситуацией и определили объем предстоящих работ, стало ясно, что малочисленному коллективу электроцеха даже с нашей помощью выполнить эти работы явно не под силу. Надо было возвращаться домой и организовывать бригады специалистов с заводов изготовителей. Такие бригады отправились на ЧАЭС вскоре после нас. В начале августа там оказались и четыре человека из нашего института: Абрамов Александр Семенович, Кальман Аркадий Карлович, Панченко Николай Васильевич, Федоров Евгений Борисович. Прибыли они туда из Киева, как и я - водным путем, по Днепру, жили в одном из школьных зданий г. Чернобыля, ездили на ЧАЭС на автобусах с пересадкой. Работали на ЧАЭС по своим направлениям: Кальман А.К. и Федоров Е.Б. занимались определением работоспособности подшипников в электродвигателях, качества смазки, а Абрамов А.С. и Панченко Н.В. - подбором электродвигателей для замены окончательно вышедших из строя. Радиация «поработала» выборочно: один из них, Федоров Е. Б., кавалер ордена Мужества, осенью 1998 года ушел из жизни, будучи инвалидом 2 группы со связью заболевания с работами на ЧАЭС. Инвалидами 2 группы стали и мы с Абрамовым А.С.
Во второй раз я попал на станцию в сентябре 1986 года. Жить пришлось далеко не в таких комфортных условиях, как в первый раз - мы, человек пятьдесят, спали в большом зале здания автошколы г. Чернобыля на раскладушках.
Тогда в большинстве своем гражданские специалисты уже работали вахтовым методом: две недели - работа, две недели - отдых, в основном, в Киеве. А во время вахты специалисты жили в поселке Зеленый Мыс и каждый день приезжали на работу на автобусах. В день моего прибытия шла смена вахт. Работники обеих вахт - и сменяемой и сменяющей, находились в крайне подавленном состоянии. Оказывается, в Киеве, в момент посадки в автобусы, один мужчина взялся за поручень, пошатнулся, упал и... умер. Сердечный приступ. И это был уже восьмой смертельный случай среди работников электроцеха после аварии. Коллеги умершего привычно занялись сбором денег на похороны...
В одно время со мной с разных концов Союза приехали около 50 специалистов по электродвигателям. Мы ремонтировали и меняли двигатели в цехах, на открытых площадях, на подстанциях, короче, везде, где они были. Попутно выяснилась очень неприятная вещь - в «переплетениях» механизмов, трансформаторов, двигателей попадались радиоактивные предметы, оказавшиеся там в момент взрыва и до которых в последующем не добрались ликвидаторы. Рядом, на открытом пространстве, где радиоактивный слой сняли бульдозерами, радиация была минимальной, а здесь... Некоторые из специалистов набрали предельную дозу за две недели, имели место случаи занижения  полученных доз - только бы задержать людей подольше на рабочих местах - а то некому было работать.
В третий и последний раз я был на ЧАЭС в конце ноября - начале декабря 1986 года с целью подписания акта об окончании работ по нашему направлению. Жили мы тогда уже в новом поселке Зеленый Мыс в комфортабельных финских домиках,  за пределами 30-километровой зоны. В поселке работали магазины с дефицитными  товарами. В Доме культуры выступали известные артисты. Жизнь продолжалась.
               
                Суворов Н.И. инвалид 2 группы, г. Владимир, февраль 2000 г.