Государственный человек

Из цикла "Усть-Сысольские новеллы"


Железный хозяин

Хозяин медленным прогулочным шагом двигался взад-вперед по своему кабинету, держа в руках привычную трубку, на этот раз совсем не раскуренную. Его верные соратники мирно сидели за прямоугольным зеленым столом, наблюдая за настроением вождя. Главный статистик непостижимо огромной страны Владимир Никонович Старовский стоял с видом нашкодившего гимназиста возле дубовой двери и нервно поправлял на своем полноватом лице круглые очки. Он из последних сил пытался скрыть свое волнение, но ему это никак не удавалось. У хозяина же нервы были железные, а потому невозможно было по его усатому лику прочитать, о чем он думает.

Старовскому вспомнилось, как двенадцать лет назад он, никому тогда не известный сотрудник Центрального управления народно-хозяйственного учета СССР, сидел за тем же столом, за которым сейчас расположились члены Политбюро, в группе чудом выживших статистиков. Годом ранее над страной пронесся ураганный смерч, первым делом скосивший весь цвет советской статистики. Их вина заключалась в том, что в ходе Всесоюзной переписи населения 1937 года они не сумели или не захотели дотянуть численность граждан своей страны до искомых 170 миллионов человек.

Именно на эту цифру была ориентирована советская пресса, поскольку товарищ Сталин, выступая на партийном съезде, заявил, что ежегодный прирост страны, в которой «жить стало лучше, жить стало веселей», составляет три миллиона человек, и должен к началу переписи достигнуть той самой величины. У статистиков же получилось чуть больше 162 миллионов. Сказались голод 1932-33 годов и падение рождаемости.

После такого конфуза советским органам власти не оставалось ничего другого, как объявить материалы переписи дефектными, а ее организаторов расстрелять или сгноить в лагерях. Старовского спасло только то, что он не участвовал в этом мероприятии, поскольку не был в то время членом партии, хотя с 1931 года состоял кандидатом. Но все время что-то мешало ему влиться в ряды «руководящей силы советского общества». То документы терялись, то человек, давший рекомендацию, оказывался «врагом народа». Не подозревал тогда Владимир Никонович, что это крылья его ангела-хранителя стали стеной, призванной не допустить вступления в ВКП(б) и уберечь его от участия в фатальном деле. Беспартийному статистику такое ответственную работу, как организация переписи населения, доверить не могли.

Однако после «дефективной» переписи следовало провести «образцовую», то есть такую, какая даст нужные партии и правительству результаты. И тогда в кабинете Сталина собрали уцелевших статистиков, дабы обсудить проект переписной анкеты. Вождь с раскуренной трубкой медленно прогуливался взад-вперед, а сидевшие за зеленым столом ученые и сотрудники ЦУНХУ молчали и лишь кивали головой в знак полного согласия с тем, что предлагали разместившиеся напротив них члены Совнаркома и Иосиф Виссарионович лично. Не молчал только Старовский.

Жизнь многому научила 35-летнего, располневшего не по годам, статистика. Главное правило – быть осторожным и не высовываться без особой нужды. Но в его округлой голове еще в пору юности поселился задорный бесенок, как правило, спавший, но пробуждающийся в самый неподходящий момент. Проснулся он и в тот судьбоносный день, когда он в первый раз в жизни предстал перед очами самого вождя и учителя.

Началось все с пустяка. Обсуждали пункт за пунктом переписную анкету, дошли до графы «национальность». Встал вопрос: как ее определить, если родители относятся к разным национальностям. Никто ответа на знал, и только Владимира Никоновича неожиданно для себя провозгласил:

– Я считаю, товарищи, что национальность гражданина надо определять по матери.

Сталин особого значения этим словам не придал, даже не остановился, но, вытащив изо рта трубку, спросил:   

– А пачему вы так считаете?

– Да просто потому, что так надежнее, – ответил осмелевший статистик.

Вождь хмыкнул и в знак согласия кивнул головой.

Одержавший первую победу внутренний бесенок окончательно взбодрился и Старовский принялся высказывать свои соображения по каждой позиции. Дошло дело до вопроса о религии, и тут Владимир Никонович позволил себе неслыханную дерзость: он предложил этот пункт вообще исключить из переписного листа. Сталин остановился и уставил свои орлиные глаза прямо в голову наглеца. Другие участники совещания в ожидании последующих событий тоже посмотрели в сторону Старовского.

Дерзость статистика заключалась в том, что вставить в анкету вопрос о религии предложил сам Иосиф Виссарионович. Он желал продемонстрировать всему миру победу марксистко-ленинского мировоззрения – пусть увидят, что люди верят не в Бога, а в родную коммунистическую партию. Правда, полученный на «дефективной» переписи результат Сталина не удовлетворил, но это еще не повод отменять пункт о религии.

В конце концов его и численность населения не устроила.
Никто не задал Старовскому вслух ни одного вопроса, но сами взгляды всех собравшихся говорили: почему надо отменять графу, предложенную вождем? А внутренний бесенок совсем уже распоясался и покатил своего хозяина к катастрофе.

– Во-первых, этот вопрос правительству не так уж и нужен, а его обработка потребует больших затрат, – продекларировал наглый статистик в ответ на вопросительные взгляды. –  Во-вторых, на вопрос о религиозной принадлежности люди очень часто дают путаные, неясные ответы. И их обобщение поэтому затруднительно, а результаты разработки не точны. Ну, и в-третьих, сбор данных по этому вопросу может привести к нежелательным политическим последствиям.

Услышав про «политические последствия», Сталин подошел почти вплотную к сидящему Старовскому и произнес с сильным кавказским акцентом:

– Паясните, пажалуйста.

Владимир Никонович неудобно вывернул голову, чтобы смотреть снизу вверх на вождя, и продолжил, стараясь как можно четче выговаривать каждое слово:

– Понимаете, товарищ Сталин, в Библии, в книге одного из пророков, есть такое прорицание о грядущем конце света: «Како веруеши?». Найдутся фанатики, которые начнут пропагандировать, будто перепись – это предвестник этого самого конца. А зачем нам такое осложнение?

Сталин выдохнул очередную порцию табачного дыма из трубки и негромко спросил:

– Аткуда вы это знаете? Вы что – читали Библию?

– Да, читал, – ответил статистик таким тоном, будто речь идет о трудах Маркса и Ленина.

Сталин промолчал какое-то время, тихонько попыхивая трубкой, затем снова принялся расхаживать по кабинету, попутно экзаменуя Старовского на знание Библии. Владимир Никонович очередной экзамен выдерживал достойно – ни одного вопроса не оставил без правильного ответа.

Насладившись этой игрой, дошагавший до самой двери хозяин повернулся к собравшимся и проговорил:

– Харашо, вапрос о религии уберем.

Все сидевшие за столом статистики и члены Совнаркома вздохнули с облегчением. Однако после заседания никто к Старовскому не подошел. Все знали, насколько хитроумной бывает логика хозяина. Да, он может согласиться с наглым статистиком и вопрос о религии вычеркнуть из анкеты, но дерзость товарищ Сталин ни за что не простит. Старовский был обречен.

Более месяца Владимир Никонович заходил в ЦУНХУ, шел в свой кабинет в отделе учебных заведений, словно в вакууме. С ним никто не здоровался, а при встрече отводили глаза. И тут, совершенно неожиданно, появился приказ председателя Госплана Николая Вознесенского о назначении Старовского начальником ЦУНХУ. Николай Алексеевич самолично присутствовал на том злосчастном заседании, где обсуждалась анкета предстоящей переписи, а потому не мог не знать о вопиющей выходке маленького служителя большой статистики. И как после всего этого он осмелился назначить Владимира Никоновича на столь высокий пост?

Много позже, на одном из банкетов, изрядно выпивший Вознесенский рассказал убежденному трезвеннику Старовскому, как это произошло. Хозяин был весьма недоволен предыдущим начальником ЦУНХУ Иваном Саутиным. Это был честный коммунист и хороший работник, но со статистикой он познакомился лишь тогда, когда ее возглавил. Цифры постоянно путались в его голове, он далеко не всегда мог компетентно ответить на заданные вопросы. И вот на одном из заседаний Совнаркома Сталин при всех поинтересовался у своего любимчика Вознесенского: когда же тот найдет толкового руководителя статистики?

Николай Алексеевич поднялся с места, понимая, что надо держать ответ. Однако он не мог сказать правду, что самых толковых статистиков вождь приказал отправить на тот свет, и принялся оправдываться:

– Понимаете, Иосиф Виссарионович, для такого дела очень трудно найти подходящую кандидатуру. Нельзя же на эту должность поставить просто хорошего коммуниста-организатора. Это очень сложное и тонкое дело. Мы, конечно, ищем такого, но пока не нашли.

И тут Сталин прищурился и спросил:

– А вы помните таво малодого ученого, что нам цитировал Библию? Как вы считаете, он падайдет?

О том, что он подойдет, никто и не посмел усомниться. Но Старовский резкому взлету своей карьеры не обрадовался. Из восьми его предшественников пятеро получили путевки на тот свет. Однако Владимир Никонович, зайдя в свой новый кабинет и усевшись в кресло начальника, почувствовал себя на своем месте. И очень быстро доказал всем, что так оно и есть.

Да, приходилось идти на компромиссы, подавать не реальные цифры, а те, которые от него ждут. Но началась война, а с ней отпала потребность в очковтирательстве. Воюющая страна нуждалась в статистических сведениях не меньше, чем в разведданных. Прежние методы работы не годились, Старовский придумал совершенно оригинальную и никем дотоле не применявшуюся технологию, которую сам назвал «срочные переписи». Они проводились с помощью телеграфа и при участии местных специалистов по учету. Сведения особой важности, например, о производстве важнейших видов изделий, удавалось собрать и получить порой за каких-то пять дней.

Война закончилась и правила изменились. Старовский настаивал на проведении всеобщей переписи населения. Полученные сведения очень пригодились бы и народному хозяйству, и партийному руководству. Но тогда станет очевидной та страшная цена, которую заплатила страна за Победу. Люди поймут, что ее впору назвать пирровой. И хозяин запретил даже разговоры о всеобщей переписи.
Владимир Никонович, опираясь на современную методологию, попробовал посчитать возможное число людских потерь и получил искомую цифру – где-то около 20 миллионов человек. Сталину докладывать правду не посмел и назвал цифру поменьше
– 15 миллионов. Но и она хозяина не устроила, и, как-то, отвечая на очередной вопрос корреспондента «Правды», он сказал: «В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также благодаря немецкой оккупации и угону советских людей на каторгу около семи миллионов человек». Почему именно столько? А потому, что столько же потеряла Германия, воюя на два фронта и на два года дольше, чем Советский Союз.

Несколько лет Старовский балансировал на острие ножа, умудряясь не сорваться даже в самые критические моменты. Он устоял, когда по «ленинградскому делу» арестовали и расстреляли его друга и начальника Николая Вознесенского. Владимира Никоновича даже не понизили в должности, когда вышло подписанное Сталиным постановление «О преобразовании ЦСУ Госплана СССР», содержащее замечания о слабом руководстве ведомственной статистикой. Беда грянула в 1951 году на, казалось бы, пустом месте.

Все началось с того, что сотрудник Госплана Лука Ярошенко позволил себе высказать критические замечания в адрес учебника «Политическая экономика», вводную часть которой написал сам Сталин. Лукового плановика уволили, объявили выговор по партийной линии и отправили на работу в Иркутск. Ярошенко с этим не смирился и попытался строгий выговор оспорить, в результате чего, оказался за решеткой. Хозяину этого показалось мало, и он приказал найти научного руководителя кандидатской диссертации Ярошенко. Им, увы, оказался Старовский.

И вот теперь в позе двоечника он стоял перед членами Политбюро, кои после слов вождя: «Вы, товарищ Старовский, были руководителем его диссертации, вы и должны понести ответственность», придумывали для своего соратника меры наказания. Не слишком строгие –предложить Московскому горкому КПСС привлечь его к партийной ответственности, а может даже снять с работы.

К этому Владимир Никонович был готов: выгонят с административной должности – уйдет в науку. Меньше головных болей и бессонных ночей. И когда его отпустили, ничего не решив, он уже повернулся, открыл дверь и шагнул за порог, как услышал вопрос Сталина, обращенный к кому-то из сотоварищей:

– А он кто по национальности?

Ответ прозвучал голосом Молотова:

– Судя по анкетным данным, он коми.

– Коми гаворите? – переспросил голос Сталина. – Нет такой коми фамилии – Старовский. Скарее всего, он польский еврей.

Это был удар обухом по голове, и Старовский ощутил открытые им дубовые двери, как крышку гроба. В стране шла борьба с космополитизмом, и объявление его польским евреем было равносильно чуть ли не смертному приговору. Конечно, в СССР все нации равны, но факт сокрытия своей национальности – чудовищное преступление.

И что делать? Вернуться, объяснить, что среди его предков нет ни поляков, ни евреев, и что мама у него коренная коми-зырянка, а сам товарищ Сталин согласился вести национальность по матери, не имело смысла. Его уже отпустили, то есть выпроводили, а, значит, слушать никто не станет. И обладатель не коми фамилии покинул кабинет, вверяя свою жизнь злодейке-судьбе.

Мысли путались, и оказавшись на свежем воздухе, Владимир Никонович почему-то задумался о фамилии вождя. Все знают, что на самом деле он не Сталин, а Джугашвили. Он не русский, а грузин. Его русская партийная кличка призвана показать крепость и несгибаемость духа руководителя огромной страны. А по коми его бы звали К;рт, то есть «железный», такого сплава, как сталь, предки Старовского не знали. Полностью Иосифа Виссарионовича стоило бы назвать К;рт-Айка – «железный хозяин». Когда Старовский мальчишкой жил с родителями в коми селе Помоздино, его старшие товарищи пугали этим самым К;рт-Айкой. Говорили, что тот обладает чудовищной силой и колдовскими способностями, направленными против людей, и сотрет Володьку Старовского в порошок. Боже, какие страшные сравнения лезут в голову!
 
Сила способностей

Да, сравнение будет не в их пользу, размышлял четырнадцатилетний гимназист Володька Старовский, глядя на маленькую сцену усть-сысольского Народного дома. А на ней актеры-любители из села Корткерос разыгрывали фрагмент из неведомой поэмы про К;рт-Айку, «железного хозяина», обладавшего чудовищной силой и колдовскими способностями. Однако в мастерстве своем они сильно уступали не только заехавшим в прошлом году в эти края профессиональным артистам Малого Петроградского театра и давших несколько спектаклей в доме бывших купцов Дербеневых, но и усть-сысольским любителям, сыгравшем в Народном доме на зырянском языке пьесу молодого литератора Виктора Савина «Ыджыд Мыж», то есть «Большая вина».
Корткеросские артисты играли на своем зырянском языке, но большинство собравшейся публики этот язык понимало. Володя Старовский был из их числа.
Первые пять лет своей жизни он прожил в коми селе Помоздино, где селяне общались исключительно на этом наречии. У мамы Володьки Анисьи Ивановны зырянский язык был родными, а вот отцу Никону Александровичу, уроженцу русского города Тотьма, пришлось его осваивать чуть ли не нуля. И, ничего не поделаешь, директор помоздинской школы обязан понимать речь своих учеников и их родителей.

Представление про К;рт-Айку закончилось быстро. Была показана всего одна сцена, в которой с накладной бородой молодой мужик, изображавший знаменитого миссионера Стефана Великопермского, собирается вступить в схватку со здоровенным богатырем, одетым в странный костюм из дерева и ткани, похожий на железные доспехи, то есть тем самым К;рт-Айкой.

Чем закончилась схватка, зрители так и не узнали, поскольку на самом интересном месте представление прервалось и на сцену вышел средних лет человек в крестьянской косоворотке и интеллигентских очках. Называть ему себя не имело смысла – все знали, что это секретарь корткеросского комитета бедноты и сочинитель сказочных повестей и стихов Михаил Лебедев. Он пояснил, что актеры только что показали отрывок из его незаконченной поэмы «К;рт-Айка», а сейчас вниманию зрителей будет представлена первая коми оперетка «Мича ныв». В переводе на русский означало «Красивая девушка».

Не слишком искушенные зрители зааплодировали, на сцену вытащили простенький стол и грубовато сработанные стулья, и потекло действие, в котором корткеросские служители Талии времена пели и плясали. Сюжет был совершенно бесхитростным: родители красивой девушки против воли дочери хотят выдать ее замуж за старого, нелюбимого, но богатого жениха, однако у них ничего не получается. Любовь сильнее предрассудков.

Володька смотрел непритязательный спектакль не без удовольствия. Он давно мечтал о театре, но при этом не желал быть ни актером, ни режиссером, ни даже драматургом. Он понимал, что для всего этого у него просто нет таланта, а потому он хотел стать благодарным зрителем и верил, что придет пора, и он побывает в московских театрах – Художественном и Камерном, о которых только слышал, но воочию не видел. А пока приходится довольствоваться любительскими постановками.

Когда представление закончилось, и артисты под аплодисменты вышли на поклон, кто-то сзади похлопал Старовского по правому плечу. Он оглянулся и увидел однокашника по гимназии Сашку Гутова. Он достаточно громко, перекрывая шум хлопков, спросил:

– Вовка, а сколько будет шестьсот тридцать четыре умножить на двести пятьдесят шесть?

– Сто шестьдесят две тысячи триста четыре, – ответил Старовский, задумавшись лишь на какой-то миг.   

– Вот видишь! Я тебе говорил, а ты не верил, – воскликнул за спиной математика Гутов, обращаясь к кому-то из своих дружков.

Старовский лишь вздохнул и выругался про себя. Ему уже до чертиков надоели такого рода экзамены. Он знал, что одноклассники по гимназии относятся к нему двояко: любят и ненавидят, восторгаются и презирают. И понятно почему: как еще можно относится к учительскому сынку, «медальончику», то есть будущему обладателю золотой медали? Кроме него круглых отличников в мужской гимназии почти не имелось. Однако на контрольных по математике Володька охотно подсказывал даже заядлым двоечникам решение весьма непростых задачек. А еще всех поражало его умение быстро умножать и делить в уме трехзначные числа.

Однокашники не без удовольствия демонстрировали уникума перед своими дружками, что поднимало их и в своих собственных глазах, и в глазах дружков.
Зрители между тем, отхлопав, повалили к выходу. Старовский, не желая встречаться с Сашкой Гутовым и его приятелем, затерялся в толпе, вместе с ней покинул одноэтажный деревянный дом и оказался на Базарной площади, сплошь покрытой огородами.

Майское солнце закатывалось куда-то за высокое каменное здание Духовного училища, Володька вдохнул свежего весеннего воздуха и быстрым шагом зашагал вверх по Трехсвятительской улице, мимо монументального Стефановского собора, наискось пересек одноименную площадь, более похожую на поляну, перешел Георгиевскую улицу и вышел к своему дому, представлявшему из себя обшитую синей дранкой двухэтажную избу.

В просторной уютной гостиной он застал сидящими за большим круглым столом, освещенных люстрой с парочкой свечей, своих родителей и пятидесятилетнего человека в очках, с аккуратной клинышком бородкой и усами, чуть загнутыми вверх. Володя узнал его. Это был старый знакомый отца Василий Филиппович Попов, земский деятель, некогда работавший статистиком в Вологодской губернской управе. Новая власть, возникшая на штыках прибывшего из Архангельска отряда под командованием большевика Степана Ларионова, приговорила земца к расстрелу. Ей не нравилось, что он, земский деятель, советскую власть неприемлет. Но привести приговор в исполнении они не смогли, так как Василий Филиппович скрылся от них в парме – так зыряне называют тайгу. Чтобы его выманить, чекисты, заявившие о себе почти одновременно с установлением большевистской власти, взяли в заложники его сына Ивана, что учился в той же гимназии, что Володя Старовский. Неведомыми путями Попов узнал об этом, вышел из леса и сдался властям. Ожидалось, что его отправят в город Котлас, где будут судить и расстреляют, как это уже сделали с председателем съезда мировых судей Леонидом Лениным и другими земцами, придерживавшихся кадетской ориентации. 

Выглядел Василий Филиппович каким-то потухшим, обмякшим, но при этом возбужденным. Он что-то страстно доказывал Никону Александровичу, а тот его внимательно слушал, кивая головой. Володька обратил внимание, что его отец чем-то похож на гостя – не хватает только усов, бороды и очков. Стоит отметить, младший Старовский в те времена тоже еще не носил очков, одевался просто, главным образом в гимназическую форму, подпоясанную ремнем.

Увидев мальчишку, Василий Филиппович нелепо улыбнулся и вдруг произнес с некоторым торжеством:

– Приветствую тебя, будущий великий математик!
Володька смутился, но виду не подал, а гость между тем продолжил:

– Не пугайся, Владимир, я не сбежал из тюрьмы. Большевики меня сами отпустили. Им, видишь ли, пришла телеграмма от самого Ленина. Не нашего, как ты понимаешь, Ленина, не Леонида Александровича, а их вождя. А в телеграмме той в приказном порядке содержалось требование в каждом уезде сотворить статистическое бюро. А где им статистиков брать? Народ в большинстве своем и вовсе не грамотный, а уж такой серьезной наукой, как статистика, кроме меня никто не владеет. Вот и пришлось им снять с меня обвинение в так называемой контрреволюционной деятельности. Как-никак, а я – единственный на весь уезд статистик.

– Как видишь, Володя, и господам большевикам понадобились старорежимные специалисты, – резюмировал старший Старовский.

Володя не очень понимал, почему они все это говорят именно ему, но некоторую гордость испытал. Оглядев стол, в центре которого стоял самовар, он понял, что нехитрое застолье, устроенное его родителями в честь выхода на свободу папиного друга, было, мягко говоря, совсем скромным и состояло из заварки иван-чая и каких-то сохранившихся сухарей и чудом не засохших старых конфеток. Новая власть пообещала народу скорый рай на Земле, но пока всем было приказано терпеть и потуже затягивать пояса. После беглого осмотра младший Старовский снял гимназическую фуражку, расстегнул ремень, сложил все это в шкаф и по-хозяйски уселся за стол, после чего налил себе заварку покрепче, взял в руки и принялся грызть почти превратившийся в сухарик кусок белого хлеба.

Между тем хозяева и гости продолжили беседу, на время забыв про Володю.

– Понимаешь, Никон, какое дело: большевики намерены создать государство рабочих и крестьян. Ударение здесь я бы поставил на слове «государство». Рабоче-крестьянское – это,  как ты понимаешь, прилагательное. А государство без статистики существовать не может. Даже само название нашей должности по-итальянски будет statista, то ест государственный муж. Мы – государственные люди. Никакое государство, будь то монархия, республика или нынешняя большевистская система без нас не обходится.

В разговор вмешалась Анисья Ивановна. Добавив гостю заварки, она придвинула сыну корзинку с конфетами и произнесла строгим видом:

– Теперь давайте поговорим о Володе.

Володя посмотрел матери в глаза и увидел перед собой не домашнюю, ласковую мамулечку, а строгую учительницу. Он уже привык, что в его голове сложились два ее образа: милой, беззащитной женщины, коей она пребывает  в домашних стенах, и строгой, порой даже жесткой учительницы математики, не нуждающуюся ни в чьей защите. И вот теперь этот образ сломался: в собственной избе она стала суровой училкой.

– Начни ты, – предложил отец.

– Хорошо, – согласилась Анисья Ивановна. – Ты, Володя, отличник. Что скрывать, мои коллеги тебя хвалят. В прежние времена мы с отцом за тебя бы не волновались. Получишь в гимназии золотую медаль и поедешь учиться дальше – в Москву или Петроград. Но времена изменились. Война кругом, денег нашей семье едва на еду хватает. Теперь тебе придется совмещать учебу с работой. Но я уверена, что ты справишься.

Голос строгой учительницы становился все более мягким, она снова становилась мамой, что Володю несколько успокаивало.

– И какую же работу вы мне предлагаете? – поинтересовался младший Старовский, отпив глоток слегка остывшей заварки.

– Я предлагаю тебе, Володя, стать моим помощником, – вступил в разговор Василий Филиппович. – Статистика – дело трудное и ответственное. Один я этот тяжкий груз не потяну. А больше мне положиться не на кого. Грамотные люди тут нарасхват. Всех тех грамотеев, кто у большевиков не числятся контрреволюционерами, они уже распихали по своим учреждениям: кого – в ЧеКа, кого – в исполком, кого – еще в какие-то органы, будь они не ладны.

– Вовка у нас – парень головастый, больше, чем уверен, он справится, – заверил гостя Никон Александрович, обращаясь, скорее не к нему, а к сыну, дабы его подбодрить. Пожалуй, в первый раз отец был рад, что его любимый первенец пошел по пути матери и всерьез погрузился в математику.

Никон Александрович в своей педагогической деятельности специализировался на русском языке и литературе, которая тоже шла у Володьки неплохо, не захватывая, однако, парня целиком. Для занятий с сыном не хватало времени – старший Старовский был директором помоздинской школы, а девять лет назад его поставили руководить земским училищем в селе Выльгорт, что совсем рядом с Усть-Сысольском. Большую часть времени занимали хозяйские хлопоты, строительство нового здания, которое по его просьбе спроектировал его давний друг, петроградский архитектор Саша Холопов. У жены же свободного времени было побольше, вот она перетянула их общего сына в свою сторону.

Никон Александрович даже не догадывался, что на самом деле мама с Володей не занималась вовсе. Математический талант зародился в их общем сыне естественным путем, без вмешательства родителей.

Обтерев рот салфеткой, которую положила перед ним Анисья Ивановна, Володя еще раз оглядел сидящих за столом родителей и гостя и заявил:

– А что, я согласен.

Задорный бесенок в те годы полностью владел усть-сысольским гимназистом, и младший Старовский был готов к любым авантюрам, даже самым безнадежным.

Безнадежная авантюра

– Так вы согласны, господин Старовский? – спросил Володю губернатор Латкин, будучи уверенным в положительном ответе.

И Володя Старовский кивнул в ответ, понимая, в какую авантюру его втягивает этот человек.

Этого человека с большой залысиной и модной бородкой клинышком большевики позже назовут «губернатором без губернии», что, по большому счету, так и было. Антибольшевистское правительство в Архангельске поставило бывшего председателя Усть-Сысольской земской уездной управы Степана Осиповича Латкина во главе Вологодской губернии, в то время как сама Вологда была под красными.
Однако в непредсказуемом 1919 году на карте почившей в бозе Российской империи постоянно менялись цвета. И вот когда красный цвет стал преобладать, добровольческий полк прорвал Северный фронт, и в уже не существующую Вологодскую губернию ворвалась из Архангельска так называемая Народная армия под командование капитана Николая Орлова. 7 ноября, когда большевики отмечали двухлетие своей революции, она при поддержке местного населения заняла уездный городишко Яренск, тут же ставший губернским центром.

Еще через неделю народоармейцы разбили красных возле села Усть-Вымь, и усть-сысольские большевики, решив, что дела их совсем плохи, реквизировав в массовом порядке сколько смогли подвод, бежали из своего города. Орлов, узнав, что красных в столице зырянского края нет, повернул на восток, в сторону села Усть-Кулом, а на взятие Усть-Сысольска отправил сорок пять бойцов под командованием фельдфебеля Завьялова. 15 ноября под падающие с неба большие хлопья белого снега и плывущий по всему городу благовест колокольни Стефановского собора они без боя вступили на Троицкую улицу, по которой дошли до Стефановской площади.
На следующий день в город прибыл Степан Латкин, и центр Вологодской губернии перекочевал в Усть-Сысольск.

Володя Старовский помнил Степана Осиповича по горячим денькам февраля 1917 года. Латкин явился к ним гимназию, бодро и весело сообщил о падении царизма, гимназисты толпой, под его руководством, высыпали на улицу и с невесть откуда взявшимися красными флагами прошлись по Спасской улице до Покровской, остановились возле Александринской женской гимназии, громкими голосами позвали своих подруг и уже вместе с ними дошагали до Стефановской площади, где провели митинг, приветствовавший революцию.

Два с половиной года прошло, и теперь на той же площади, в одноименном соборе, с участием того же Латкина состоялся молебен за избавление от революционеров, именуемых большевиками. Сам же Латкин разместился на втором этаже в роскошном здании оранжевого цвета бывшего Торгового дома купцов Дербеневых на Трехсвятительской улице, ставшей годом ранее Коммунистической. Для того, чтобы вернуть ему прежние название, у Латкина и его сподвижников пока еще руки не дошли.

Однако Степан Осипович нашел время для разговора с Василием Поповым. Новоявленного губернатора интересовали данные сельскохозяйственной переписи, проведенной усть-сысольским статистическим бюро. Продовольствия не хватало, необходимо предпринять срочные меры, но для этого требовалось знать, чем располагает уезд.

Василий Филиппович счел запрос вполне справедливым, попросил своего верного помощника Владимира Старовского подготовить и обобщить собранные маленькой группой статистиков сведения и вместе с ним явился к Латкину. Тот внимательно выслушал их обоих, пригласил одного из своих заместителей, отвечавшего за снабжение, передал ему бумаги с цифрами, записанными рукой Володи, и попросил Попова повторить все, что они ему рассказали, в кабинете своего доверенного лица. Василий Филиппович вместе с ним удалился, а губернатор, оставшись с юным статистиком наедине, коротко описал ему обстановку в занятой архангельскими добровольцами части уезда.

Обстановка была печальной. Пока происходила смена власти, местные жители хватали и тащили себе домой все, что плохо лежало, грабили склады и магазины. Созданной в срочном порядке милиции удалось прекратить беспорядки, но старая новая власть желала показать, что устанавливаемый ею порядок, в отличие от того, что творилось при большевиках, будет справедливым. От дел усть-сысольских, Латкин перешел к проблемам дальних уголков обширного уезда и заговорил с гимназистом, как со взрослым, вполне уважаемым человеком:

– Вы, Владимир Никонович, как я понял из слов Василия Филипповича, были вместе с ним и другими статистиками в Керчомской волости?

– Ну, да.

– А не встречалась ли вам некая девица Дарья Кочанова?

– Встречалась, – тяжело вздохнул Володя. – Ничего хорошего про нее сказать не могу.

Эту девицу в селе называли Огаш Дарьей, то есть Дарьей – дочерью Агафьи. Отца у нее не было, жила в бедности, первого своего мужа ненавидела, как ненавидела весь мир. Несколько лет назад мужа бросила, умотала в Петроград, а вернулась оттуда в кожаной куртке на плечах, с папироской в зубах и большевистскими воззрениями в голове. Она быстро сошлась с балтийским матросом Александром Гичевым, таким же уроженцем этих мест, и они вдвоем занялись установление в селе советской власти с помощью винтовки и маузера.

Когда статистики прибыли в Керчомью, Гичева уже не было в живых. Его годом ранее пристрелили в спину из охотничьего ружья неизвестные лица. Следователи усть-сысольской ЧеКа быстро их вычислили. Оказалось, что в матроса стреляли одновременно два десятка человек, в числе коих оказался сын зажиточного крестьянина Самарина. Их всех немедленно арестовали, троих тут же расстреляли, двое сумели сбежать, а остальных увезли в Усть-Кулом, и дальнейшая судьба этих людей никому в селе неведома.

Пока чекисты разбирались с этим преступлением, в Керчомье убили приехавшего из села Усть-Вымь дружинника Жилина. Произошло это в тот момент, когда дружинник пытался отобрать скотину у самого Самарина. Естественно, подозрение пало на него, но сразу арестовать его не смогли – он вместе с остатками семьи скрылся в лесу. Тогда большевики наспех сколотили отряд из местной бедноты, прочесали лес, Самариных схватили и там же прикончили.

Обо всем этом Василию Попову и Володе Старовскому поведал крестьянин Василий Елисеевич Лютоев, бывший муж Огаш Дарьи, в чьем доме остановились статистики. Своей прошлой супружнице Лютоев советовал на глаза не попадаться.

И все же они попались. Это случилось, когда они подошли к дому крестьянина Тимушева, дабы переписать имеющуюся у него скотину, и услышали, как со стороны скотного двора доносятся крики. Отворив скрипучую калитку, статистики зашли внутрь и увидели крайне неприятную картину: длиннобородый старик в рубахе навыпуск держит за узды свою лошадь, а некая коротко стриженная особа в кожанке пытается ее отнять, угрожая браунингом.

– Оставь лошадку, мы без нее подохнем, – кричал старик.

– Ну и подохни, сволочь, – орала особа. – Я реквизирую лошадь на нужды Красной армии.

И тут произошло то, что никто никак не ожидал. Особа отпустила поводья, отошла на небольшое расстояние и несколько раз пальнула по руке хозяина лошадки. Старик взвыл от боли и свалился, потеряв сознание. Рядом с ним упала простреленная кисть его руки. Дамочка в кожанке оглянулась, увидела Василия Филипповича и Володю и с самодовольным видом осведомилась:

– Вы кто?

Володя онемел от ужаса, а Василий Филиппович, сглотнув комок в горле, хрипло ответил:

– Мы статистики вообще-то. Из Усть-Сысольска.

– Статистики, говорите? – надменно переспросила особа. – А я, таким вот образом, буду, значит, Дарьей Кочановой, начальником комитета бедноты села Керчомья. – С этими словами она нагнулась и подняла лежащую на земле оторванную кисть со сжатым кулаком. – Запишите в своем отчете, что одним кулаком в Керчомье стало меньше.

Дарья одной рукой засунула за ремень черный браунинг, затем несколько раз перебросила из рук в руки злосчастную кисть и, крикнув: «Ловите!», жестом показала, что отстреленный кулак сейчас полетит в сторону усть-сысольских пришельцев. Попов и Старовский инстинктивно отпрянули, а комбедовка громко, на всю улицу, захохотала. Оторванная от бедного крестьянина кисть осталась в ее руках. Сам крестьянин лежал в агонии.

Обо всем этом Володя вкратце рассказал Латкину, скрыв от губернатора тот ужас, что он испытал при встрече с надменной девицей. Степан Осипович молча выслушал, а затем совершенно обыденно, как о чем-то привычном, сообщил юноше:

– Вчера в деревне Пузла задержали девицу, очень похожую на ту, что вы описали. Ее уже доставили в Усть-Кулом. Вечером будет суд. Как я понимаю, в доме волостного правления. Там же находится штаб Особого Вычегодского добровольческого отряда. Вам следует ее опознать и выступить в качестве свидетеля.

– Почему именно я? Туда же путь неблизкий – почти двести верст. Проще из Керчомья кого-нибудь привезти. Там все ее знают.

– Увы, – развел руками Латкин. – Дорогу между Керчомьей и Усть-Куломом перерезали большевистские партизаны. А дело не терпит отлагательств. Вы лошадью управлять умеете?

До нынешнего лета управлять лошадиными повозками Володе не приходилось. Но, как выяснилось, статистик без лошади, как без крыльев птица. Переписчиков не хватало, а потому младший Старовский порой в одиночку – на лошади или в крестьянских повозках – объезжал деревни. И теперь, не без гордости, он ответил, что умеет.

Ответ губернатора порадовал, и он пообещал дать быстрые розвальни, но с условием, что на обратном он привезет мешки с хлебом. Красные реквизировали их для собственных нужд, но вывезти не успели. А Усть-Сысольск голодает. Сейчас Владимиру Никоновичу следует пойти домой, найти теплый тулуп, дабы не замерзнуть в дороге, и предупредить Анисью Иванову и Владимира Никоновича, что сын ненадолго их покинет, уже завтра к вечеру вернется.  Степана Осиповича они хорошо знают, и ему доверяют.

А пока младший Старовский ходит, Латкин напишет нужные бумаги, кои следует передать лично в руки командиру Особого Вычегодского добровольческого полка, штабс-капитану Прокушеву. Про себя Володя решил, что, наверное, его свидетельские показания всего лишь предлог. Главное дело его авантюрной командировки – доставить в Усть-Сысольск хлеб. Надвигающийся голод он уже успел испытать на себе.

Главное дело

В ходе внезапной поездки до Усть-Кулома Володя Старовский на себе испытал реалии крестьянского бытования в зимний период. Быстро передвигаться на розвальнях оказалось делом весьма неудобным. Места для возницы в этих санях не предусмотрены, а потому, погоняя лошадку, юноша то вставал во весь рост, рискуя свалиться, то становился на колени. Тулуп, раздобытый Анисьей Ивановной у соседей, сильно мешал, и Володя его периодически скидывал, но, основательно замерзнув, надевал вновь.

В спокойные минуты, когда лошадка бежала без вмешательства подростка, Володя представлял себе, как он выступит с яркой речью перед судьей и сельчанами, обличит эту страшную женщину. Но если же окажется, что поймали совсем не Дарью Кочанову, то благодаря ему будет спасена жизнь невинной девушки.

В Усть-Кулом сани с возницей-дилетантом въехали затемно, но дом с высоким крыльцом, где размещалось волостное правление, Володя нашел без труда, поскольку летом неоднократно заходил туда, дабы сверить добытые ими статистические сведения с тем, что располагала власть.

На крыльце, освещенной полной луной, стоял высокий офицер и курил сигарету. Лихо подскочив к нему на быстрых розвальнях, Володя бодрым голосом провозгласил:

– У меня письмо господину Прокушеву от Степана Осиповича Латкина!

– Письмо говоришь? Ну, заходи, – офицер выкинул в снег окурок и вступил в дом. Юноша тут же последовал за ним.

В просторной горнице неподалеку от окна, напротив печки, стоял одинокий стол, на котором лежали аккуратно сложенные бумаги и папки, освещаемые керосиновой лампой. Офицер с хозяйским видом уселся перед ним, лампа осветила его лицом, и Володя с ужасом узнал в нем красного командира Александра Прокушева, командовавшего в прошлом году красноармейским батальоном во время демонстрации по случаю первой годовщины Октябрьской революции. Да это был он, юноша узнал командира по лихо закрученным усам. Правда, тогда он был без погон и в красноармейской фуражке.

Офицер, между тем, заметив смятение на лице юноши, жестом пригласил его сесть табуретку возле стола, и заговорил первым:

– Вы, если я не ошибаюсь, сын Никона Алексеевича Старовского?

– Да, это я, – сглотнув слюну ответил Володя. – А вы…
Договорить вопрос он не успел. Офицер его перебил:

– А я штабс-капитан Прокушев. Вас, наверное, смущает, что я был красным. Не смущайтесь, то была моя ошибка. Большевики мобилизовали, меня не спросив. Но воевать против своих я не намерен. Теперь я с ними. Давайте ваши бумаги… Кстати, как вас звать?

– Владимир, Владимир Никонович Старовский, – пытаясь изо всех сил скрыть волнение, ответил подросток, передавая письмо Латкина.
Прокушев аккуратно распечатал послание, внимательно прочитал его, после чего устремил свой взор на юношу:

– Вам велено опознать комбедовку Дарью Кочанову? Что ж, Владимир Никонович, идемте за мной.

Штабс-капитан взял в руки керосиновую лампу и вышел через заднюю дверь во двор. Старовский последовал за ним. При свете луны хорошо был виден сарай, к которому быстрым шагом направился Прокушев. Раскрыв дверь, он пропустил усть-сысольского гостя вперед, зашел сам и осветил лампой лежащие на снегу ничем не прикрытые два трупа.

– Это она? – Прокушев приблизил лампу к лицу одного из мертвецов.

– Да, это Дарья Прокушева, – подтвердил Володя. Ему стало жаль, что теперь ему не придется произносить заготовленную по дороге речь. – Значит суд уже был?

– Какой там суд? Латкин – человек гражданский и весьма благодушный. Думает, у нас есть время для всяких юридических тонкостей. Поймали, узнали, шлепнули. Как видите, мы не ошиблись.

– А это кто? – юноша указала на второй труп.

– Это? Ее однофамилец, а может родственник – судья Кочанов. Приговорил к расстрелу одного нашего офицера, попавшего в плен. А мы без суда и следствия приговорили к расстрелу его самого. Вот так!

Старовскому стало не по себе. Почему-то вспомнился К;рт-Айка, лишавший жизни людей по своему усмотрению. Интересно, существуй этот железный человек на самом деле, на чьей бы он был стороне?

Прокушев не стал дожидаться, когда юноша придет в себя, осмыслив увиденное, и быстро покинул сарай. За ним также быстро вышел и Володя.

В горнице штабс-капитан поставил на стол керосиновую лампу, садиться не стал и сказал начальственным тоном:

– В общем, так, Владимир Никонович, проблему с хлебом и вашим возвращением в Усть-Сысольск решим завтра. А пока устраивайтесь на ночлег прямо здесь, на скамье. Укроетесь тулупом. Ежели вы паче чаяния красный шпион, то знайте – в этих бумагах на столе никаких секретных сведений нет. Так, разные обращения и жалобы от местных. Однако я надеюсь, вы не красный шпион. Так что отдыхайте. 

Прокушев ушел, а Володя, немного подумав, вышел на улицу, привязал лошадь к опорам крыльца, положил перед ней охапку сена, а с розвальней забрал узелок со своими нехитрыми припасами. Вернувшись в горницу, он развернул узелок на столе рядом с несекретными бумагами и приступил к ужину. Пока жевал сухари с вареной рыбой, запивая водой, взгляд упал на листок ученической тетради, на которой было нацарапано заявление некоего крестьянина из Керчомья по фамилии Воробьев. Юноша не удержался от соблазна его прочитать. Текст был какой-то невнятный, с большим количеством орфографических и синтаксических ошибок, но смысл его усть-сысольский гимназист разобрал. Некий Елисей Воробьев просил добровольческий штаб провести новое расследование убийства красных комиссаров Гичева и Жилина, дескать чекисты расстреляли совсем не тех, кого бы следовало.

Володя аккуратно положил бумагу на место, дожевал сухари и отправился спать на жесткую скамейку. Он безумно устал за этот хлопотливый день. Прочитанное им в несекретном листке запало в душу, но он постарался внушить себе, что ему нет никакого дела до означенных в заявлении Воробьева убийств, о которых судачили бабы, когда они с Поповым и другими, большей частью полуграмотными, статистиками считали коров и коз в селе Керчомья. Основную цель нелегкой поездки можно считать исполненной. На следующий день ему предстоит еще одна нелегкая дорога домой на розвальнях, груженых мешками с зерном.   

Нелегкая дорога

Увы, на следующий день Володе Старовскому ехать домой не довелось. Утром явился Прокушев со своим заместителем по тыловой части в погонах поручика, принес юноше немного еды – более приличной, чем той, что его снабдила Анисья Ивановна – и сообщил, что весь имеющийся в Усть-Куломе хлеб пойдет на нужды добровольческого полка. Но, по его сведениям, в Керчомье сохранились запасы реквизированного красными зерна, а потому юноше придется сегодня же отправиться туда. Латкину он телеграфирует о том, что его порученец задерживается. Володя добавил, что и родителям было бы неплохо об этом сообщить, дабы не беспокоились.

Поручик в свою очередь рассказал, как пройти к амбару, где господин Старовский может получить овес для своей лошадки – охранник предупрежден, а потому затруднений с этим не будет. А пока оба офицера составят письмо для керчомского волостного начальства.

Володя пытался было возразить: по словам Латкина, Керчомье занято красными партизанами. Но Прокушев заверил парня, что никаких партизан там нет и никогда не было. А у губернатора просто ложные сведения.

На улице Володю кто-то окликнул. Он повернулся и увидел Сашку Гутова, маленького крепыша со взъерошенными волосами, одетого в простой полушубок, но улыбающегося во весь рот.

– Вовка, как ты здесь оказался? – однокашник изумленно смотрел на Старовского, не скрывая радости от встречи.

– Этот вопрос я мог бы адресовать и тебе, – с важным видом произнес Володя.

– Так я же местный, здесь вся моя родня. Тетка приезжала в Усть-Сысольск по своим делам, а я с ней на ее санях сюда прибыл. Ну, когда она возвращаться надумала. Шкаф помог довести. В гимназии же все равно занятия прекратились.

– Уже возобновились, – сообщил Старовский. Хотел было спросить, что за шкаф приобрела его тетка, да сообразил, что стырили они его из какой-нибудь лавки в короткий период безвластия в городе.

Саша был парнем хулиганистым, но Володю не обижал, да и другим не давал в обиду. А за это тот предоставлял ему возможность списывать контрольные по математике, которые гимназист Старовский щелкал, как орешки. Учился Гутов на твердые тройки, но на гимназической сцене ему не было равных. Особенно в комедийных ролях. Еще он любил читать, но не по программе. Нравились ему приключенческие книжки и судебные романчики.

Узнав, что Володька едет в Керчомье, Сашка решительно заявил, что поедет с ним. Там у него тоже родня, а потом они уж вместе вернуться в Усть-Сысольск. Старовский подумал, что это лишний груз для его бедной лошадки, но в конце концов согласился. Не так будет скучно, да и Гутов – парень легкий во всех смыслах этого слова.

После Старовский не пожалел, что взял к себе такого попутчика. По дороге в Керчомье Сашка сам взялся за вожжи, предоставив возможность Володе по-барски развалиться в санях, укрывшись массивным тулупом. Дабы не скучать, он рассказал своему однокашнику о том, что самолично видел нынешним летом в селе, в которое они направляются. И не преминул упомянуть о прочитанном в штабе заявлении крестьянина Воробьева, что якобы красные расстреляли не тех, что убили их комиссаров.

– Воробьев, говоришь, его фамилия? – переспросил Гутов, не выпуская вожжи. – Уж не Елисеем ли Акинфиевичем его кличут?

– Вроде, да, зовут Елисеем.

– Так-то ж мой двоюродный дядька! – обрадовался Гутов. – Мы к нему обязательно заедем и поедим заодно.

В Керчомье они прибыли как раз к обеду. В волостном правлении их встретили без восторга, но пообещали, что частью реквизированного большевиками хлеба они, так уж и быть, поделятся с голодающими усть-сысольцами.  Только требуется время, пока они будут решать и подсчитывать, сколько мешков они готовы отдать, а сколько оставить, дабы самим было не так голодно.

И тогда Сашка Гутов на той же лошадке повез друга к двоюродному дядьке.
Елисей Воробьев оказался крепеньким мужичком, ростом даже меньше, чем его двоюродный племяш. Старовский отметил про себя, что фамилия у него вполне говорящая. Жена крестьянина была на целую голову его выше. Визиту усть-сысольцев они оба отнеслись поначалу с прохладцей, но после того, как Гутов соврал, будто господин Старовский прибыл по поручению самого Прокушева, чтобы получить объяснение из первых рук по поводу убийц Гичева и Жилина, Елисей Акинфиевич оживился и приказал жене накормить гостей овсяной кашей и жареным рябчиком.

Пока гости ели, мужичок, подсев к ним поближе, заговорил вполголоса:

– Знаете что, ребятки, господин Прокушев очень правильно сделал, что прислал вас сюда, дабы убийц истинных установить. Красные большаки совсем не тех смерти предали, невинных людей прикончили. И только я знаю, кто Гичева и Жилина убил.

– Да ну! – Сашка, изобразив удивление, чуть не подавился кашей. – И кто же?

– Я, – с достоинством ответил Елисей Акинфиевич. – Да, я самолично этих красных сволочей из своего ружья и пристрелил.

С этими словами крестьянин сходил в соседнюю комнату и принес оттуда охотничью двустволку.

– Вот она, моя красавица, – демонстрируя оружие, Воробьев протер рукавом оба ствола. – Пристрелил из нее этих извергов, как куропаток.

– И за что же вы их смерти предали? – поинтересовался Старовский, хотя знал ответ. Когда летом они с Поповым занимались статистическими исследованиями, много были наслышаны про делишки бывшего матроса Гичева и дружинника Жилина, а потому в пол уха слушал хозяина дома истории о том, как они отбирали у крестьян коров-кормилиц, полагая, что принадлежат они кулакам, и обрекая на голод их семьи.

– Ну и как – после того, как ты Гичева и Жилина порешил, – безобразия прекратились? – спросил Сашка.

– Еще как прекратились! – воскликнул Воробьев. – Комиссары вмиг присмирели. Испугались, проклятые. Одна только Огаш Дарья бесчинствовала. Люто бесчинствовала, как с цепи сорвалась. Слышали про такую?

– Да, слышали, – отозвался Володя. – И даже видели. Вы, наверное, меня не помните – мы летом были у вас, перепись проводили.

– Летом я редко дома бывал, все больше в лесу охотился, – сообщил крестьянин. – Эх, жаль, не смог я тогда и ее порешить!

– Ее Прокушев вчера уже порешил, – уведомил Старовский. – Девку эту добровольцы в Пузле поймали.

– Вот это правильно! – снова воскликнул Воробьев. – А вы, господа хорошие, Прокушеву передайте, что смерть красных порученцев Гичева и Жилина за мной числится.

– Хорошо, передадим, – пообещал Старовский.
Казалось, беседа подходит к концу, однако хозяин дома не унимался:

– Большаки за Гичева Петю Самарина расстреляли. А Петька-то не мог никак Сашку Гичева убить. Он же первый гармонист в нашем селе, и в тот день злосчастный на свадьбе Лодыгенской на гармошке играл. Все это видели.

– А ты сам-то был ли на этой свадьбе, раз все это видел? – неожиданно спросил Гутов.

– Был, не скрою. Специально пришел, шоб про меня ничего не подумали. Но ненадолго отлучился. Сходил в свою избу, взял ружьишко, а потом втихомолку до волостного комитета дошел, Гичева выследил, да и подстрелил. А много позже таким же макаром и с Жилиным разделался. Во время сенокоса, когда траву заготовлял для своих коров. Одну-то у меня отобрали, но другая, тощая, не нужная никому, осталась. Вот так вот покосил немного, а затем скрытно ушел, с Жилиным разделался и вернулся, стал дальше косить.

Выслушав признания, гости попрощались с хозяином, Гутов дал твердое обещание все рассказанное передать штабс-капитану Прокушеву, умолчав, что он вообще-то с ним незнаком.

Наевшиеся вдоволь, приятели вышли на морозную улицу, отвязали лошадку, устроились в санях и хотели было тронуться в путь, как из воробьевской избы вышла ее пышнотелая хозяйка в накинутой на плечи шалью, подошла к своим недавним гостям и промолвила:

– Вы вот что, ребятки, словам моего супружника не верьте. Не убивал он никого. На свадьбе Лодыгинской так напился с самого начала, что встать из-за стола не мог – не то, что пойти и кого-то убить. А когда Жилина прикончили, он и вовсе в лесу промышлял. Сено для нашей коровки не он, а я одна заготовляла. Она совсем не тощая. Я ее продать думала, да когда нашу другую комбеды проклятые забрали, ее и оставила. У нас же детки имеются, их чем-то кормить следует. А вот нынче, когда архангельские добровольцы к нам нагрянули, Елисей мой тут и расхрабрился, героем себя выставить удумал. Да какой он, к лешему, герой!

– Так я это давно понял, – спокойно отозвался Саша Гутов. – Разгадал дедуктивным методом. 

– Ну вот и ладно, – выдохнула крестьянка и вернулась в избу.

– Что это еще за дедуктивный метод? – заинтересовался Старовский.

– Ты не знаешь ничего про дедуктивный метод? Может ты еще и англичанина Конан Дойля не читал?

– Не читал, – честно признался Владимир, действительно предпочитавший англичанам и французам русскую литературу, особенно Леонида Андреева и Максима Горького.

– Так вот, дедукция – это когда по отдельным деталям делаешь важный вывод. Понял?

– Не-а, это, скорее не дедукция, а индукция. То есть от частного к общему. А дедукция, это – наоборот. Например, у всех людей есть голова, руки и ноги. Саша Гутов – человек. Следовательно, у Саши Гутова есть голова, руки и ноги. Вот это и есть дедукция. А ты как установил, что твой дядя не убийца?

Тут однокашник Старовского принялся путанно объяснять про какие-то следы на воробьевской двустволке, и еще якобы видел когда-то его корову, которая и впрямь совсем не тощая. Из этих изъяснений Владимир сделал вывод, что ни дедуктивным, ни индуктивным методом его приятель сделать вывод о невиновности в убийстве Елисея Воробьева не мог. Но тот в конце концов и сам признался:

– Да что я – дядьку своего что ли не знаю! Он то еще брехло. Напридумывает в три короба, думает ему кто-то поверит. Но мы с тобой, Вовка, сами найдем истинного убийцу коммунистических активистов.

– Это еще зачем?

– Как зачем?.. Да просто так, для проверки собственных талантов. Ну чем мы не сыщики? Поехали к Самариным, тем, что выжили, время у нас еще есть!

Собственные таланты

Время найти истинного убийцу у приятелей, разумеется, не хватило. Ни дедукция, ни индукция Саше Гутову не помогали.

До позднего вечера друзья кочевали на розвальнях по единственной улице села, растянувшейся на многие километры вдоль реки, пока волостное правление решало, сколько мешков зерна можно отправить в город. Голодать приятелям не пришлось – все, к кому они заходили с расспросами, старались их чем-то да угостить. Тем более, что Гутов представлял Старовского, как уполномоченного самим Прокушевым в целях выяснения обстоятельств убийства Гичева и Жилина. Володя при этом все больше молчал, а его приятель много говорил, расспрашивал хозяев – кого где видели и когда. А потом, когда они оставались наедине, принимался рассуждать, выстраивать логические цепочки. Получалось плохо.

На ночевку они завалились к двоюродному брату Саши Николая Гутову. Тот их визиту не обрадовался, но впустил, даже пытался накормить, но они оба отказались. Спать, правда, пришлось на холодном чердаке. Старовский укрылся собственным тулупом, а Сашке братец выделил дополнительную телогрейку.

Володя был готов тут же уснуть, но его приятель продолжал умничать, стараясь составить логическую цепь, которая никак не складывалась. В конце концов Старовский не выдержал и оборвал Сашу:

– Спи уже, я знаю, кто убийца.

– Ну и кто же?

– Дарья Кочанова.

– Да ну-у! Как это ты узнал?

Пришлось нудно объяснять незадачливому сыщику, что убийцу коммунистических активистов он просто вычислил, применяя теорию вероятности.  Летом они с Поповым установили и численность населения Керчомья, и сколько на руках имеется охотничьих ружей.  Лодыгинскую свадьбу справляли широко, чуть ли не всем селом. Не было тех, кто ушел на охоту и, конечно же, никем не уважаемых коммунистических активистов. Восемь охотников, не отправившихся на промысел, гуляли на свадьбе. В их числе были отец и сын Самарины. Значит их ружье находилось в самаринской избе. Попасть в нее можно было без проблем, поскольку зырянские избы никогда не запирались. Да и узнать, есть в доме кто-нибудь или нет, не составляло труда. Когда хозяева уходили, то дверь подпирали палкой. Жилина убили примерно через две недели из того же самаринского ружья. И сделал это все тот же человек.

– Да, но ведь самаринское ружье мог стырить кто-нибудь другой, – возразил неуемный Гутов.

– Мог, – устало согласился Старовский. – Но вероятность, что это сделала Кочанова, составляет 87 процентов.

– А на кой ляд ей их убивать?

– Откуда я знаю, – Володя уже с трудом сдерживал зевоту. – Может любила обоих, да они ей взаимностью не ответили.

– Да-а, ты прямь Шерлок Холмс.

– Кто-кто? – переспросил Старовский, засыпая.

– Сыщик знаменитый у англичанина Конан Дойля.

Последние объяснения Володя уже не слышал, потому как крепко спал. Гутов это заметил, замолчал и сам вскоре дал храпака.

Утром их разбудил Николай Гутов. Было еще темно, но вся его семья давно уже покинула постели и занималась своими делами. Сашкин кузен оказался жилистым мужиком, бородатым, как и другие его односельчане, и возрастом где-то за тридцать. Гостей он накормил опять же кашей, но не овсяной, а ржаной. Пока они пожирали снятое с печи, а потому не остывшее кушанье, Саша решил продолжить расследование:

– Слышь, Колька, как ты мыслишь: могла ли Огаш Дарья прикончить Гичева и Жилина? Нам с господином Старовским, понимаешь ли, поручено расследовать это лиходейство.

– Не могла, а точно прикончила, – ответил кузен, накладывая и себе каши в качестве второго завтрака. – Это же все село знает. Гичева любила, да он с другой загулял. После на Самарина-гармониста глаз положила, да он ее не захотел. Вот она Жилина-то пристрелила, а на Самарина вину взвалила. 

– Ничего себе! – удрученно воскликнул Саша. – Мы вчера многих тут поспрашивали, но ведь молчат, как рыбы. С чего бы это?

– Боятся, – пожал плечами хозяин дома. – Вдруг архангельские добровольцы уйдут, большевики вернутся, и эта баба опять лютовать начнет.

– Не начнет, Коля. Прокушевцы ее расстреляли. Володя сам видел.

– Да, и судью Кочанова вместе с ней, – добавил Старовский.

– А вот это жаль, – вздохнул Николай. – Он к нам намедни приезжал из Усть-Кулома, искал виноватых в гибели этих двух комбедовцев. Выяснил, что рук Дашки это дело, и обещал, что ее засудит. Даже, говорит, не посмотрю, что она мне родней приходится. Но не успел засудить. Пришли архангельские добровольцы, и Дашка сбежала.

Насытившись, приятели попрощались с хозяином и двинулись в путь до волостного правления, где им приготовили несколько мешком с зерном. Старовский прикинул, что такого количества хлеба не хватит даже на одну кормежку всего уездного города. Но – делать нечего – пришлось везти то, что имелось.

В дороге, по-прежнему управляя лошадкой, Гутов не уставал восхищаться сообразительностью своего однокашника и настойчиво советовал ему после окончания гимназии поехать в Москву и выучиться на сыщика. Ведь он уже в совершенстве овладел дедуктивным методом.

– Нет, Саша, я овладел не дедуктивным методом, а статистическим, – возразил Володя, лежа на мешках и глядя в замороченное ноябрьское небо. – И дорога мне не в сыщики, а в статистики. А статистики, скажу я тебе, это государственные люди. Так слово «статистик» с итальянского переводится - "государственный человек".

В Усть-Куломе они заехали в штаб добровольческого полка, дабы отчитаться о полученном хлебе, и застали там группу офицеров, собравшихся вокруг стола и что-то бурно обсуждающих. Прокушев увидел пацанов, подошел к ним, спросил у Володи, кто это рядом с ним, и получив пояснения, вывел их на улицу и заговорил с обоими:

– Плохо, парни, дело. Домой вы попасть не сможете – Усть-Сысольск заняли красные. Пришел их большой отряд из Вятки, бои идут возле Небдино. Наши пока держаться, но насколько у нас хватит сил, никто не знает. Я сегодня уезжаю на фронт, а вы уж устраивайтесь здесь как-нибудь сами.


Насколько хватит сил

Держаться, надо держаться, думал про себя Владимир Никонович Старовский, спускаясь вниз по лестнице Кремлевской поликлиники. Результаты последнего обследования не устроили ни врачей, ни самого пациента. Почки и печень, правда, в порядке, но сердечный мотор дает серьезные сбои. Врачи настойчиво рекомендовали оставить работу и уехать отдохнуть хотя бы на подмосковную дачу. Все-таки возраст давно уже пенсионный – 68 лет. Но он совершенно не представлял себе, как можно пребывать в покое, если мозг постоянно требует что-то анализировать, считать и пересчитывать цифры – сколько того, сколько этого…

Возле раздевалки он встретил знакомого мужчину, такого же пожилого и седовласого, как он сам. Это был Родионов, личный врач генсека Брежнева. Выглядел медик не лучшим образом – осунувшийся, лицо бледное.

– Здравствуйте, Николай Георгиевич! – Старовский улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия. – Никак вы сюда Леонида Ильича проводили?

– Что вы, Владимир Никонович, – кисло ответил медик, слабо отвечая на рукопожатие. – Леонида Ильича сюда не приводят. Мы, если надо, вызываем нужных ему врачей на дом или на дачу. А я тут сам теперь «прописался». Проблемы с легкими, коллеги подозревают…

Договорить он не успел. Главный статистик страны неожиданно отвернулся, попытался схватиться за край стойки, за которой стоял гардеробщик, но неуклюже завалился на пол. Родионов, забыв о своем страшном диагнозе, склонился над больным, пощупал пульс, и обнаружил полное его отсутствие. Дальше руки врача работали почти на автомате. Все по школе – массаж сердца, искусственное дыхание.
Через несколько минут появился пульс, и Старовский открыл глаза. Родионов отрывисто приказал гардеробщику: «Срочно скорую», а больному, в более мягкой форме: «Владимир Никонович, прошу вас, не пытайтесь встать, лежите и не двигайтесь. Сейчас вас отвезут в больницу».

На следующий день, лежа в отдельной палате кардиологического отделения Кремлевской больницы, Владимир Никонович, огладывал светло-розовые стены, сосредоточившись на белой люстре, и анализировал про себя происшедшее. Он не помнил, как вчера потерял сознание, но посетившее его в этот миг видение врезалось в память.

Он видел бурную реку, отца и мать, стоящих на том берегу, почему-то на расстоянии друг от друга. И он понимал, почему именно так: они ушли с разницей более полутора десятилетия, а потому не могут находиться рядом. А где-то, выше по течению, над рекой возвышался огромный железный человек. Он перегородил реку массивной железной цепью, и между ее звеньев застряли многие его знакомые. Сам же Старовский цепь проскочил, а потому мог плыть дальше.

Неутомимый мозг ученого и администратора сам по себе, независимо от его носителя, разбирал по косточкам увиденное в момент краткосрочной смерти. Понятно, что железный гигант – это К;рт-Айка, персонаж из легенд коми народа, коему он сам отчасти принадлежал. Сквозь его цепь не смогли прорваться те, чья жизнь оборвалась насильственным путем.

Где-то среди них бултыхался штабс-капитан Прокушев. Он возле села Небдино попал к красным в плен, несколько месяцев отсидел в лагере, но предательство ему поначалу простили – Александр Осипович уверил суд в том, что в рядах добровольцев он оказался случайно, служил им вынужденно, иначе ему грозила стенка. Несколько месяцев он отсидел в лагере, еще несколько месяцев проработал счетоводом в Вологодском исполкоме. Но потом его все же вновь арестовали и расстреляли, как контрреволюционера.

Рядом с Прокушевым на той же цепи болтался Степан Латкин. Ему удалось ускользнуть и уехать за границу. Но тоска по Родине заела, он попросился в Советскую Россию, ему разрешили вернуться, и какое-то время бывший «губернатор без губернии» проработал агрономом в Саратовской губернии. Но опять же недолго. По настоянию Коми областного отдела ОГПУ Степана Осиповича арестовали, привезли в Усть-Сысольск и приговорили к смертной казни. В вину ему вменялась, в частности, гибель красной партизанки Домны Каликовой, о которой он на самом деле не имел никакого понятия. Но усть-сысольские большевики не могли ему простить то, что в ноябре 1919 года вынуждены были бежать из своей столицы, не зная, что на них наступает всего лишь маленький отряд из 45 бойцов добровольческого полка.

В другой части цепи барахтается его однокашник по гимназии Александр Гутов.  На этом звене можно начертать цифру 1937, имея в виду год. Там скопилось множество душ, особенно его коллег статистиков, осужденных за то, что провели «неправильную» перепись.

Сашка вместе со Старовским мог застрять в той цепи еще в декабре 1919 года, когда они оказались в тылу у архангельских добровольцев. Большевики взяли Усть-Кулом только весной 1920 года. По случаю победы они устроили парад с красными знаменами и бравурной музыкой любительского оркестра. Однако торжества пришлось прервать – жители Керчомья не желали их власти и взялись за оружие. Участники парада тут же отправились на подавление мятежа, окружили село со всех сторон и принудили восставших к капитуляции.

А потом начались расправы, и под молохом репрессий чуть было не оказались Старовский и Гутов. Спасло то, что отец Сашки успел вступить в большевистскую партию и устроиться секретарем в усть-сысольское отделение ВЧК, а Никон Александрович Старовский напомнил большевикам, что без его сына уездное статистическое бюро непременно развалится.

Через три года они оба поехали в Москву и поступили в один и тот же университет: Сашка – на юрфак, Володька – на статистическое отделение факультета общественных наук. Одному помогло рабоче-крестьянское происхождение и служба отца в органах ОГПУ, другому – блестящее знание математики. Оба после окончания остались в столице. Гутов уверенно поднимался вверх – служил в Московском уголовном розыске, успешно боролся с бандитами, был любимчиком Генриха Ягоды и тот перевел его на службу в Главное управление рабоче-крестьянской милиции НКВД. Но после назначения на пост наркома Николая Ежова, попал под чистку, ему припомнили родство с белобандитом Николаем Гутовым и свою жизнь Сашка окончил в подвале Лубянки. Вместе с ним вычистили и его отца, но не расстреляли, а отправили на родину – в Ухтпечлаг, где он и сгинул.

Старовский проскочил цепное звено «1937 год», но временно застрял на колечке со значением «год 1951-й». Главная его вина заключалась в том, что он оказался научным руководителем диссертации вольнодумца Луки Ярошенко, что ему еще могли простить. Но Сталин на заседании политбюро заявил, что Старовский – польский еврей, свою национальность скрыл и теперь главному статистику страны грозили такие неприятности, о которых страшно было подумать. Его исключили из партии, он ждал ареста, но вынужден был ходить на работу, поскольку имел доступ к засекреченным сведениям, а постановления о его увольнении никак не принималось. Пришлось звонить лично Сталину, спрашивать, как ему быть, и получить ответ: «Раз постановления нет – продолжайте работать».

Арест миновал, Владимира Никоновича восстановили в партии. Он был всем нужен, и даже после смерти Сталина, а много позже и смещения Хрущева Старовский возглавлял статистику СССР. И вот теперь бурное течение его жизни подошло к водопаду, который уже никто не может миновать. Жизнь оборвется, но не сразу. Сначала его сделают пенсионером союзного значения, вручат очередную высокую награду – может быть даже присвоят звание Героя Социалистического Труда, дабы он тихо и спокойно почивал на лаврах.

Вот только тихо и спокойно почивать на лаврах Старовский не умеет. Вряд ли он в таком состоянии протянет более полугода. Он уйдет в вечность и про него, возможно, забудут. А может и не забудут, и назовут что-нибудь его именем. Например, улицу в городе, в котором он окунулся в статистику.