Спаситель моего тела

Валентина Леонтьевна Сухаревская, хутор Верхний Кондрючий


«Сохраняюсь в доме Валентины. Через её ухаживание за мной.
Природа попросила, как таковую».
                Учитель Иванов («Паршек», 1983 г.)

   Как я встретилась с Учителем?
Да, я встретилась с Ним

  У меня уже 20 лет припадки были: и менингит, и тромбофлебит. Приехала на рынок. И только в ворота вошла и тут меня накрыло. Всё полетело: и вишня моя, и всё, что везла на рынок, — всё упало. И сама бьюсь. А родных-то у меня там полное Шарапкино. Все сбежались: «Сюда, сюда!» Это было в 50-м году. Одна женщина подходит и говорит:

— Никто её не вылечит, только тот, что в Сулине, в трусах ходит, Иванов. До Него обратитесь.

  Ну и что? Обратилась к Нему, а Его нету. Его забрали на исследование, и Он пробыл там 4 года: с 50-го по 1954 год. Я ничего не делала, никаких лекарств не принимала 4 года. И так связалась со снохой и с женой Учителя, что Он пришёл 7 января домой 1954 года, а 8 января я, не взирая, что у меня была температура 41, я поехала к Нему.

  Мыла полы я всегда обувшись: стать босой ногой невозможно, потому что тут у меня и зубы, и губы, и что угодно моментально хватало. И менингит, он даёт знать о себе: он бежит по позвонку и бьёт в голову. А эпилепсия — нет! Это такая сволочь: вот сидишь, и в этот миг ни температуры, и никаких знаков нету.

  Я, Иван Гордеевич с Ольгой Парамоновой, Александр Васильевич и Марк Иванович поехали туда.

  Учитель мне и говорит:

— Ну, а ты чего приехала?

    Он вернулся бритым: и борода, и всё на свете.

    Попросил нас:

— Называйте меня Учителем.

    А я сразу говорю:

— Ой, Учитель! Да у меня вот такая беда.

— А дети у тебя есть?

— Учитель, чужие. У меня своих нету. А я набрала себе чужих.

— Ну и как?

— Да как будто бы хорошо.

У меня вообще много-много детей целое лето было…

— А свекровь есть?

— Была.

— А мать родная?

— Тоже была.

— А как же ты к ним относилась?

Я говорю:

— Учитель! Я их так ровненько дарила, так я им ровно давала и сапоги одинаковые, и черевички одинаковые, и на платье, и на платки. Но моей матери, Учитель, правду скажу, всегда побольше.

— Я тебе дам, только будешь всё выполнять?

  Принял меня. А снег, мороз. Разул меня — я ничего не боялась. И повёл меня по снегу.

  Нагинаться я всегда нагиналась, только сидя и вприсядку. Руки мои уже ничего не держали от лекарства. Я его столько перепила — боже мой! Как та фабрика успевала их изготовлять?

  Он меня проводил. Пришли в хату. А Он сразу:

— Ну как?

— Ничего.

— А ну, нагнись.

Я стала нагинаться — у меня ничего не болит. Я и так, я и сяк.

— А ноги как твои?

Я Ему:

— Да ничего. Ой, Учитель! Наверное, я придуривалась.

  Марк Иванович говорит: «До тех пор красная сделалась…»

  Было мне стыдно так, что ничего не болит. А всё ж таки 20 лет — не один год.

  Он мне и даёт ещё один раз. Пошли, походили, в хату вошли… Утром и вечером мыть ноги холодной водой, тогда не купались. В субботу не кушать, подать бедному милостыню.

— Как?

— Сама будешь знать как. Но ещё тебе такое. Придёшь на хутор, домой не иди. В каждый двор пойди, попроси прощения, поклонись. Когда закончишь, тогда придёшь домой.

— Учитель! Да я никому ничего не виноватая. Я прожила с людьми по-человечески.

— А я тебе сказал! — обернулся и ушёл.

  А Ганя, вот здесь живёт, Агафья Ивановна, говорит:

— Учитель говорит один раз. Ты должна это сделать.

  А я иду и думаю. И что мне по хутору пройти, поклониться каждому. Хуторяне-то меня знают.

  Я приехала и затеяла по краю и до краю. Тогда была одна улица, вот эта наша.

  А мой муж шёл с работы, а ему говорят:

— Ну, Леонтьевна уже готовенькая: ходит в каждый дом, кланяется, просит прощения.

  Прихожу я домой, он уже был дома:

— Ты что, с ума сошла?!

  А я: так и так — Учитель сказал…
 
  Припадка не было ни одного, но на второй день я слышу — гавкают собаки. А в то время у нас чужие люди не ходили, редко кто пройдёт. Ни проезжей дороги у нас не было, ничего. Осенью мы заготовляли всё: и муку, и сахар, и крупу там, кому надо, дак тот пешком идёт.
И думаю: кто ж такой по улице ходит?

  Я вышла, смотрю, когда в плаще с дубинкою в руках мужчина такой здоровый. (Сказал мне Учитель, чтобы я нашла такого человека и дала, не пожалела.)

  Выхожу:

— Что вы хотите?

— Да я вот, мне на проезд надо, а ни копеечки нет, — отвечает мне.

  Я побежала, схватила (хватать было чего), вынесла, ему отдала и пошла во двор. А потом думаю: а куда же он пошёл?

  Кинулась назад — и близко нету его. Влезло мне в голову, что это Учитель. Так Учитель признался уже перед уходом, что это действительно был Он.

  Я выполняю Его совет, и мой муж туда подключился. Потом приревновал. Я сделала большое-большое самоволие, где он мне сказал:

— На место положи.

  Я ему сказала:

— Ты хорошо знаешь, что моё добыто, и тебе добуду его в два раза больше.

  Он не согласился — и развод. И развелись. Из-за того, что я не послушала мужа.

  И уехала я в Москву, хоть Учитель меня отправил. И была я там два года. И приехала сюда — и тут как пошли суды. Да 15 лет делили имущество — какое? Никакое.

  Тут он и помирает. Как он помирает, начинают судить. В хуторе меня не принимают, судят меня кругом и всюду. Тут общественный суд в хуторе: её не принимать или принимать? И кричат, что выслать её отсюда, поскольку она с голыми спуталася.

  И родичи сюда подключились. А тут был Демченко. На суд пришла: людей ой-ой-ой!
Он и говорит:

— А за что ж её судить? Можно ж подсказать человеку или научить.

  За этим Демченко ещё здесь выступил Сашка Брижанюк. А то весь хутор против, а потом:

— Ну, нехай она извинится и поклонится всем.

  Я там, на этом суду, кланялась всем. Это было после 64-го года, примерно 67 год. Ну, вот, я всем поклонилась и сказала:

— И всё равно припадков нет! И буду заниматься тем, что мне дал совет Учитель.

  После того суда больше не тревожили меня.

  Присылает Учитель письмо: «Валентина, мы едем с Яшкой получать машину в Горький. А тебя прошу, должна ты приобрести масло СУ-2 для «Победы» хотя бы килограмм 20–30». Я и постаралась: поехала я в Подольск, под Москвой Я тогда два года жила в Москве, в домработницах у министра по приборостроению Баркалова Алексея Петровича, у него была болезнь Паркинсона, и я за ним ухаживала. И надо было ещё обеспечить Таю, приёмную дочь, — она доучивалась два года в институте.
 
   Купила в лавке нефтепродуктов 60 кг масла. А шофёр меня не берёт, чтобы отвезти это масло: горючее, воспламеняющееся. Уговорила — за семь рублей отвез меня в Елино. Этого масла тогда не было нигде — было это в 1957 году. Приезжаю я на дачу в Елино, встречают меня этот Алексей Петрович со своею мамой и на меня ополчились: и очень много потратила времени на покупки Учителя. А я им задаю вопрос:

— А кому же я всё это брала — себе? Родственникам? Я же это Учителю по телеграмме всё купила, они же получают машину в Горьком и заедут за этим маслом.

  В это время как раз приехала моя приёмная дочь и москвичка была, женщина — Мария Матвеевна Аралушкина. Приехал Учитель на третий день за маслом с Яшкой на машине, и они Ему всё рассказали, что тут было. По приезде в Сулин Учитель даёт мне телеграмму, чтобы я ехала из Москвы. Я приехала сперва в Сулин, а потом меня Учитель послал, чтобы я попросила прощения у своего мужа и перешла к нему жить — если он меня простит, что и получилось.

  Чего только ни приходилось вытерпеть Учителю. Журнал «Крокодил» выпустил такую статью: Учитель купается, лежит в ванной, а Мария Матвеевна по пять рублей за пол-литра эту воду продаёт, и люди идут — эту воду покупают. Такая статья бульварная, еще нарисовали всё это. А Учитель после этой статьи собрал народ человек примерно сорок, и пошли мы в ту редакцию, где этот журнал печатается. И просит Учитель редактора «Крокодила» Рябова, чтобы он дал опровержение на эту статью, ибо в ней неправда прозвучала на всю страну, на всю землю.

— Вы должны сначала проверить всё, прежде чем написать статью, чтобы не было неправды. И вы должны написать правду. Дайте опровержение.

  А Рябов говорит:

— Я этого сделать не могу. Наш журнал центральный, его вся земля читает — не могу я этого написать, о чём вы просите! А как же вы этой штукой…

  Учитель ему говорит:

— Я пришёл к тебе не за чем, а реабилитироваться!

  Рябов отвечает:

— Это невозможно.

  Тогда Учитель обращается к Римме Григорьевне Подоксик и говорит:

— Так! Я сделаю всё возможное. Рима, расскажи им!

  Рима встала перед Учителем на колени и говорит:

— Я Ему буду молиться больше, чем Богу! Я 16 лет болела бруцеллёзом. У меня всё болело: и руки, и ноги, и вся кровь была негодная. Сколько я в больницах пролежала — у меня на это всё документы есть: посмотрите мою историю болезни. А на сегодняшний день я здоровая, я работаю! Если есть что-нибудь, то я Ему поклоняюсь превыше Бога. Вот этот неодушевлённый стол помог бы — и ему бы поклонилась, а тебе (Рябову) ещё больше кланялась, если б ты помог.

  Но Рябов остался при своём, и тогда Учитель говорит ему:

— Твоя неправда в могилу тебя отведёт.

  Так и получилось: недели через две мы были по какому-то делу в редакции, и нам сказали, что Рябов умер…

  Учителя вызвали в Москву выступить в редакции газеты «Правда». А Учитель говорит:

— Валентина, посылаю тебя.

  Я и поехала. Приезжаю в Москву, мне женщины говорят: «Да ты напиши на бумаге своё выступление, как все это делают». А я написать-то напишу, а прочитает-то кто за меня? И пошла без всяких бумажек. Пригласили меня на сцену, иду и смело так говорю:

— Спасибо вам, москвичам, за приглашение на «Правду». Я неграмотная женщина, и я вам расскажу только истинную правду о том Человеке, которого ожидает весь мир.

  И тут подходит ко мне мужчина, берёт меня за руку и тащит вон. И высадил. И не дали мне сказать ни одного слова об Учителе. Приезжаю домой, на хутор, с невыполненным поручением. Такого со мной не было. Я никогда не плачу, а тут слёзы сами бегут из глаз. Учитель говорит мне:

— Да, Валентина, не плачь! Я об этом знал. Да никогда им это не пройдёт.

  Когда я была в Звездном городке и о том, что Учитель писал, а Он же — в естественном порядке.

  Вот Митчелл прислал Учителю благодарственное письмо с фотографией, где пишет, как на Луне Он его спас, когда гибель ему была там. Нашлись такие умники, которые похитили это фото — остались только следы в альбоме. Это спасибо, что Митчелл прислал другое фото, но уже без подписи. А почему Гагарин погиб? Потому что он не сказал истину. Эти примеры Учитель приводил властям, когда они сюда приезжали к Нему, — и они видели это письмо и фотографию. Учитель ему письмо написал, а Римма Григорьевна его отнесла, где было сказано Гагарину, чтобы он рассказал людям, кого он видел в небесных просторах. А он только в одном месте рассказал, в Куйбышеве, на фабрике у слепых. И тут же ему запретили.

  Ведь я это всё рассказала то, что есть, — не выдуманное. И никто не противоречит этому, никто меня не остановил (как на «Правде»). А космонавт Леонов сам приколол мне значок Гагарина. Оно же это никуда не исчезнет, на это придёт время. Космонавты говорили, что Гагарин видел всякое: и такое, и такое, а самое главное — Старик был такой-то и такой-то. Потом, когда они узнали Его, говорят: «Был Сам Учитель»

  А когда приезжал сюда на хутор Вадим Краснятов, москвич, то он здесь рассказал, как он в поезде разговорился с одной женщиной, попутчицей, и оказалось, что она была на похоронах Гагарина и слышала, как его мать плакала и всё время приговаривала:

— Юра, Юра! Что же ты сделал? Почему ты не рассказал ничего?

  Значит, от матери он не утаил, а от народа утаил, кого он там видел.

  Дом этот строили я, Марк Иванович, Петро; материалы обеспечивал зять Григорий Яковлевич. И ещё один мужчина помогал — Алексей из Ровеньков. Деньги на строительство дома дал Учитель — 5,5 тысяч рублей.
 
  Потом я их вернула. Архитектором сама была, без всяких чертежей, а шагами отмерила, где сколько надо. Приготовила 200 литров самогона, картошки посадила 2 гектара. Это же стройка, надо людей и накормить, и напоить. И всех расходов было немало. Подошло время, надо заливать стены дома, пригласили людей, но никто из приглашённых не пришёл, все оказались занятыми — ушли на именины.

  Тогда позвали, кого встретили, 8 человек, всё пьяницы. И залили дом за один день. Петро обеспечивал всю арматуру, то есть все железные детали, какие требовались. Люба тогда очень протестовала. Им тогда трудно приходилось жить. А Марк Иванович два года носил закваску на базар для продажи. Каждый раз по 4 сумки ежедневно. Поднимались в 4 часа, сборы короткие, и пешком до шоссе, а там на автобусе ехали. Всем строителям я давала по десятке каждый раз.

  Разорился у нас мотоцикл. Износились колёса. А время горячее, идёт стройка дома. Пошла в магазин, а там только что получили колёса. А денег-то не было. Я скорее побежала на свою работу в поликлинику и у врача сто рублей заняла. Купила колёса, бросила их в сарай. А Сашка у нас эти колёса забирает. Как же так? Стройка идёт, надо материалы подвозить, и урожай убирать — без мотоцикла не обойтись никак. Решили с Петро поехать к Учителю в Сулин. Приезжаем туда, а Учитель огород поливал в это время. Мы тоже стали с Ним вместе поливать и рассказываю про колёса Учителю, а Он молчит. Я опять объясняю, что колёса нужны, а Сашка хочет их забрать. А Учитель всё молчит. А мы поливаем огород. Когда закончили поливать, до поворота дошли. Он обернулся и говорит:

— А колёса отдайте Сашке!

  Хотя бы одно слово мы проронили. Расцеловали Учителя и Ульяну Фёдоровну, сели в мотоцикл и поехали. Получаю деньги, зарплату, отдаю долг врачу — сто рублей, отдаю колёса Сашке. Потом я купила два колеса позже, и мы стали с колёсами.

  Дом построили к 1971 году. На Новый год был общий обед в доме. И я прошу Учителя:

— Учитель, благослови этот дом.

  А Учитель молча развернулся и ушёл. Я же тогда не знала, что этот дом предназначен Учителем для всех людей.

  25 апреля 1975 года было празднование Идеи Учителя. Исполнилось 42 года Его пути, как Он проходил по земле. В этот день Он делал отметку — выход в свет. Учитель повёл людей в Ореховку на Чувилкин бугор. Народу собралось человек 50, набился полный автобус. Когда ехали, шофёр удивился:

— Автобус полный людей, а идёт легко.

  А Учитель говорит ему:

— А ты знаешь, Кого ты везёшь? Ты Духа Святого везёшь!

  Учитель принимал людей на бугре. И решил устроить обед для людей в Ореховке. У меня всё для этого уже было готово: 3 фляги компоту, 3 фляги квасу хорошего, борщ, картошка — всё, что надо. Учитель остался очень доволен. Купили два ящика водки. Накрыли три больших стола возле дома Его племянника Леонида. Народу пришло очень много: старики, старушки, с кем в детстве рос Учитель. Он тогда встретил свою любимую девушку, теперь уже старушку. Обед получился очень хороший, Учитель сам разливал водку, угощал людей — Он никому не мешал, всё естественно шло. А Катя Волощенко взяла одну бутылку со стола, припрятала — жадность её накрыла: оставили хозяину.

  Тогда приезжала внучка Достоевского, Екатерина Павловна. Она тоже на бугре была и на обеде. Но она не села за стол, не стала кушать эту пищу, а ела свою кашку. Люди остались очень довольны обедом. И уже в конце обеда кто-то пришёл и сказал Учителю, что сюда едут власти.
Учитель сразу к сыну Яшке обращается:

— Яша, заводи машину!

  И они быстро сели и поехали. На ходу Учитель сказал:

— Быстро всё соберите и быстро все уезжайте!

  Мы с Петро в один миг побросали все эти котлы и всю посуду, погрузились на мотоцикл, сели и укатили, как махновцы: только нас и видели. И так этот обед завершился.

  Это было нападение на Учителево Дело и Идею. В то время, когда Учитель родил ребёнка на Чувилкином бугре, съехались туда и областные, и районные начальники. И председатель сельсовета Акимов ударил Учителя в грудь. Учитель говорит:

— Ты Меня ударил кулаком в грудь. Я это перетерплю и перенесу. Но Я тебя как ударю — ты никогда не поднимешься!

  Учителя в это время забирают, везут в Лутугино.

  Он знал, что будет. Когда я собралась тоже туда ехать, и чемоданчик у меня в руках был, Он подошёл, чемоданчик у меня из рук взял и говорит:

— Валентина, тебе там нельзя!

  Он же знает мой характер, что я не сдержусь и за Учителя могу сделать всё на свете. Отдал чемоданчик Сашке Брижанёву, а я осталась. В то время, когда Учителя повезли в Лутугино на машине, роженицу отправляют в экспериментальное родильное отделение города Ворошиловограда, где она родит мальчика по всем данным. Когда позвонили, что она родила, Учителя выпускают из отделения милиции и штрафуют Его на тридцать рублей, и Учитель платит эти деньги.

  Приезжает Учитель домой на хутор. Позже приезжала из Ворошиловограда медсестра Римма Григорьевна и с ней была Курятникова Тамара Николаевна. Они докладывают Учителю: «РОДИЛСЯ МАЛЬЧИК».

  Эти женщины там отрекомендовали себя, что они москвички, — все трое из Москвы приехали. И врач им говорит:

— Скажите своему восьмимиллионному народу, что всё здесь свершилось.

  Посылает меня Учитель утром на другой день в Ворошиловоград, это бывший Луганск. Приехала я туда, иду в этот роддом. Роженица находится на втором этаже, подходит она к окну, я её поздравляю с сыном, а она кричит мне:

— Да нет, Валентина Леонтьевна, девочка у меня! — и показывает её в окно.

  Приехали мы домой, и вошла мне в голову мысль пойти в посадку, где у нас рожают детей и там оставляют у дороги, чтобы ребёнка кто-то побыстрее подобрал и отнёс в больницу, где их оформляют документально. Вот явилось желание такое, и я целую ночь напролёт стою на автобусной остановке и думаю: «Господи! А кто-то у дороги родит, а я схвачу этого ребёнка и понесу Учителю. Ведь у Раисы-то девочка, а надо мальчика». Вдруг слышу голос Учителя, окликает меня в ночи:

— Валентина!

  Думаю: откуда тут быть Учителю в это время? Машина проехала, и я вижу — Учитель со своим сыном Яковом подъезжает на машине. Я сажусь в машину, Учитель спрашивает у меня:

— Чего ты тут, Валентина?

  Я сразу Ему докладываю:

— У нас часто рожают у дороги, чтобы побыстрее подобрали этого ребёнка и в резиденцию. Учитель, всё ж таки девочка! Я целую ночь ожидала, что кто-то родит, а я схвачу этого ребёнка да Тебе и притащу.

  А Учитель говорит:

— Да, Валентина! Да, это всё не то! Мальчик, которого подменили, он не имеет ни матери, ни отца; ничего он на сегодняшний день не имеет. Он где-то воспитывается, никуда он не делся, когда-то явится.

  Пошли мы с Учителем гулять вечером к кладбищам. Тогда там сада не было, а было поле, засаженное кукурузой. Такая красивая была кукуруза! Как рука толстая, и листьев много. А наутро я пошла в это поле, чтобы нарвать корове этой кукурузы. Пошла, а там одни столбы стоят чёрные: вся кукуруза пропала от химии. Я кинулась к Учителю, говорю:

— Учитель, да неужели на всём земном шаре нету того, кто бы остановил эту стихию? Мы с тобою гуляли вчера, видели: такая была кукуруза! А теперь одни столбы стоят.

  А Учитель говорит:

— Всё будет. Родится такой Человек, что остановит эту стихию. Но Он ещё не родился.

У Учителя сказаны такие слова:

Пронесётся ветер ураганом,
Разметает всё перед собой,
И расчистит путь для новой жизни,
Дружной, справедливой и простой.
Не посмотрит, кто одет роскошно,
Не опустит рук в карман большой,
Разбросает в стороны богатство,
Сила в Том, Кто голый и босой!

  А тот председатель, что ударил Учителя кулаком в грудь, умер через полторы недели. Совершенно здоровый мужик был. Так вот именно: сила в Том, кто голый и босой.

  Я говорю Учителю:

— На Чувилкином бугре роды не получились. Что делать?

  А Он мне сказал:

— Валентина, да ничего не надо делать. Да родился там Я!

  И когда сюда приезжали власти и хотели отправить Учителя в «дом распределения», то Учитель тогда так разошёлся, разволновался, а потом сказал им:

— А Моё дитя вы всё равно отдадите!

  Были мы в Москве, в Тушине, на улице 26 Бакинских комиссаров, где собрались люди и учёные туда приехали. Говорили, говорили — и ни до чего не договорились. Они же задают такие научные вопросы. Пётр как раз был. И вот Учитель говорит учёным:

— Да не та сила, что работник у богатыря богатого всё поломал, а та сила, которая находится в духе человеческом.
А они же ничего не понимают. И также повторно встреча была у профессора Дружинина с учёными. Учитель принял, я всех перетоптала, все повысказывалась, а потом говорят:

— Теперь, Порфирий Корнеевич, слово за Вами!

  А Учитель им в ответ:

— За нами-то, за нами, но сегодня умер маршал Василевский. Тело его солдаты замуровали в Кремлёвской стене. Так что ж вы думаете — на этом конец? Нет, придёт время, когда каждый встанет и отчитается за всё своё сделанное.
Но никто ж ничего не понял из них.

  Было это в 1963 году. К Учителю в Сулин приехали люди из Кировограда и пригласили Его к себе для того, чтобы Он там принимал людей; ему говорят:

— Мы с председателем сельсовета договорились — и помещение будет для этого приёма предоставлено.

   Собирается Учитель ехать, а Ульяна Фёдоровна, жена Его, даёт Ему денег 1600 рублей — купить на них корову. В это время в Кировограде играли чью-то свадьбу, куда пригласили и Учителя. Он дал молодым 50 рублей. И после свадьбы председатель сельсовета всё переменил: сначала разрешил, а потом запретил. И тут же приходит приказ Учителя забрать за то, что очень большая очередь к Нему на приём — людей было много.

  А в то время Учитель брал вознаграждение за труд для содержания своей семьи. Тут и налетели на Него и обнаружили 1600 рублей на покупку коровы. Наверно, так тому и быть. Забрали Учителя и посадили. Председатель отказался от своих слов и решения — и все отказались. Одна женщина призналась для поддержки Учителя. Он её мужа поставил на ноги, но кто мог её послушать?
 
  Отвезли Учителя в Кировоград, а оттуда в Одессу. Поехала туда и Мария Матвеевна Арапушкина. А у нас, как у латышей: только одна душа, денег только на дорогу да Учителю на передачу. Приезжаем мы в Кировоград, а нам говорят, что Он находится в Одессе. Что делать? Пошли мы к прокурору, он нам даёт записку о том, что Иванов П. К. находится в Одессе, в психиатрической больнице. И поехали мы в Одессу; приехали, разыскали эту больницу, нам говорят: «Да, есть такой». Просим дать свидание, а нам в ответ: «Без допуска нельзя!» Мы купили один килограмм абрикосов, денег на дорогу оставили, чтобы назад доехать. Просим, умоляем санитарку:

— Возьмите, хоть абрикосы дайте старику.

Она говорит:

— Хоть Он у нас и недавно, но хороший старик. А взять не могу — меня выгонят с работы.

  Так и не получилось. Пошли мы к прокурору, попали к нему в конце рабочего дня. Впереди нас шла к прокурору женщина, красиво одетая, туфли на высоких каблуках. А у меня было тогда одно-единственное платье, сама была очень худая, руки от земляной работы в огороде все чёрные, пальцы потрескались, из них кровь бежит. И я говорю Марии Матвеевне:

— Эта женщина культурная пошла, а с нами прокурор и разговаривать не станет.

  Она мне в ответ:

— Проси Учителя!

— Да как же я буду просить Его, когда Он сейчас такой разорённый!

  А в кабинете у прокурора крик, шум. И вот наша очередь заходить в кабинет. Зашли:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте. Вы откуда?

— Из Ворошиловоградской области, хутор Боги. Моей сестры муж находится у вас в психиатрической больнице, Иванов Порфирий Корнеевич.

  Прокурор говорит:

— Я знаю. Что вы хотели?

  А я платочек свой развязываю, а из пальцев кровь побежала. Он протянул руку, взял вежливо мой платочек, развязал его. Я никогда не плачу, а тут у меня слёзы капают. Я ему говорю:

— Я ничего не хотела от вас, только разрешите нам свидание с Ивановым и передачу хоть маленькую Ему передать.

  Он говорит:

— Не имею права — власти, у нас такой порядок: в чужие дела не вмешиваться. Идите к прокурору в Кировоград.

  А я ему говорю:

— Пешком меня ноги не донесут, и вот эту старушку. У нас нет ни копейки даже денег. Я вас умоляюще прошу: раз нельзя свидание, то хоть этот вот килограмм абрикос передать — на больше денег нет.

  А он своё:

— Не имею права. Я и понимаю, но не могу.
Все наши просьбы были бесполезны. И даже позвонить в Кировоград отказался. И так мы ни с чем ушли. Делать нечего. Купили мы обратные билеты, купили два пирожка по 5 копеек, на вокзале переночевали и поехали. Что делать — не знаю! Приезжаем домой и говорим сыну Учителя, Яшке:

— Вот такие дела.

  Он собирается ехать в Ростов к следователю, нанимает адвоката. Учителю назначают в Одессе экспертизу: действительно ли Он невменяем. Если Он вменяем, то будут судить за шарлатанство и за эти 1600 рублей. Через некоторое время назначают суд в Бобренцах. Я говорю:

— Мария Матвеевна, голубка, поехали!

  Приезжаем, Учителя ведут побритого, в огромных тяжёлых ботинках, в штанах и в голубой рубашке. Я вижу, как сейчас, как Он шёл по коридору в этих ботинках. Адвокат дал Ему совет на суде молчать — в этом только спасение. Никто не спасает, никто не помогает, только надо молчать. Что бы у Него на суде ни спросили — Он сидит, голову опустил, как будто не слышит ничего. Так они Его помыкали: на четыре года в психбольницу запрятали. Но этому сроку надлежало быть по Истории.

  В Казани Учителю было немало по условиям: выпускали, разрешали Ему купаться, бегать. А такого хамства, как в Новоровенецкой психбольнице, куда Его спустили после Казани, не было нигде. Ему там туго было, и мы с Сашкой Брынхановыми поехали туда. Учитель услышал мой голос (я просилась у ворот, чтобы меня пропустили) во дворе и кричит:

— Валентина! Спаси — погибаю!

  А у Леонтьевны, как у латышей: тело и душа — нет ни одной нигде копейки. Но если я не помогу — Учитель погибает. И обратилась я к знакомым девчатам на маслозавод, чтобы они ссудили мне тонну масла без денег для продажи. Доверие такое мне было, сразу дали, не отказали. Погрузили это масло в три мотоцикла, поехали в Коммунарск. Дождь идёт! А масла там полный базар, а купца нет.

  Поехали на шахту № 10. Надо освободить посуду, времени ездить туда-сюда нет, шла уборочная. Такие условия. А там женщина — депутат, член партии. Думаю: «Пойду к ней, а если я её мину;ю, то я тут же сгорю». Подхожу к ней, прошу, а она предлагает и посуду — ванну, корыто. И сама она всё вылила, а я целый день на горбу таскала это масло по Коммунарску. Вечером дала ей гостинец, а её мужу пол-литра. Распродала всё масло — собрались у меня деньги, немало. Расплатилась я с девчатами за масло и ещё осталось.

  Иду я к заведующей больницей, оставляю ей деньги, а она меня — хвать! Я на колени, прошу извинения. Она берётся за телефон. Я бью по телефону; как завозились, я оттуда еле вырвалась, отошла. А тут кто-то из санитарок идёт из Гукова на шахту — я к ней, прошу адрес этой заведующей. И рано утром еду домой к ней в Гуково. Прихожу, она дома. Поздоровались, стали говорить, прошу прощения у неё. Я, мол, поступила гадко, я колхозная непрактичная женщина: ни ума, ни обхождения у меня нет. И договорились с нею до того, что оставляю на столе у неё конверт с деньгами и уезжаю. А душа разрывается: двое детей дома. Приехала — дома всё в порядке. Тут же пошла на базар, купила, что надо: бутылку ситро и ещё что-то детям.

  Приезжаю в больницу, когда-то Учителя ко мне выпускают, купаться разрешают в пруду — тут порядок. И Учитель просит:

— Купить надо сюда какой-нибудь приёмник.

  Еду я, а Дмитрий Николаевич говорит:

— Да есть у нашей Галины «Спидола», она её продаст.

  Я тут же её покупаю и везу в больницу. А денег-то у меня нет. А Учитель ещё просит:

— Валентина, купи какой-нибудь телевизор, если будет возможность.

  Я прошу ребят поискать телевизор; тогда они были дорогие. Дмитрий Николаевич советует купить телевизор марки «Восход». Купили, привезли в больницу. Учитель такой довольный остался. И от этой покупки осталось у нас пять рублей. Учитель говорит:

— Посмотрите на «Красный партизан», покушайте мороженое.

  Никогда не забуду, как мы на эти 5 рублей ели мороженое!

  Была у Учителя Катя Волощенко секретарём, очень красивая женщина. Он очень хорошие слова о ней говорил.
Однажды Учитель позвал её на Чувилкин бугор, а она отказалась, сказала, что ей надо на работу идти. Учитель очень её уговаривал, но Катя не соглашалась. Когда уже ехали автобусом на Чувилкин бугор, Он остановил автобус возле её дома и опять её звал, но она опять отказалась:

— Нет, не могу!

  Через некоторое время Катя заболела, обратилась к Учителю, а Он сказал, что уже ничем не может помочь. И эта Катя умерла.

  Вызывают меня власти в район и говорят:

— Продавайте дом, если вы Его любите, и уезжайте из нашей области.

  А я отвечаю:

— А почему ж я должна уезжать? Родители мои здесь выросли, им княгиня Юсупова, по мужу Сумарокова, дом построила, наградила их. Я проработала здесь рядом с вами, вы же меня и наградили. Никому я не должна, ни с кем не ссорилась — и надо отсюда бежать?! Зачем? Почему? Не буду я уезжать! И старика этого из дома я не выгоню. Люди собаку не выгоняют, а ему 82 года, за Ним некому ухаживать. А сын, вы сами знаете какой. Я о нём говорить не буду. Убейте меня, повесьте меня, расстреляйте меня, удавите меня — но этого я не сделаю никогда! И бежать не от чего мне. Вот это вам и всё! До свидания!

  И ушла из исполкома, а председатель так на месте и остался. Не прописывали Учителя три года, был Он вне закона эти три года. В этот период Он и без паспорта был, в 1977 году это было. И домашний арест наложили, чтобы никто сюда не ехал и Он — никуда. Приезжает участковый, проверяет:

— Почему Иванов живёт не прописанный?

  А ведь все об этом же знают! Чего проверять, когда ты это знаешь? И вот, надо прописать. А на каком основании это сделать? И тут подключается к этому делу наша секретарь района.

  И должны мы были зарегистрироваться, а другого выхода нет. А иначе ничего не получается. И вот, пришлось нам это сделать. На дом приехали к нам из ЗАГСа и зарегистрировали, чтобы можно было прописать Учителя здесь, на хуторе. А потом и разрешение дали на прописку. Вот такое это было дело. А на деле какая же жена Учителю? Да я никто, ничто и знать никак. Но дело было сделано всё по закону тому, который есть.

  Из тетрадей и писем Учителя: «Валентина, как спаситель Моего тела, пошла к начальнику узнать, с кем он говорил. Она вышла из кабинета, а потом Меня позвал, в другие двери ввели. Тут он Моему здоровью делается хозяин. Он морально читает Мне, чтоб Я оделся, говорит: «Это — государственное учреждение». Велит Мне назад вернуться, чтоб Я оделся. Я ему слова не сказал, на машине на хутор приехал, оделся и — к нему в кабинет захожу. Улыбается он, говорит: «Я Тебя знаю десять лет, но так требуется». А теперь он день находит неприемным, чтобы 28 мая Я приехал, тогда он пропишет. А сейчас он спрашивает: «Почему это так? До сих пор тебя не прописали?» Вроде бы он кого-то в этом обвиняет, а сам что сделал? Он Мои силы не знает, видел, но не понял. Дождя не прекращу, а усилю».

  «Бедные вы администраторы, блюстители порядка, вы остаётесь виновными перед всеми. До тех пор буду наказывать, пока вы перестанете нападать. Вы не знаете, кто Я есть! Люди Господу верили, как Богу, а Он Сам к нам на землю пришёл. Смерть, как таковую, изгонит, а жизнь во славу введёт. Где люди возьмутся на этом бугре, они громко скажут слово. Это есть наше райское место, человеку Слава бессмертна!»

  Но не администрации и не вожаку с командиром, распорядителю народа. Ему этого Природа за его самоволие не даст — не за него она, а за подчинённых людей. Природа за Меня и накажет, и помилует, как такового. Я ею избран…»

  «У Меня на пути Моего такого горя или беды встретилась стихия: Моя жена Ульяна Фёдоровна умерла в 1974 году 3 июля. И Валентина Леонтьевна этой Моей просьбы ждала. Она знала, кто Я был такой в этом. Она меня встретила своим жизненным приёмом, она Меня хлебом-солью окружила, сказала: «Я за Тобой буду ухаживать всю свою жизнь». Она дала такие свои слова. Я этого никогда не думал, что она так за Мною будет ухаживать. Я для неё не являюсь мужем (она — женой). Она меня знает в Природе и в людях: Я пришёл на землю Богом для спасения в жизни человека всего мира. Она же знала про этот Богом на земле приход, ей Природа через её мать родную сказала, — она видела Его в Дебальцево. Он впервые Сам Себя такого вот в жизни показал — Его люди видели. Многие от Него отвернулись, Он с ними как с обиженными в их запрете стал горою».

  Зимой 1981 года приезжали на хутор Эдуард Наумов и репортёр Власов из журнала «Огонёк». Учитель долго ходил по двору, а Власов не спит, пишет. А уже ночь. Учитель опять вышел. Власов спрашивает:

— Всегда так?

  Я говорю:

— Да почти.

  Утром Учитель встал, подходит к нему и говорит:

— Сергей, у тебя в теле непорядок.

  Сергей говорит:

— У меня беспокоит горло, бронхит и шишка на ноге.

  Учитель его принял, всё сделал Сам — и массаж. Я только облила его. И замечает Учитель, что кашель прошёл, и наутро и шишка с ноги куда-то исчезла: бронхит не видно, а шишку-то видно! Но она убежала, её не стало. Я сказала Наумову и Власову, что Учителя уже три года не прописывают — никакого выхода нет и паспорта нет. И они поехали в поссовет. А мне моя знакомая сказала, что Учителя готовят в «дом распределения». Я потом уже узнала, что это такое: в год один раз разрешают свидание и только с самыми близкими — с женой. Необходима регистрация, но она не может состояться — нет указания. И тут из Кремля приезжает Алла, секретарь. И с ней — куратор по Украине. И они поехали к властям. И приходит к нам депутат с указанием из области прописать Учителя. А секретарь сказала:

— Уважаю Валентину Леонтьевну и Старика, но необходимо зарегистрироваться после прописки.

  Когда я пришла и сказала Учителю, что мы поженились, — так Он мне т а к сказал, что я до сих пор помню! Приезжают на дом — регистрируют, паспорт прописывают.

  Уезжая в Москву, Власов пообещал сделать статью ко дню рождения — и оно получается так, как должно быть. Учитель ни одной ночки не пропустил. Всё Он ходил, умолял Природу, чтобы всё получилось. Но не исчезла бы шишка — не было бы статьи. Она должна была быть в журнале «Огонёк». Учитель даёт телеграмму Тоне Месячишко и Митрофану Скворцову про «Огонёк». 12 часов дня — нет ответа, уже все пообедали, а Он всё ходит, смотрит почту — нет! Вдруг видит, Месячишко бежит. Он спрашивает у неё:

— С чем приехала?

  Она кричит:

— С журналом, Учитель!

  «Огонёк» поехал по всему Союзу. Через несколько месяцев журнал уже нельзя остановить, запретить. И Власова стали щипать. Они приезжали после опубликования статьи на хутор ещё раз. И тогда Учитель сказал Власову:

— Деточка, твоё будет при тебе. Всё, что нужно будет тебе, будет тебе — никто не отберёт.

  Это было ещё при Учителе.

  Марк Иванович со своей женой Ольгой Григорьевной приехали из гостей больные. И Марку Ивановичу было так плохо, что он умирал, а просить Учителя он не хотел. Я дважды ходила к Учителю просить:

— Помоги же Марку, ему ж совсем плохо.

  А Он меня выгнал и сказал:

— У него что, языка нет?

  А Марко лежит здесь, в хате, и мучается. Учитель пришёл сюда, а Марко Его не просит — Он вышел. Другой раз пришёл, а Марк Иванович упал. Учитель сказал:

— Собери свои силы и иди вон туда! Выпросишь — будешь жить, а не выпросишь — всё!

  А на улице мороз был за 20 градусов. Марк Иванович в одних трусах побежал в сад, в большой снег, и был там большой отрезок времени. Я уж думала: не замёрз ли он там? А он пришёл здоровый! Упал на колени, плакал и просил прощения за то, что он натворил. А что он натворил, я же не знаю — это знает Учитель. Когда я Учителя просила, Он говорит:

— А он думал Природу обмануть?

  Они с Олей ездили в Генералово, а что там было — я же не знаю. Природу не обманешь! А как тогда выпросил Марк Иванович здоровье, так и до сих пор он здоров — я ничего у него не нахожу.

  Кто как понимает «Детку», как она кому пробивается, лишь бы он был хотя бы немножечко с Учителем. То ли ты встал на асфальт, то ли на камень, то ли ты встал на землю или на цветочек — как бы то ни было, не это имеет значение. Когда Учитель с Хвощевским оформляли «Детку», Учитель говорил:
— Игорь, вот тут что-то не так, какая-то загвоздка, что-то не клеится!

  Учитель каждую букву, каждое слово оформил. И ходит, и ляжет. Сидеть Он не сидел, Сам ходит по саду. Он так разбирал эту «Детку». Петро хотел чем-то помочь в сотворении её, где никто ничего не знал, что родится эта «Детка». А Учитель сказал:

— Петро, всё хорошо налицо.

  Лично я скажу о «Детке»: иди с нею так, как написано — не выдумывай. То ли ты встал на цветок или выкупался в кружечке этой водичкой, но сделай. Как-то приходит Тая и говорит:

— Учитель, воды нет 4–5 дней. Гриша на работе, я на работе, а вода всё-таки за 4 километра, носить некому.

  А Он говорит:

— Ты пробуди немножечко, ковшичек набери и пробуди.

  Когда Власов тут у нас был, пришли Ганя — Агафья Ивановна Сенина. И она благодарит Учителя, называет Его Богом и Спасителем. Власов спрашивает у Него:

— Так Ты — Бог?! Почему ты не отказался?

  Учитель говорит ему:

— Так ты же и спроси у неё.

  А Власов не унимается:

— Почему она Тебя так назвала? Я ехал к Победителю Природы, а Ты что же, Бог? Ты что же, и умирать не будешь?

  А Учитель говорит ему:

— Да, может быть, я к утру умру.

  По делам Его женщины назвали. Наумов — свидетель этому.

  Учителю очень хотелось уйти, потому что Он был в условиях тюрьмы или психбольницы, где я всё время отстаивала это дело, когда власти приехали и уже окончательно взяли подписку с Учителя о том, чтобы Он ходил только по этому тротуару за воротами. Три года Он проходил по тротуарчику — чего это стоит?! Ни выйти — ни пройти. Я таким Учителя никогда не видела, когда летом понаехало сюда начальство и из области, и из района, и из милиции. Окружили тут в доме Учителя, да и начали говорить, что если такое будет нарушение с Его стороны, то тут же заберут Его в «дом распределения». А я тогда ещё не знала, что это такое. А Учитель так разошёлся, бегает, кричит на них:

— Вы все поумираете!

  И говорит Чернову:

— А ты первый помрёшь!

  А Бабушкин берёт Библию, показывает:

— Вот тут написано…
 
  Учитель как закричит:

— А раз написано, так ты выполняй! А ты что?!

  И стал бегать по залу взад и вперёд, огромный, большой. Я никогда таким Его не видела. И только я всех стараюсь успокоить, и Учителя, и этих властей. И после, как они уехали от нас, пошла в огород помидоры тяпать, и вот вижу: Учитель стоит под яблоней и просит Природу:

— Матушка! Природушка! Ты же Меня родила, как и всех! Ты же меня воздвигнула. Прошу Тебя, дай же Мне сил! Дай Мне терпения! От этой тяжести не отказываюсь…

  А слеза за слезой у Него бежит. И Природа сказала Ему:

— Тело твоё будет отдыхать, а мы с Тобою в Духе Истинном всё сделаем для человечества.

  Учитель всегда смотрел по телевизору передачу «Сегодня в мире». И вот, когда там показали переговоры Рейгана с Брежневым, и они никак не договорятся меж собою, то я говорю Учителю:

— Учитель, да пусть они оба приехали бы сюда да и договорились. Поодевали б на себя эти свитки, чтоб их никто не узнал, а я их посажу вот за этот стол: одного — с одной стороны, а другого — с другой, налью им по чашке борща, и пока они его похлебают — то и договорятся!

  А Учитель спрашивает:

— Так разве капитал подчинится соцстрою — или наоборот? А по середине их кто будет?

  А я почему-то ответила Ему:

— Свят-Дух.
 
  Учитель спрашивает у меня:

— Так чья же победа будет?

  Я говорю:

— Свят-Духа.

  Надо давать телу отдых. А я нет. А я знаю о том, что Учитель говорил: «Сон и лень — это болезнь».

  Мне два раза Учитель говорил, один раз за столом, а другой раз на вокзале:

— Валентина, ты можешь 99 раз сделать хорошего из 100, а только один раз плохо сделаешь, и этот один раз перечеркнёт всё.

  Сказку про «Дочь лесника» Учитель просил рассказать Его сыну Якову. А самому Учителю я рассказала её три раза. И «Ёлочку» тоже три раза рассказывала Учителю. А при словах о том, что ужу братья отрубили голову, Учитель поднял руку и сказал:

— А ЭТО НЕПОСЛУШАНИЕ!

  Когда-то Учитель исходил все Провальские степи. И однажды идёт, а на земле змей видимо-невидимо. Но Он так прошёл по этому месту, что ни одна из змей не укусила Его.

  Шёл Учитель со своей матерью. Он уже тогда ходил в одних трусах. А Его мать говорит Ему:

— Если бы я знала, что ты будешь такой, как сейчас идёшь со мной, что мне стыдно идти с тобой рядом в таком виде, то я бы тебя придушила, когда ты был маленький или отрубила тебе голову.

  А Учитель ей говорит в ответ:

— Прости меня, мама. Вот моя голова, возьми и отруби её.

  Учитель приезжал в Ореховку к сестре, когда она уже была старенькой, такая сгорбленная, маленькая старушка. Она несёт бревно, чтобы распилить его, а в это время и приехал Учитель. Он взял это бревно и сам его распилил, потом ей. А в хате у неё было распятие Христа.

— А может быть, это твой брат?

— Да нет, это же распятие Христа.

— Ну ладно, — сказал Учитель.

  Учитель сам говорил, что когда Он принимал человека, ТО ВСЁ, ЧТО БЫЛО С НИМ И У НЕГО ДО ЭТОГО РАНЬШЕ, НАДО ЗАБЫТЬ НАВСЕГДА И НИКОГДА ЭТОГО НЕ ВОРОШИТЬ! Потому что все прошлые грехи во время приёма Учителем — они как бы сгорают. Поэтому Учитель после приёма давал советы «Детки» и говорил: «Теперь иди и больше не греши!» Но мы ещё не можем без этого и наживаем себе новых неприятностей. А если бы могли, если бы умели идти без промаха по этой дороге, то заимели бы заслуги перед Природой. А так Природа, имея всё у себя, все возможности для человека и его жизни, даёт ему по крохе, не часто и очень скудно.

  И когда человек принимает Учителя душой и сердцем, не видя Его и не зная Его лично, а выполняет «Детку», — «Вот то самое!» Он говорил: «Этот дом для тех, кто меня знает и целовал меня, но ещё больше для тех, кто не целовал меня, и кто ещё не родился». Но это не значит, что если все, кто делает «Детку», то все они будут посланными, то есть избранными. Званых много, а избранных мало. Учитель говорил: «Всё делай со Мной!»  И ещё: «Кто устоит, тому помогу».

  Многие недопонимали, кто такой есть Учитель. Они считали Его кто за апостола Павла, кто за пророка, но только не за Бога. Когда я в 1954 году встретилась с Учителем и потом сказала Учителю, что пришла к Нему не как к Учителю, а как к Богу, то Он спросил у меня:

— Откуда ты это взяла?

— Мне моя мать с детства это вложила, она говорила мне, что на Землю должен прийти Бог.

  Учитель строго сказал:

— Валентина, не время! Смотри, не урони!

  Все ждут второе пришествие, что Бог явится с облака в золотых одеждах, в золотой короне. А Он пришёл из тюрьмы и из больницы, и никакой красоты на Нём нет.

  Учитель мне потом сказал, что в некоторых случаях Он ошибался тоже.

— Ты, Валентина, думаешь, что я не ошибаюсь? Я тоже ошибаюсь. Я ошибся на нём (на Марке Ивановиче).

  Учитель говорит:

— Как я могу поручить человеку большое дело, когда он в малом себя не оправдал?

  Это непослушание. Во второй раз Учитель уже ничего не доверит ему.

  Меня люди спрашивали после вызовов в разные инстанции: как вы себя чувствовали? Нормально, я же не украла ничего, никого не убивала.

  Он просит всех: «Ты отдал — равносильно в печку выкинул и горит. Что же делать? Ничего не сделаешь». Он ещё здесь дополнил: «Даже ты наметил, а потом переиграешь, что я вот хотел это, а потом мне жалко стало, и я, значит, или не дал, и там что-нибудь! Это всё равно что проигрыш». В это время я дополняю Учителю. Рассказала про своего деда Свирида, который на свадьбе у племянника пообещал ему подарить лошонка-жеребенка. Но этот лошонок сдох, и тогда дед отдал со двора последнего мерина…

  Я часто говорила с Учителем о том, что Дмитрий Николаевич такой умелец, хороший делец: и сапожник, и художник, и т. д. А Учитель спрашивает у меня:

— Валентина, а душа и сердце у него есть?

  Понимаете? Надо душу и сердце, а то всё умелые руки и т. д. — то всё ничто. И однажды сложил Дмитрий Николаевич стих для Учителя. Он и на это был мастак. Что в нём, я не помню, только знаю, были там такие слова: «А Учителя дорога — от кровати до порога». Учитель с Верой Ивановной и Димой выехали в Москву, а я позже выехала, и он дал мне это письмо с этим стихом для Учителя. Ой, страшное это было дело! Я говорю:

— Учитель, родненький, да я же не знала, что в этом письме. Я же его не читала.

  Учитель Вере Ивановне сказал, чтобы она как только приедет в Москву, так чтобы сразу и отправила это письмо назад Дмитрию Николаевичу. А она сразу же не опустила, забыла, а потом передала его Диме. Ой, хоть пешком до хутора беги с этим письмом, ведь поручение-то было Вере Ивановне, а она не выполнила. Это непослушание.

  Петро рассказывал, что однажды пришёл к Учителю, а Ульяна Фёдоровна, жена Учителя, во дворе чистила рыбу. Подошёл к ней Учитель и стал помогать чистить рыбу. А Пётр стоял и думал: когда же это кончится? А Учитель будто понял и сказал:

— Придёт время, и все эти люди оставят и не будут делать этого.

  А потом рассказал Петру такую притчу:

— У одного хозяина было большое хозяйство: и коровы, и свиньи, и гуси, и куры, и цыплята. И стали петушки подрастать и обижать курочек. А курочки ещё молодые. Петушки-то были незрелые. Говорит хозяин: «Придётся этих петушков убрать». Отрубил им головы и сварил суп. А оставленные петушки на время созрели вовремя.

  И сейчас все, кто в Идее Учителя куда-то спешат, бегут, Учителя за собой на верёвочке ведут, а спешка-то — это незрелые петушки, им же отрубят головы. Те же, кто уцелел, не спешили, те созревают вовремя, и в них растёт семечко.

  Однажды здесь была Римма Григорьевна, ростом она небольшая, подходит к Учителю и тихонько спрашивает:

— Скажи мне, Учитель, миленький, а когда придёт Мессия?

— Скоро придёт, скоро.

  Вот видите, не понимала она, кто есть Учитель. А по делам она была о-го-го. Всё всегда сделает для Учителя. И куда бы Он ни послал её, и чтобы Он ни попросил её сделать — всё выполняла.