Род и племя

Я был обычным человеческим самцом, живущим в обычном городе, работающим менеджером в одной стремной компашке, назвать ее компанией язык не поворачивается. Мне нет сорока, но уже скоро сорок, я был женат и имелся ребёнок-девочка, жили мы в двухкомнатной квартире в неприличном спальном районе, выглядел я в то время откровенно хреново: лысина-кабриолет и сильно увеличенная брюшная полость от пива и ночного дожора.

Жена моя, имя ее ныне Фатима... была, мягко сказать, полная, как и дочка, которую ныне зовут Зульфия...

А я дочу ласково называл Булочка, понимая, что когда она подрастет и поймет, что толстая, спасибо родителям не скажет... А пока ей всего 6 лет, на следующий год пойдет в школу... А стоп, уже пошла...

Свободное время мое было уныло и однообразно. Я пил пиво и играл в танки. В углу нашей с женой комнаты стоял стол с моей танковой аппаратурой. Засиживался я за ней до позднего часа: жена спит, а я воюю. Делал-то я это в наушниках, но очень громко клацал по клавиатуре и мышке, особенно когда выпью, погружение было почти 100%, но жена возвращала меня в реальность таким, знаете, сонно-пьяно-громким голосом: «Да хватит щелкать, бл*дь».

Достаточно, я увлёкся. История моя началась одним прекрасным днем в кавычках, а точнее, вечером, когда рабочий день уже почти закончился. В наш общий с пятью коллегами кабинет открылась дверь, и в ней возник начальник, держа в руках папку. Он окинул всех взглядом, но окончательно остановил его на мне, подойдя к моему столу, он возложил на него папку  и сказал:

— Дедлайн! Чтобы завтра было готово!

Ушел домой, называется... А коллеги ушли, причем, уходя, каждый поочередно дотронулся до моего плеча и сожалеюще вздохнул. Идите, идите, я избранный, за три часа где-то справлюсь, так и вышло, ровно в 21:00 я покинул кабинет. Охранник, сидевший на проходной, был удивлён, выпучив глаза, но не сказал ни слова, он, очевидно, был пьян. Я кивнул ему на прощанье и вышел из здания офиса.

От работы до дома или наоборот 4 остановки, автомобиля у меня нет, потому что нет прав и, наверное, уже никогда не будет в этих реалиях... Погода была хорошая, теплый весенний вечер. Всё равно я уже задержался, а завтра пятница — короткий день, решил прогуляться. Когда-то я частенько практиковал путь домой пешком, а потом забросил, и вот, хваля себя за решительность возобновиться, я шел, и настроение было, несмотря даже на всю эту свалившуюся работу и недовольство жены, я позвонил ей сообщить, что задерживаюсь. А она наорала,мол, поздняя кормежка меня ее не устраивает, у нее турецкий сериал! Куды не нахер.

Так вот шагал я с удовольствием и даже улыбнулся проходящей мимо девушке, она, правда, сделала и без того серьезное лицо еще более серьезным, как будто я своей улыбкой ей настроение испортил... Ладно, прошел полпути, насвистывая птичью мелодию, навстречу мне идет приличных размеров собака, мы разошлись, но я оглянулся на нее, она сделала то же самое на меня... Я остановился, и она остановилась. Мы смотрели друг на друга, мне подумалось, что собака, вероятно, думает, что я могу ее чем-нибудь угостить съестным.

— Извини, ничего нет.

Она начала махать головой, как будто бы  предлагая пойти за ней.

— Не пойму, ты хочешь, чтобы я пошел за тобой, что ли?

— Гав!

Вообще ее «гав» слабо был похоже на то, как собаки гавкают, я приукрасил. У нее получился какой-то хреновый звук.

Собака сделала несколько шагов, остановилась, посмотрела на меня вопросительно, что ли. Она определённо хотела, чтобы я за ней следовал, я был уверен в этом.

— Ну идем, ведь ты зовешь меня, да? Что же ты от меня хочешь? Показать что-то? Ладно, идем, идем.

Она пару раз оглядывалась на меня, чтобы убедиться, иду я за ней или нет. Странная, конечно, ситуация, и собака...

Она свернула в переулок, я за ней, шли вдоль какого-то старого здания, подошли к двери. Собака села и уставилась на нее, замерев.

—Хочешь, чтобы я открыл и впустил тебя? — я дернул дверь, она открылась. — Ну ты же этого хотела или хотел... Давай заходи!

Но собака не сдвинулась с места, она переводила взгляд с двери на меня туда-сюда, как бы говоря: "Давай входи". Я тыкнул пальцем себе в грудь.

— Ты хочешь, чтобы я вошел? Серьёзно? Что там у тебя, щенки, что ли? Ты вообще самец или самка? Кабель или сука? Нет, прости уж, заходить я не стану, мне домой надо, приятно было...

И тут в дверях появился здоровенный мужик, он схватил меня за горло и затянул во тьму дверного проема, что за хрень?! Он прижимает меня к стенке, приближает свое лицо к моему так, что касается моего носа своим, от него ужасно несет перегаром, чесноком и потом. Он презирал меня несколько секунд, а затем сказал:

— Да уж, такой себе кандидатик. —  затем обратился к собаке, повернув голову: — Ты, смотрю, стареешь, толстяка привела! Или тебя его туша исключительно в личных целях заинтересовала? Ха-ха-ха-ха. — Он вновь каснулся моего носа своим: — Ладно, чем богаты, пойдем, чел, народ уже ждет, помахаешься сегодня, хех.

Он взял меня за шею на вытянутую руку и толкая перед собой вел по длинному темному коридору. Признаюсь, я обосрался от страха, не в прямом смысле, конечно, но был близок... Очень близок к этому... Какие мысли могут быть в такой ситуации? Я сразу подумал, что я угодил к маньяку и сейчас меня будут разделывать... Но перед этим, возможно, и...

Послышался гул голосов, останавливаемся, дверь, мужик открывает ее и швыряет меня в нее, меня подхватывают множество рук, осматриваюсь, огромная толпа из мужчин и женщин, они все галдят и смеются. Меня держат железной хваткой, говоря на ухо, что я покойник, толпа образует круг и начинает скандировать: «Михалыч! Михалыч! Михалыч!» Мне снова говорят на ухо: «Что ты молчишь, гнида? Давай, зови тоже, сука!» «Михалыч, Михалыч», — чуть слышно пробормотал я от чувства безысходности, народ расступился, затянув протяжное «у-у-у, у-у-у», и я увидел невысокого, обросшего бородой мужчину лет 45, он был с голым торсом, но с накинутым на плечи коричневым потертым плащом. Наши взгляды столкнулись, глаза его были безмерно печальны и ласково добры, человек с такими глазами не способен на то, что он вытворит со мной в дальнейшем.

— Снимите с него верхнюю одежду и обувь! — гаркнул он приказным тоном.

Множество рук, что держали меня, проделали это за считанные секунды. А он, скинув с себя плащ, выставил кулаки на уровне лица и пару раз подпрыгнул на месте, меня подпихнули к нему, сказав: «Давай, жирный, дерись!» Но жирный ведь никогда не дрался, он только получал...

— Давай, приятель, хочу пощупать тебя, на что ты способен! Если ты бесполезный кусок мяса, тогда давай я покончу с тобой быстро, но будет больно, обещаю, — сказал Михалыч.

Я расставил руки, это был не жест безразличия, этим я хотел выразить свое непонимание... Я не тот, за кого вы меня принимаете... БАХ! БАХ! Ух, он бьет мне в лицо, я падаю, но меня подхватывают и держат. В глазах темно и сыро, в полусознательном состоянии я слышу:

— Держите! Сейчас я его доработаю!

БАХ... БАХ... БАХ... Всё...

***

Мой дядя, брат моей матери, страдал падучей. Помнится, когда я был еще маленьким, он, будучи у нас в гостях, рассказывал мне о своих видениях в приступах, а как-то раз его прихватило прямо за столом, мы сидели обедали вчетвером: маленький я, дядя, мама и отец, которые еще не развелись и не отреклись от меня... Так вот, дядя рухнул на пол со стула, его всего затрясло, изо рта пошла пена. Отец вставил ему в рот ложку... Когда дядю отпустило и он пришел в себя, я подбежал к нему, еще лежащему на полу. Его лицо было почти земельного цвета, а глаза бешенно мутны... Я спросил у него:

— Где ты был, дядя?!Он улыбнулся улыбкой мертвеца и ответил:

— Плавал в молоке, малыш.

— Класс!!! — возрадовался я тогда.

У меня нет падучей, но я сумел побывать в мире дяди, так сказать, думаю, что каждый может там побывать не только через нестабильность мембраны нейронов, но и отключенный кулаком или каким-нибудь предметом. Но это частные случаи каждого, я расскажу о своём.

Когда Михалыч меня вырубил, он будто выкинул меня отсюда... туда... Я упал в бескрайний красный водоем, надеюсь, это была не кровь... Остановлюсь на красной воде. Так вот, я лежал на ней и смотрел в небо без солнца, было хорошо. Думалось всё... умер. Времени там нет, но оно ощущалось.

Рядом со мной из воды внезапно появился пузырь приличного размера, он невысоко поднялся и лопнул, внутри его как будто бы был голос со словами, которые разлетелись по воздуху: «Он сдох что ли?»

Еще один пузырь поднялся и лопнул: «Вроде нет, но хреново ему это точно, ха-ха». Еще пузырь поднимается — и лоп! «Давай тащи его к мусорке».

Затем пузырь образовался подо мной, проглотил меня в себя, и я оказался заточен в нем. Он поднял меня очень высоко, я пытался проткнуть его пальцем, но тщетно, затем я бил ногами изо всех сил, бесполезно... Он лопнул сам на невероятно большой высоте, и я падаю, а-а-а-а-а!!! Еще секунда, и разобьюсь о красную воду... Шлеп! Боль! Открываю глаза, смотрю в ночное небо, по краям крыши, я был в том переулке, куда завела меня собака. Вспышка дикой боли в правой руке, среди общей боли в теле она выделялась особенно. Я с трудом повернул голову и увидел, как мою руку грызет чертова псина, она уже была готова вырвать кусок моей плоти...

— ФУ! Пошла вон! — Старушечий голос, спасительный голос. — Фу, я сказала, сука ты этакая! Пошла вон, окаянная! — Собака отпустила руку и куда-то убежала. — Ух, милок, вот это тебя отделали, живой-то? Живой! Слава богу! Ничего, Никифорова позаботится о тебе.

Я посмотрел на нее, типичная старушка, с платком на голове, в длинной юбке и вязаном свитере, в левой руке деревянная трость.

— Ты, милок, встать-то сам сможешь?—Я покатал голову по асфальту: «Нет». Мое тело было адом и горело пламенем боли, в котором еще теплилась жизнь. — Сейчас я тебя до телеги дотащу, я лошадушкой-то приехала.

Она замахнулась тростью и ударила меня по голове, меня отключило, но к красной воде не отправило, я быстро пришел в сознание, старуха, кряхтя, пыхтя, пыталась затащить меня на телегу, увидев, что я в сознании, она снова ударила. Вспышка тьмы, вспышка света, мы катимся, воняет навозом, старуха держит вожжи, я хотел что-то сказать, но получилось только промычать «му-му-му».

- Ну что ты там мычишь, окаянный, спи давай.

Она потянулась за тростью, бить ей меня было неудобно, удары были слабые, их понадобилось несколько, чтобы отправить меня в забытье. Жаль, что я больше не видел красную воду, хотел бы там побывать еще, а так внутри меня была только тьма, и почему-то она казалась мне пухлой...

***

Глоток воздуха, еще глоток и еще глоток, очень глубокий, он наполняет легкие так, что способствует поднятию туловища, я прихожу в сознание от звука своего хриплого выдоха. Осматриваюсь: я в комнате на одноместной койке, слабый свет свечей освещает ее и говорит о том, что это деревенская изба. На стуле рядом сидит старуха, в руках она держит спицы с красной шерстяной ниткой, смотрит на меня и говорит:

— Пришел в себя! Как самочувствие, милок?

Я вскочил с кровати, но тут же рухнул на пол от головокружения и слабости.

— Ну зачем же ты так резко-то, а? - говорит старуха.

— Где я? - дрожащим с пола голосом спрашиваю я.

— Ты у меня в доме, в деревеньке моей родной, давай, милок, залезай-ка обратно на кроватку и отдыхай, слаб ты еще.

— В какой деревеньке?! Мне домой надо, в город! У меня семья! Работа!

— Ну чего ты разорался, окаянный? Нет у тебя больше в городе ни роду ни племени, у меня будешь жить, пока не окрепнешь, похудеть тебе надо и натренироваться бою рукопашному как следует...

— Что вы говорите?! - я еле забрался обратно на кровать.

— То и говорю! Жена твоя Настенька будет теперь, внучка моя! НАСТЯ!!! Иди сюда, муженёк твой в сознание пришел. А ты смотри, что с ней город-то твой сделал!

В дверях, ведущих в соседнюю комнату, появилась высокая стройная девушка с длинными черными как смоль волосами, лица ее я не мог разглядеть, одета она была в длинную, почти до колен русскую рубашку, ступни ее были босы, а кожа ног была покрыта татуировками: черепа, бабочки, пауки и какие-то фаллический символы...

— Ну что ты там застыла, иди поздоровайся с мужем! - сказала ей старуха, и девушка подошла ко мне, наклонилась, сложив губы для поцелуя. Теперь я мог видеть ее лицо: ей было лет 20, не больше, печальные большие глаза серого цвета, пышные ресницы, а на лбу... На лбу была надпись... Я убрал ее волосы, мешавшие мне прочитать: «ЗАДУШИТЕ МЕНЯ» - это татуировка... Я брезгливо оттолкнул ее, она сделала два шага назад, закрыла лицо руками и заплакала.

— Зачем ты так груб с ней? - злобно произнесла старуха.

Отбросив спицы, она потянулась за тростью, которая лежала под ее ногами на полу. Схватив ее, она замахнулась, чтобы ударить меня, но я перехватил удар, крепко ухватившись рукой за черенок, потянул на себя и вырвал трость из ее рук. Опершись на нее, я встал с кровати и, быстро отстукивая, направился к сеням.

Отворив дверь и выйдя, я сразу оказался на сельской дороге. Никаких заборов и дворов в деревне не было, курицы, свиньи, коровы гуляли повсюду. Я шел вдоль стоящих изб, из которых выходили старики и старухи. Все смотрели на меня с одной удивительной особенностью: у всех была отвиснута челюсть. Я увидел полусгоревший указатель с надписью «Почта/милиция» и ускорился через слабость и боль.

Доковылял до дома с криво прибитой табличкой «Почта/милиция», две двери, потянул на себя ту, на которой мелом было написано «Капитан Угаров». Войдя вовнутрь, я попал в помещение, посередине которого боком стоял стол, заваленный папками и бумагой, рядом стул, на котором, собственно, и сидел капитан Угаров в форменном кителе, высоких кирзовых сапогах, а вот штанов на нем не было, как и трусов... При этом ноги его были широко разведены... Представили картину? Омерзительно, да?

Походил он на рецидивиста, нежели чем на служителя закона. Увидев меня, его рука потянулась под стол... Он достал из-под него большую бутылку с мутной жидкостью, смахнул часть бумаг со стола и громко поставил ее, затем откинул свой китель, достал складной стаканчик из внутреннего кармана, раскрыл его резким движением руки и обратился ко мне неотесанно-грубо:

— Что ты стоишь?! Подошел и начислил мне!А я начал вываливать ему свое быстро и местами неразборчиво.

— Послушайте, вы должны помочь мне! Меня избили в городе! Я случайно попал на какие-то подпольные бои! Меня выкинули на мусорку, меня чуть не сожрала собака! Меня спасла старуха, которую зовут Никифорова, и зачем-то привезла сюда вместо больницы! И еще она била меня вот этой самой тростью по голове! В городе у меня жена, дочь, работа! Меня наверняка уже ищут! Позвоните сейчас же в город! Прошу вас!

— Ты что меня не понял? Я сказал, начислил мне!Далее следовала нецензурная брань.

Я подошел к столу, с нервной дрожью наполнил стакан, стараясь не уронить взгляд на его бесстыдство. Он поблагодарил меня и залил мутное пойло в себя залпом, занюхав рукавом кителя. Его глаза покосились на нос. Облизнувшись, он начал говорить.

- Послушай, ты, потерпевший! Нет у тебя больше в городе ни роду ни племени! Статус твой сейчас — это отброс общества! А до этого ты был еще хуже. Понял? С тобой поступили так, как подобает поступать! Есть информация про твою жену и дочку: они приняли ислам, и у них теперь новый муж и папа, его Мага зовут! Далее, друзей у тебя нет, я не считаю того алкаша и того шизика, они тебе не помощники, родителей у тебя, считай, нет, они же отреклись от тебя, когда ты женился на колхознице! Это цитата твоей мамы, между прочим, а отец называл ее исключительно свининой. Так что не думай, что я здесь только пью! Я еще и работаю, и еще как работаю! А теперь пошел вон отсюда! Удод!

Что-то внутри меня упало и разбилось. Да, всё, что он говорил, была правда, и я верил ему... Уронив голову на грудь, я развернулся и направился к выходу.

- Чтобы вернуться в город, тебе надо слушать Никифоровну и любить Настю, — бросил он мне вслед.

На улице меня уже ждали Никифорова с Настей. Они взяли меня под руки. Никифоровна забрала у меня свою трость и ласково сказала:

- Идем домой, милок.

И мы не спеша пошли под взгляды стариков и старух с отвисшими челюстями.

Прийдя в избу, Никифоровна начала хлопотать с ужином: она отварила картошку и зажарила курицу, которую заманила с улици семечками , а затем снесла ей голову. На сладкое был чай с вареньем, вкуса которого я не мог угадать, а после была серьезная речь Никифоровны.

— Хорошо, что ты смирился, милок, слушай же теперь, что я тебе скажу. В избе есть подвал, где вы с Настенькой будете жить, всё там для жизни и любви имеется, а самое главное — там есть дедовский мешок для ударов и железо всякое для развития мускулов твоих жиром заплывших, старый-то мой был Аполлоном, пока не спился... Едой я вас обеспечу, но только при одном условии: ты будешь усердно тренироваться, топя свой жир! А как готов будешь, я повезу тебя в город, и ты вновь сразишься, понял?—Я кивнул, а что ещё оставалось? Не умирать же в самом деле... Нет ничего прекраснее жизни, господа, даже на островке посреди моря лавы.

Никифоровна подняла крышку в полу, мы с Настей спустились в подвал и провели в нем 12 месяцев и 13 дней.

Я усердно тренировался каждый день по многу часов, также много спал и ел — Никифоровна была не скупа на харчи, а еще я занимался любовью с Настенькой, она оказалась невероятной любовницей, я полюбил ее именно за это, а не вопреки. У нее была одна особенность: когда дело доходило до интима, ей приходилось закрывать рот ладонью, так как она перебирала все имеющие бранные слова русского языка.

Тело мое потихоньку преобразилось: ушло пузо, появились кубики пресса, грудь была колесом, плечи расплавились, бицепс загляденье, а ноги больше не две палки, державшие когда-то толстое туловище. Чувствовал я себя просто великолепно. Далее была долгая отработка ударов на самодельной груше, я ставил силу удара и технику.

Я был благодарен судьбе за всё то, что произошло со мной. Меня всё устраивало, мне не хотелось ехать в город и устраивать там какую-то месть, я был готов даже сказать тем людям спасибо за то, что изменили мою жизнь, хоть и весьма экстраординарным способом. Но моя позиция никак не устраивала Никифоровну...

Когда мы вышли из подвала и сидели за столом после ужина, я сказал Никифоровне, что не хочу возвращаться в город, а хочу жить в деревне. На что она мне ответила:

— Хах, ну уж нет, милок, ты что думаешь, ты всё решаешь? Надумал себе, что с Настенькой в подвале будешь жить и ждать, покуда я ласты склею?! А как склею, переберетесь в избу и будете жить припеваючи? Хрен тебе!!! Ты выжил и окреп благодаря мне! Это я объявила Настю твоей женой! Теперь ты мне должен, понял?! Слушай сюда и оставь сентиментальность и наивность! Бои всё так же по четвергам, Михалыча так никто и не победил, я следила, если бы я узнала, что он проиграл, я бы тебя сразу погнала, как пса шелудивого. Ты обязан его победить! У тебя только один шанс, если проиграешь, сдохнешь на помойке, а если победа будет за тобой, тебе вручат ключи от чердака, где живут действующие чемпионы, и плащ, который ты обязан будешь носить! Зачем мне всё это, спросишь ты? Отвечу, когда поверженного тобой Михалыча вынесут на улицу и бросят, как тогда тебя, я его подберу и увезу сюда, сын он мой... Так-то! А остальное знать тебе ненадобно. Так что, милок, не думай, что люди просто так добры бывают, ты мое орудие, не более, собирайся давай, и ты, Настенька, завтра четверг, утром выйдем, к вечеру будем. Снова в городе жить, милая, будешь, покуда муж твой чемпионство подполья удерживать будет. Хе-хе-хе, а теперь всем спать!

***



Утром телегой, запряжённой в лошадь, мы катим. Когда начало смеркаться, показался город, мы въехали в него. Никифоровна тормозит у того самого переулка, я спрыгиваю с телеги, сплёвываю и разминаю шею. На углу сидит моя старая знакомая собака, мы какое-то время смотрим друг на друга, затем я говорю ей:

— Помнишь меня? Веди! — Собака не шелохнулась, тогда я близко подошел к ней, присел на корточки, мое лицо было напротив ее морды, она оскалила зубы и пустила слюну. — Я сказал, веди меня, сука шерстяная, я вернулся, чтобы стать чемпионом

Она мотнула головой и пошла, я за ней. Бросаю, возможно, последний взгляд на Настю и Никифоровну.

Все как тогда: собака привела меня к двери, я не стал открывать ее сам, а постучался, открыл тот самый мужик, от него так же несло чесноком, перегаром и потом.

— Заходи, ты уже был здесь вроде?

—Да, попадал год назад, но был не готов, а теперь я готов!

— Ну-ну, посмотрим... Следуй за мной!

Мы прошли по коридору до двери, он втолкнул меня в нее, и я оказался на арене, назовем ее так. Толпа зрителей уже собралась, людей было очень много.

Я быстро скинул с себя верхнюю одежду, оголил торс, снял обувь, вся публика обратила свой взор на меня, и я громко сказал, глядя в сотни глаз:

- Я ПРИШЕЛ К МИХАЛЫЧУ! ДАЙТЕ МНЕ ЕГО!!!

Толпа, как какое-то живое существо с множеством рук, надвинулась на меня, схватила, поглотила в себя, излапала и выплюнула в середину кольца, состоявшего из нее же, я оказался лицом на грязном полу, но быстро встал на ноги и крикнул:

- МИХАЛЫЧ! Выходи!

И он вышел, отделившись от тела этой огромной толпы.

Я изучал его с ухмылкой на лице. Мне показалось, взгляд его стал еще более грустным и добрым. Он сбросил с плеч плащ, за его спиной я увидел толстую женщину и толстую девочку, одетых в хиджабы, огромный бородатый кавказец стоял за ними, держа руки на их плечах... Похер! Нет у меня здесь ни роду ни племени!

Бой начался, мы двигаемся по кругу, еще секунда, и сцепимся, главное нанести один сокрушающий удар, и я наношу его, бью апперкотом, собрав все силы, что были во мне, Михалыч, как в видеоигре «Мортал Комбат», поднимается в воздух и без сознания приземляется на спину. Никакой эпической битвы, один удар решает все!

Из толпы отделились двое мужчин, они подняли с пола плащ, подошли ко мне и накинули его на мои плечи.

Один из них спросил, как мое отчество, я ответил ему, и он выкрикнул ликующей толпе, подняв мою сжатую в кулак левую руку:

Толпа начала скандировать: «Евгеньевич! Евгеньевич! Евгеньевич!» Затем мы втроем покинули круг, зашли в маленькую пустую комнату, эти двое синхронно начали говорить одно и тоже, четко попадая в голос.

— В кармане плаща ключи, адрес Энгельса 23/4, этаж чердачный, конура хорошая, Михалыч жил там и работал, наследственная писанина чемпионов, теперь ты, как действующий чемпион, живешь там и продолжаешь писанину. И помни, а лучше запиши! Каждый четверг 19:00, явка на бой обязательна! После боя получаешь деньги! Если удерживаешь чемпионство, всё, иди.

Они замолчали и тупо уставились на меня. Я покинул здание через выход, который был в этой маленькой комнате.

Вернувшись к телеге, я потряс ключами, подал руку Настеньке. Она спрыгнула, мы поцеловались и в обнимку пошли в сторону нашего нового дома под аплодисменты Никифоровны.

FIN.