Падение редуцированных

Набросок мой удался и пришёлся по нраву заказчикам. Я слышал, как они гусями гоготали уже не над моей, а над своей выдумкой, воображая, сколько шуму наделает такая афишка.. Обойтись же без переполоха им было никак нельзя - неумалимо холодная весна затянулась, но денежной публики в окрестностях не убывало. Только тратилась эта публика пока по местам закрытым, грассируя вечерами в вышколенных клубах, где в перчатках играть не дозволяется,* и догуливая ночами в мужицких армяках на запретных драках до убоя...
Потому владельцы летнего сада решили открыть сезон с помпой, чтобы потрясти кошельки при любой погоде. А к чему тянется человек обеспеченный и лишними мыслями не обременённый, когда он весь, как есть, на виду? К занятному лёгкому скандальцу, этакой русской шипучке-полушампань. К истории, немного бравирующей презрением к утверждённому общественному вкусу. (В которую, однако, от чистейшей скуки впишутся многие.)

Моя же художественная фантазия была проста и ничьей, кажется, нравственности не попирала. Я взял заказ на афишу и получил на руки - с целью отображения по мотивам - слова романса "В лунном сиянье", часто называемом ещё "Колокольчик".** (Он всем известен, разумеется, хоть даже одним припевом; да и какой ямщик не фальшивил его вам на долгой русской дороге, оплаканной лунным светом!..) Но текст песни целиком совершенно по-иному впечатлил меня. Знаете, как это случается: разглядеть вдруг то, во что прежде не всматривался? Вот так я, всё слышавший раньше этот назойливый "динь-динь-динь" из припева, сейчас полностью отмёл звук.. И будто хмель с меня сошёл! Я рассмотрел в обычных строчках великую красоту и совершенную окончательность одной маленькой трагедии.

Протрезвел же я, как всякий увлечённый творчеством человек, дабы опьяниться заново... Моментально запечатлел своё поражение перед дивным романсом в карандаше - на первом попавшемся листе. Остановился лишь тогда, когда повредил плотную бумагу до дыр, вдавливая грифель. На ароматной чайной обёртке у меня вышла натуральная гравюра, штамповать можно-с.. Настолько перенервничал, что просыпал всю заварку, не заметив того, и получил после как неприятный нагоняй от матушки, так и обширную головомойку от кухарки Степаниды, бежавшей за мной с вёдерным кипяточным самоваром.

Уж не знаю отчего, от неопытности, наверное, в роковых чувствах, я изобразил не оставленного юношу в горькой печали и не венчальную пару со счастливым соперником пред алтарём. Нарисовал я, не думая, а по велению руки, классическим тогда растянуто-удлинённым салонным манером - одинокую невесту, уже обряженную, в фате. В покинутом экипаже, в безлюдье какой-то набережной. И как она вроде прямо, гордо сидит, но всё же чуть сгибается. И всё держит в руках смешной и наивный букетик фиалок, который, конечно, далёк от свадебных цветов.. Это последнее напоминание о юноше, об их весне, о сказанном порывисто и чутко, от самого сердца.. Вышло капельку декадентски, однако грустно без фатализма и, по-моему, для такого повода неплохо.***

Нежданно заложил я в рисунок и тот секрет, что столь порадовал неугомонных частников, безразличных ко всему, окромя прибылей. Я посадил невесту в открытый экипаж в той самой позе и в схожих условиях пейзажной натуры, какие заданы были в великой "Неизвестной" Крамского...**** (Мне посчастливилось видеть картину мастера, уже простреленную моральным негодованием, на столичной выставке. Я же стоял у полотна околдованным идолом и ловил спиритический взгляд незнакомки, пока не онемел всем телом, не пошатнулся и не отдавил ног кому-то из приличных господ.) При том я-то знал, куда смотрит моя "неизвестная"! Всем скрытым под опущенной фатой лицом, всей силой томящегося взора она прощается с искренностью и чистотой этих первых незабываемых фиалок. Которые, и вот тут уж - как угадать судьбу?, ещё пролежат, закутанные "фатой" книги, шкатулки иль конверта, целую жизнь и проводят её к вечным вратам, в окружении ближних. Только ближе всего, у самого сердца, останется таки сухая синь давних выплаканных глаз. Нисколь, как небо ранней весною, от прошлых дождей не помертвевших...

На афишах, за цену которых я купил, слава Богу за всё, не только фунт изведённого мной чая, значилась некая знаменитая певица "с единственной гастролью". Гнусавила она неприятно.. То ли от смеси холодного и спёртого воздуха, выступая в купольном лазоревом шатре со звёздами, протапливаемом по верху до выгибания этих звёзд, словно стягов на ветру, куда зритель ломился ужасно и где иные дамы, чересчур утеплившиеся, имели в толпе обмороки. То ли от моды на такое исполнение, когда словами будто промывают нос, там, внутри себя, их завывая - а тут не произнося. Но уж почему она ещё и картавила, предположить совсем не могу! Лицом немолодая дебелая солистка в стянутом корсажем платье была репа - репой, с пяточкой загнутым курносым. То есть, явно русская, наверно из глубинки, и с изначально высоким ясным голосом, пускающим гуляния и хороводы... Я уловил раз её распевку: всё было понятно, каждое слово! Однако на сценических выступлениях разобрать что-либо, кроме оскоминного "динь-динь-динь", в целом романсе казалось столь же трудно, как если бы она пела на редком заокеанском наречии. Что-то похожее я слышал от нашего грандиозного путешественника Миклухо-Маклая на публичных лекциях. Так то были фразы на языке папуасов! Зато здешняя аудитория выдавала приме овацию за овацией и, по-моему, обходилась вовсе без предубеждений на её счёт и без формальностей вроде общих требований к умениям в вокале.

Что же, "единственная" гастроль ожидаемо затянулась, я трижды подмалёвывал афиши и добавлял к ним перемены в репертуаре. А потом весь концерт получил общее название "С фиалкой на устах" - и я вынужден был пригласить знакомого подмастерового юношу, кончающего курс в художественном училище. Вдвоём мы сделали несколько ручных анонсов, больших и богатых, с рамами и позолотой. Заготовили малые офорты на серебрянке (в дар за самые дорогие билеты, с черкушной росписью певицы, похожей глупыми завитушками на жирафу) и версии листовок для печати в губернских газетах и даже в нескольких передовых культурных журналах.. Помимо того, в широкий тираж ушли зазывные программки, которые ожидались на каждой тумбе, дереве или столбе. Объёмы работ и короткость сроков не давали вздохнуть: мы с молодым коллегой, очень одарённым техничным портретистом, и за достаточные кредиты не нашли ещё ни грамотных помощников, ни рисовальщиков копий. Никто не хотел такой каторги даже в нужде.

Моя фиалковая дева, родившаяся случайно, надоела мне тогда страшно, до истинной муки! Будто к языку прилипший "динь-динь-динь", слышать какого я уж не мог совершенно!! В конце до того безобразие дошло, что я с закрытыми глазами наводил общий контур и передавал своему напарнику в дело далее - действуя всё так же, не открывая глаз..

От усталости и постоянного погашения воспалённых нервов я не хотел замечать, что коллега принимал наш прожект абсолютно иначе. Он работал судорожно над каждой типовой рисовкой, переживал от незаметного штриха, видевшегося ему неверным либо лишним; любопытствовал юноша и историей создания этюда - не переставая.

Из того утомительного времени припоминается мне иногда, как он перехватил забракованный мной вариант афиши для печати... И прислонился к рисунку губами: молитвенно, обрядово, почти плача! Я же всего-то искал формулу привлечения внимания, чтобы в газетах поприметнее смотрелось, вот и интересничал. Разбавлял тему, пробуя, то гроздью виньетки под старину, то зефирными Амурами - для нонешних пансионерок да молодых душой мещанок с купчихами.. Или помещал всю композицию на тонкий рыцарский щит, волнующийся рёбрами (с непременным сердцем под ними), а потом превращал щит вдруг в грубый замок, ключик от которого подходил не то что к сердцу, но к цене за билет: "всего-с гривенник за стоячее место!". Помню, всё мне было не шарман, поиск продолжался. И хоть это происходило ещё в середине нашей ретивой скачки за гонорарами, так и не знаю, какая из многих отброшенная картинка столь потрясла моего тонкокожего соратника..

Пресса, однако, в наших стараниях нимало не нуждалась и не терялась сама, наслаждаясь скандалом с произведением мэтра Ивана Николаевича [Крамского], давно к той поре почившего. "Неизвестная" же, как всякий триумф гения, только начинала жить. Картину обвиняли в воспевании дам полусвета и их покровителей, в узаконивании в обществе падения нравов, в оскорблении всех честных женщин и нанесении пророческий пощёчины от консерваторов "женскому вопросу".. Ещё, кажется, попрекали её в приближении Всадника Смерти: некие "неизвестные" гласно доказали, что конь бледъ***** просвечивает за спиной героини портрета.

Такой вот методой обычное объявление концерта газеты свели к упражнениям в остротах, списав "дорогую камелию" замуж - с бедными фиалками в руках! Зубоскальство иных изданий перешло последнюю черту, когда мою невинную аллюзию стали публиковать для карикатур на неверных жён, на девиц, бежавших из-под венца, и на невест-изменщиц - просто "поднимая" фату и пририсовывая туда нужные лица. Говорили, мзда за такую подлость достигала цены дачного абонемента на всё местное лето или шикарной поездки в Крым... Словом, фурор в концерте был произведён огромный!

За шумом от первой программы, где гнусавую певицу (уже не влезавшую на таких хлебах в корсаж и переодевшуюся в вольный хитон) без опаски качали русобородые богатыри из пищевой артели, никто не придал особого значения случаю, окрещённому "частным". Благопристойная И., мещанка средних лет, жена и мать, отравилась около одной из афиш. Письма или записки при себе не имела. В сведённой пароксизмом руке несчастная раздавила засохшие осыпанные ландыши, перевязанные матросской лентой с бескозырки упразднённого образца. Губы же её стали фиалковыми - от синильной кислоты...

Резонанса трагедии не придали даже в уезде, но прозвонила она на всю губернию! И те, кто словно отмашки ждали, назначили себе последний час.. Как-то уж очень вскоре после первого случая около злополучных афиш стали травиться женщины: разных сословий, но всё порядочные, немолодые и обычные, чем-то скучные и незаметные. Не подходящие и к намёку на порочность. Особы же эксцентрические, напротив, принялись как обходить объявления, так и избегать модных гуляний в аллеях уже прогретого, благоухающего и распевающего вечерами романсы летнего сада. Не отравилась и ни одна из тех опозоренных публично, чьи черты узнала под моей фатой половина страны, и от кого, кажется, можно было бы ждать поступков самых необратимых. Вправду, видимо, менялась палитра нравов, а мне недостало зоркости объяснить её оттенки. И бесхитростная моя живопись опять ударила по людям лучшим, вопреки любым "женским вопросам".

Афиши стали массово срывать, поджигать, портить вместе со столбами. Тумбу на городской окраине подорвали, далёко по округе вышибив стёкла. Сдались даже газеты, прекратив своё состязание с доктринёрами и "лжеискусством" и сняв рекламы концертов впредь, со всех номеров. Остановили потоки своих шаржей на изменщиц и продажные зубоскалы, заслуженно потрёпанные полицией.

Обескураженность мою нельзя впустить в ваше нутро, если вы не переживали ничего подобного! То был сон тифозного наяву. Заказчики отшатывались, как от прокажённого. Творческая братия прервала со мной всякое общение, заклеймив "губителем фиалок". (Бедных женщин, решившихся на фатальный шаг, прозвали в наших краях "фиалками" - и набиралось жертв уже на траурную поляну, растущую за кладбищенской оградой...) Владельцы летнего сада, солистка, оркестранты - все подурнели и постарели, не покидая допросов, хоть их вина, а равно и моя, состояла неизвестно в чём.

Цвёл и пах в серном дыму пересудов и безбожных похорон лишь мой подмастерье! Вызванный повесткой, эта плакучая ива и лишний на нашем веку романтик повстречал в отделении девицу, тоже явившуюся в качестве свидетельницы. Жизнерадостную и прехорошенькую учительницу, дававшую уроки детям в нескольких семьях, теперь осиротевших.. Юноша безумно влюбился и перевёл свой недремлющий пыл в новое русло: в поклонение реальной возлюбленной. Даже цветы ей он рисовал сам не просто от стеснённости в средствах! Распиравшее грудь сердце впервые вдохновило его на прекрасное созидание.. В трудной "школе чувств" подмастерье сам превратился в мастера, открыв в себе след прежних эпох. И выводя углём, взбивая и пышня райские букеты, он сохранял зыбкие натюрморты яичным белком, словно останавливал прекрасное мгновение.

Я ожидал, что тихий напарник мой непременно запоёт, и не ошибся. Рулады у него выходили значительно хуже букетов, правда. Наша кухарка Степанида на следствии, проведённом мною лично, показала, что "огрела крикливого мальца" метёлкой с испуга, подумав, что в дом забежала воющая собака! Всяко, не Конь блед, но тоже вестница нехорошая. А уж куда было ещё хуже?!

На духу же говоря, любовь моего соратника стала единственным просветом тёмных недель, листаемых в месяцы. То обожание, какое испытывал этот дебютант в науке страсти нежной, заставляло верить в роскошь нищих фиалок. В ту живительную суть, от которой я чуть не отказался перед иссохшим, вопрошающим ликом скорби... Наверное, совсем низко было бы наложить на себя руки от одного малодушия, как бы перебивая череду трагедий, признавая нелепицу соучастия. И не менее гадким казалось выискивание тайны, затушёванного Коня бледного, на замершей иллюстрации к дорожному романсу, что пели, кстати, везде по-прежнему.. Но я прошёл через всё. Безуспешно.

Галерея страшных снимков post mortem,****** продирающих меня до мороза дурацкими фиалками в восковых руках покойниц, полнилась случаями по всей стране. Я выздоравливал телом, умерев где-то внутри. Выхаживаемый зарёванными домашними и юнцом-художником с его спутницей и с его верностью идеалам. Наблюдал за экспериментами коллеги, работавшем теперь с акварелью и размывавшем антураж на листе до воздушно-прозрачного. Оставляя только её летящий силуэт, чаще вполоборота. В шляпке с полуразвязанным бантом, с оттопыренным пальчиком с чернильным пятнышком озорной младости и в подозрительно фиалковой по цвету блузе..

Однако бедность моего коллеги было не замазать и кармином. Очаровательная барышня же, оказавшись волею провидения среди вполне обеспеченных вдовцов, окольцевала одного очень быстро... Хорошо для песни, не в жизни, что мой славный друг знал своего соперника. И даже снимал серый, жемчужный от сырости, полуподвал в том же доме, где бывший помещик (теперь деловой концессионер и немного ростовщик) занимал белые верхние комнаты с мезонином.

Всё кончилось фиалками, которые он невесть где добыл, вызвавшими у меня тяжелейшую горячку с приступами видений. В бреду на синих устах жениха в отставке мне виделись слова, набранные трафаретом, про какое-то "падение редуцированных". Фраза, ни о чём мне не говорящая, не звенела - динь-динь-динь - она грохотала вне мелодики, отдельным от набрякшей романсовой оркестровки испытанием.

Этот пропащий юнец бережливо завернул увядшее в газетную полосу, где вновь кипуче обсуждали языковую реформу и отказ от ятя и прочих.. Вот они, павшие сушёными лепестками редуцированные, слабейшие из нас. Сильные для живых только огненным дыханием, обжигающим прошлым. Особенно жаркие, когда серебрится снег. Да ещё ранней весною, манящей обманными колокольцами долгого счастливого пути.

Я никогда более не рисовал. Быстро, выгодно и не без странностей женился на чересчур "известной" ценительнице дорогих редкостей, чьё свадебное платье было тоже - на редкость - с длинным шлейфом.. И отбыл из кольца сплетен и матушкиного удара, заделавшись модным критиком искусств, в другом направлении от прекрасных здешних мест.
А романсик, бывает, гнусавлю, что ж, ценю в себе народные истоки, дух провинции! Подчёркиваю без стыда, горделиво: поездил и я на ямщиках, знал посконную Русь, любил её, мол!.. Только когда исполняю - здесь вот, этот отрывок - то фразирую всегда отчётливо и так: "С молодою женой мой приятель стоит".

И тот призрак, кой я вызываю, каждый раз счастливо улыбается мне. Неземная поляна за ним пахнет же, как ей и должно, фиалками.

Знаю-с! Мёртвых с погоста не носят. Так они, по всей строгости меряя, и не на погосте. А как выщелкнутые из рядов языка редуцированные - где-то вовне..

Опять со мной чертовщина какая-то творится. Ипохондрия, доктор (из снобов-англикашек, что и здоровается со мной только за деньги, да с женой зато задарма) говорит, болезнь эта припадочная, сродни возвратной малярии. Так, значит, снова приступ грядёт, наверное. Уж сколько лет не было...

Сколько лет я живу
Ни туда, ни сюда.
Этот звон, этот звон
Не пройдёт никогда.
Дзынь!

___________________
*во избежание любого мухляжа с подкидыванием, аферы с картой в рукаве, и для отличия от крупье, имевшего обязательный атрибут: белые перчатки (особенно в игорных заведениях по европейскому образцу)

**В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дороге троечка мчится.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Колокольчик звенит,
Этот звон, этот звон
О любви говорит.
В лунном сиянье ранней весною
Помнятся встречи, друг мой, с тобою.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Колокольчик звенел,
Этот звон, этот звон
О любви сладко пел.
Помнятся гости шумной толпою,
Личико милой с белой фатою.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Звон бокалов шумит,
С молодою женой
Мой соперник стоит.
В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дороге троечка мчится.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Колокольчик звенит,
Этот звон, этот звон
О любви говорит.
(автор музыки и слов: Евгений Юрьев, конец 19 - начало 20 века)

***иллюстрация к рассказу: неизвестный художник Ять; при современном участии автора и генеративных технологий

****всем известная "Неизвестная", шедевр русской живописи кисти И.Н. Крамского (1883)

*****здесь: церковнослав., в середине через ЯТЬ; он же: Конь блед (вспоминая Брюсова), Конь бледный из евангельского Апокалипсиса

******посмертных фотографий