Эх, Анна, Аннушка

В промозглом московском октябре, когда воздух пахнет мокрым асфальтом и скорым снегом, на Патриарших прудах появилась странная женщина. Она была одета не по моде — в тяжёлое тёмное платье, слишком тёплое для осени, с воротником, застёгнутым под самое горло. В руках она сжимала потёртую сумочку, а в глазах её застыло то выражение, которое бывает у людей, уже шагнувших за грань отчаяния.
Её звали Анна Аркадьевна. Но здесь, в суете большого города, где никто не знал ни о Вронском, ни о Каренине, она была просто «дама в чёрном». Она шла, не разбирая дороги, словно искала что-то, что потеряла давным-давно. Может быть, саму себя.
Она остановилась у скамейки, где сидел литератор Берлиоз и поэт Бездомный. Их спор о существовании Иисуса Христа казался ей пустым и бессмысленным. Какая разница, был ли Христос, если сама любовь оказалась ложью? Если вся жизнь — лишь череда ошибок, ведущих к неминуемой катастрофе?
— Простите, — тихо произнесла она, и голос её дрогнул. — Вы не подскажете... как найти покой?
Бездомный уставился на неё с пьяным любопытством, а Берлиоз лишь раздражённо махнул рукой, призывая не мешать высокоинтеллектуальной беседе.
Анна отошла в сторону, к трамвайным путям. Она смотрела на блестящие рельсы, уходящие в туман. Ей казалось, что если она пойдёт по ним, то обязательно придёт туда, где её ждут. Где Серёжа улыбнётся ей, а Алексей не будет смотреть с холодным укором.
В этот момент из-за поворота дома вынырнула невысокая женщина в платке. В одной руке у неё была хозяйственная сумка, из которой торчали горлышки бутылок с кефиром, а в другой — бидон.
— Аннушка! — окликнул её кто-то из окна. — Ты куда это с маслом-то?
Анна Аркадьевна вздрогнула. Имя резануло слух. Аннушка. Так просто, так по-мещански. Так... знакомо.
Женщина с бидоном остановилась прямо на рельсах, поправляя платок.
— Да вот, соседка просила занести... — пробормотала она себе под нос и вдруг подняла глаза на Каренину.
Их взгляды встретились. В глазах Аннушки не было ни удивления, ни страха. Только вековая усталость и знание чего-то такого, что недоступно простым смертным.
— Эх, Анна... — вздохнула Аннушка, и в этом вздохе было всё: и жалость, и осуждение, и странное сестринское сочувствие. — И ты здесь? Что ж ты всё бегаешь-то? От мужа бегала, от сына бегала, от любви своей проклятой бежала... Теперь и от смерти бежишь?
Каренина побледнела.
— Ты... ты знаешь меня?
Аннушка усмехнулась кривой улыбкой.
— А как не знать? Все вы, Анны, на одно лицо. Все судьбу свою ищете там, где её нет. Все масло разлить норовите...
Она поставила бидон на землю. Тяжёлый запах постного масла поплыл в сыром воздухе.
— Какое масло? — прошептала Каренина.
— А вот это! — Аннушка кивнула на бидон. — Масло — оно ведь как жизнь. Чистое, прозрачное... пока не разольёшь. А как прольёшь — всё. Скользко становится. Не удержаться.
Анна посмотрела на свои руки. Ей казалось, что они испачканы не только пылью дорог, но и чем-то липким, жирным — следами её собственной разрушенной жизни.
Вдалеке послышался гул. Это приближался трамвай «А», единственный и неповторимый маршрут вечности.
— Ты зачем пришла? — строго спросила Аннушка.
— Я... я не знаю. Я умерла? Это ад? Или рай?
Аннушка рассмеялась дребезжащим смехом.
— Это Москва! Здесь нет ни ада, ни рая. Здесь есть только рельсы и масло. И те, кто на них поскальзывается.
Трамвай вынырнул из-за поворота слишком быстро. Его фары выхватили из темноты две женские фигуры на путях. Берлиоз и Бездомный вскочили со скамейки.
Каренина сделала шаг вперёд. Она больше не боялась. Ей вдруг стало легко. Вся боль последних месяцев схлынула, оставив лишь звенящую пустоту и желание закончить этот бесконечный бег.
— Стой! — крикнула Аннушка и схватила её за рукав с неожиданной силой. — Не ты! Не сейчас!
Но было поздно. Или уже всё равно.
Масло из опрокинутого бидона (или это был тот самый роковой миг?) растеклось по мокрым рельсам блестящей плёнкой. Трамвай занесло на повороте. Колёса заскрежетали по металлу, пытаясь уцепиться за реальность, но тщетно.
Мир для Анны Аркадьевны снова перевернулся. Но теперь это было не падение под колёса поезда в Обираловке. Это был оглушительный скрежет трамвая «А», удар и темнота.
Она открыла глаза. Вокруг была всё та же Москва, но какая-то другая — более зыбкая, призрачная. Рядом стояла Аннушка и протягивала ей стакан с мутной жидкостью.
— Выпей, милая. Полегчает.
Анна взяла стакан дрожащими руками.
— Что это было?
— Судьба была, Анна Аркадьевна. Судьба... Ты думала, твоя история закончилась там, на станции? Нет. Она только началась по-настоящему. Ты разлила своё масло тогда, когда бросилась под поезд из-за любви земной. А я своё — когда купила его на базаре для соседки. А теперь мы обе здесь. Хранительницы склизких путей.
Анна посмотрела на рельсы уходящие вдаль.
— Значит... мы теперь будем... разливать масло?
Аннушка покачала головой:
— Нет. Мы будем его вытирать. Чтобы другие не поскользнулись так глупо и так страшно.
Где-то вдалеке снова загудел трамвай «А», но теперь его звук был не страшным, а привычным, почти домашним. Две женщины — одна в бархате ушедшей эпохи, другая в простом ситце советского времени — стояли на путях вечности плечом к плечу.
— Эх, Анна... — снова вздохнула Аннушка.— Эх, Аннушка... — эхом отозвалась Каренина.
И они пошли вдоль рельсов навстречу гулу приближающегося трамвая, готовые к своей новой, бесконечной службе.