Famme Fatale

– Ребят, – она картавила на французский манер, и её «ребята» отличались какой-то особой трепетностью по сравнению с другими словами. – пора расходиться.

Её называли матерью. Слово «мама» — переполненное любовью и добротой — ей не подходило. Адель не дарила им тепла; да и сама, услышав от ребят обращение «мать», как-то странно отворачивалась, ощущая подступающий к горлу ком.

– Уже? – он приподнялся на локтях и посмотрел в экран телефона. Девушка слева, пьяно следуя глазами за его движением, выкинула бутылку из-под пива в мусорку.

Адель знала их расписание и планы. К десяти — учёба, в пять Клоэ идёт к парикмахеру. Информация о них — в общем-то бессмысленная — хранилась в той части мозга, что, должно быть, отвечает за первобытные инстинкты. Эта забота — холодная и прагматичная — невидимой вуалью одиночества заслоняла её, создавая между ней и «ребятами» неощутимую пропасть. Мост к ним строился из битого стекла — Адель ощущала это именно так. Из битого стекла её нежности и ненависти к слову «мать».

Эмиль, продавливая коленями матрас, обнял её, уткнувшись головой в живот. Она — даже не успев сообразить — запустила пальцы ему в волосы.

– Перепил?

– Голова болит.

– Я уже вызвала вам с Клоэ такси.

Прищурив один глаз и шатаясь, Адель отправляла номер машины.

– У тебя нет таблетки?

Она никогда не носила в сумке то, что могло понадобиться «ребятам». Таблетки, сигареты, ручки, зарядки не входили в её заботу. В её сумке были только документы и деньги — она всегда была готова уехать в любой неудобный момент. Потом, когда этих моментов стало слишком много, она перестала воображать, будто поездка в никуда её спасёт. В бездонной сумке остались только чеки из аптеки и неиспользованные купоны на еду.

Она прижала голову Эмиля крепче.

– С алкоголем ничего не мешай. Потом живот болеть будет.

Он что-то пробурчал и опустился к Клоэ. Смех не отделял его ни от неё, ни от других — просто в этом маленьком мире не нашлось бы места для отделения. Ей, в общем-то, и не было это интересно.

Адель выдохнула. Её подташнивало и клонило в сон. Но почти самоотверженная любовь к «ребятам» и к собственному одиночеству держала её здесь до конца.

Они не знали, что то невесомое отчаяние на её плечах заразительно. И вряд ли могли понять, почему в ней умещается слишком много противоречий. Оставаясь каменной — почти несокрушимой глыбой — она могла громче всех смеяться и сильнее всех прижиматься к чужим рукам. Она могла бы прожить всю жизнь в одиночестве, но никогда не возвращалась домой без кого-нибудь.

Поэтому, когда Клоэ и Эмиль уезжали, она, закинув ноги на Мишеля, курила. Туман, привычный и каждый раз удивительный, сгущался над ней, алкогольной лужей разливаясь где-то у сердца — если оно, конечно, у неё было.

Их всех интересовало, – она выпустила дым под потолок, – что между ними. Что между ней и теми, кого она, на французский манер искажая буквы, называла «ребятами».

Ответа от неё было сложно дождаться.

Она хотела быть им мамой: бережной, внимательной, остерегающей от пережитых ею самой ошибок. Но оставалась чем-то другим: концепцией. Она была ближе, тяжелее, и одновременно слишком чужой, чтобы это слово звучало правильно.