Поцелуй спящей красавицы. Глава 3

Глава 3

На территории областной больницы Волгограда, почти в самой глубине комплекса, среди густых деревьев и петляющих аллей стоит старое здание. Оно напоминает покосившегося многоглазого гнома. Выцветшие стены, отколовшаяся штукатурка; в некоторых местах проглядывают обожжённые кирпичи и ржавые трубы, тянущиеся вдоль стен, словно застывшие жилы. Здание окружено небольшой площадкой со старыми лавочками, укрытыми в тени таких же старых тополей. Вся больница — не самое радостное место, но это отделение, можно сказать, одно из самых мрачных, почти гнетущее по своему ощущению. Люди, никак не связанные с медициной, чувствуют это, едва начинают приближаться к нему. Широкие окна за металлическими прутьями решёток, издали похожие на огромные мутные глаза, оглядывают каждого прохожего своим бессмысленным, тяжёлым взором. Как многоглазое существо, здание пристально наблюдает за каждым постояльцем, которого выпускают погулять на минуту-другую, словно не желая отпускать. В то же время в зрачках этого здания скрываются размеренные, вязкие движения пациентов, бродящих под воздействием нейролептиков внутри узких комнат. Эти люди напоминают потерянных зверьков, заблудившихся в собственных ощущениях. У главного входа, на площадке, стоят скамейки, на которых изредка, в послеобеденный перерыв, можно увидеть сонных людей в домашних тапочках и халате (если это женщина) или в пёстрой пижаме (если это мужчина), погружённых в свою тягучую полудрёму. Пациентов всегда что-то объединяет. Например, если подняться на шестой этаж хирургического отделения, то можно заметить, что у большинства больных по бедро ампутирована конечность, забинтованы после операции лодыжки, обёрнута, как в кокон, компрессионным бинтом нога — и так далее, и тому подобное. Даже если встретить на улице такого больного, спокойно выкуривающего свою запрещённую лечащим врачом сигарету, то можно легко определить, что этот пациент именно из сосудистой хирургии — по его походке, по его движениям, по особому, узнаваемому отпечатку страдания.
А вот пациенты того странного, вышеописанного здания — совсем иные, по-своему особенные. Большинство из них не считают себя больными, но, может быть, даже наоборот: им кажется, что болен скорее мир вокруг, тогда как им открыто нечто особенное, недоступное прочим. В их голове разворачивается целый мир, неведомый другим людям, плотный и убедительный. У каждого он свой: у кого-то этот мир сводится к тёмной, тесной комнате без окон, давящей и безысходной; у кого-то это целый портал в другое измерение, через который с ними говорят инопланетные существа или сам Бог, и эти голоса звучат вполне реально. Они слышат настойчивых и непреклонных существ, говорящие им, что делать, куда идти и кто они такие. К ним приходят люди, которых почему-то видят только они, но эти встречи для них не менее реальны, чем любые другие. Когда эти видения становятся настолько плотными, выпуклыми, осязаемыми, почти материальными, чрезвычайно трудно поверить, что это всего лишь так называемые галлюцинации. Этим, как им кажется, глупым врачам невдомёк, что существует нечто иное, не поддающееся их пониманию и наблюдению. Может быть, именно поэтому врачи и ставят такие сложные, пугающие диагнозы. Даже сами слова в этих диагнозах звучат странно и чуждо: кататония, шизофрения, неврастения, биполярное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство — и так далее, и тому подобное. Эти болезни называют душевными. И даже те, кто не верит в существование некой невидимой субстанции под названием «душа», всё равно не находят для них другого, более точного обозначения.
Не задавались ли вы вопросом: душа человека так же устроена, как тело? Или же, наоборот, тело лишь принимает форму души, становится её отражением? Но ведь в любом случае это как-то связано, неразрывно переплетено. А не замечали ли вы, что, когда человек меняется внутренне, это неизбежно отражается и на его внешности, на его лице, на его взгляде? К примеру, вы долго не встречались с каким-то своим знакомым и вдруг, неожиданно столкнувшись с ним, едва не прошли мимо, потому что он стал совсем другим, почти неузнаваемым. Кто-то со временем преображается и хорошеет, словно внутренний свет начинает проступать наружу; кто-то, наоборот, постепенно превращается из писаного красавца в этакого сгорбленного, потускневшего уродца, будто жизнь выжгла в нём что-то важное. А бывает и так, что когда два человека проводят слишком много времени рядом друг с другом, они как будто начинают приобретать внешнее сходство, едва уловимое, но всё же заметное. Возможно, это происходит потому, что их души становятся похожими, начинают звучать в унисон? Вне всякого сомнения, гниение души, как и её преображение, отражается на нашем теле, на нашем лице, в наших чертах. Наверное, наша душа тоже имеет свою анатомию, своё сложное, ещё не изученное строение, для понимания которого пока не придумали методов исследования. Поломавшись или выйдя из строя, эти условные органы души не могут быть полностью вылечены никакими медикаментами или приёмами, какими бы современными они ни были. Ведь для лечения духовного физические средства оказываются малоэффективны, почти бессильны. И всё лечение сводится к заглушению симптомов, создающему лишь иллюзию душевного спокойствия, зыбкую и непрочную. То есть делает человека более или менее похожим на нормальных людей, на стандартных, на людей с шаблонным пониманием приемлемого поведения, подогнанных под общий ритм. Так, чтобы не слишком коробить тех, кто убеждён, что находится вполне в своём уме, раз у него присутствует адекватная самокритика и более или менее ясное сознание, и кто не желает заглядывать глубже, туда, где всё уже не так однозначно.
Но подвох заключается в том, что душа — это как рояль, внутри которого спрятаны струны разной толщины и напряжения. И если хотя бы одна струна перетянута слишком сильно или, наоборот, чрезмерно ослаблена, то уже нельзя назвать весь инструмент по-настоящему настроенным. Однако можно играть в той тональности, где не будет задействована именно эта «проблемная» клавиша. Ведь, по сути, можно исполнить практически любую мелодию, используя разные звукоряды и обходные гармонии. И тогда будет создаваться полная иллюзия, что с инструментом всё в порядке. Так почти всё население планеты живёт с расстроенными струнами души, которые они просто стараются не затрагивать в повседневной жизни, интуитивно обходя их стороной. И это умение тонко маскироваться, подстраиваться и избегать болезненных точек даёт им негласное право считаться душевно здоровыми людьми.
Но иногда случается так, что в определённых ситуациях всё же задеваются эти перетянутые или, наоборот, ослабленные струны, и тогда звук становится резким, режущим слух, почти невыносимым. Вот тогда человека в лучшем случае обрекают на ярлык идиота, а в худшем отправляют в подобные заведение, которое в народе называют просто и без прикрас — дурдом. Куда и попала наша героиня Астрид. Кстати, стоит отметить, что доцент кафедры психиатрии, учебная база которого располагается именно на территории областной больницы, терпеть не может, когда подобным образом называют психиатрические клиники, считая это грубым и уничижительным упрощением. Однако первое, что сказала Астрид, когда открыла глаза и увидела перед собой белую кучку врачей, столпившихся в тесной палате во время утреннего обхода, было:
— Вы что, меня в дурку упрятали?
— Почти, но не совсем, — ответил внушительных размеров дежурный врач-психиатр, спокойно и равнодушно, будто это был привычный вопрос.
Астрид затуманенным, ещё не до конца собравшимся воедино взглядом окинула этих «психов в белых халатах» и, почувствовав, как в горле резко сдавило от сухости, сделала попытку встать. Но тут же ощутила, что в запястья впились грубые ремни, причиняя острую, жгучую боль, так что она невольно скорчилась и резко вдохнула сквозь зубы. Как и в реанимации, её снова привязали к кровати, фиксируя тело так, словно оно могло стать опасным. И когда она уже окончательно пришла в себя, то обнаружила, что лежит в нелепой, слишком большой пижаме, по палате туда-сюда бродят полусонные пациенты, а точнее — пациентки. Женщины разных возрастов и национальностей, которых объединяло одно — совершенно отсутствующий, словно выжженный изнутри взгляд, затуманенный действием антипсихотиков.
В палате было пять коек. Астрид лежала у окна без занавесок, но зато с решётками, холодными и безмолвными, как часть самого здания. Напротив лежала тучная женщина, которая стянула с себя пижаму и без всякого стыда открыла всю свою телесную уязвимость на всеобщее обозрение, утратив любые границы. Женщина неистово кричала, звала маму и ревела, захлёбываясь собственным голосом. Хотя на вид ей было около шестидесяти лет, она причитала, выла и капризничала, как маленькая девочка, застрявшая в чужом взрослом теле. У другого окна стояла пациентка лет восьмидесяти. Она то склонялась над кроватью, то тянулась к окну, будто пыталась поймать что-то невидимое за стеклом. Пальцы её без устали трудились над невидимой пряжей, которую она скручивала, вытягивала, выравнивала, с упорством, не поддающимся объяснению. А затем наматывала всё это на такой же невидимый клубок, словно создавая собственную реальность из пустоты. Губы её шелестели, как сухие осенние листья, бормоча под нос что-то невнятное, рассыпающееся в воздухе.
Вдоль стены, измазанной жирными пятнами и чем-то коричневым, стояли ещё две кровати. Одна из них была пустая, но смятая, что явно свидетельствовало о недавнем присутствии ещё одной постоялицы. Рядом расположилась другая койка, на которой лежала женщина примерно сорока лет. Она была полностью седая, сгорбленная, костлявая, с впалыми щеками, будто время прошло по ней острыми зубьями. Тёмно-синие круги под глазами придавали её лицу необъяснимую, почти звериную свирепость. А самое главное — сам её взгляд, напоминающий взгляд запуганного, загнанного хищного зверя, блуждал по палате, цепляя каждого обитателя, и то и дело задерживался на беспомощной новенькой. Астрид отметила, что никто, кроме неё, не был связан. Они могли спокойно передвигаться по палате, выходить в коридор, вязать свою невидимую пряжу у окна, словно это было частью их странного, но уже привычного мира.