Процесс. Глава 23. Норкин

Норкина привели под утро. Я знал его дело наизусть — папка лежала у меня на столе уже неделю. Борис Осипович Норкин. Старый хозяйственник, строитель. В Кемерово приехал в тридцать втором, возглавил «Кемеровокомбинатстрой». И сразу попал под колпак.

Но самое интересное было в другом. Когда в Кемерово начался голод, Норкин решил пойти на перерасход неприкосновенных запасов муки. Спас людей, но нарушил закон. Местные чекисты требовали отдать его под суд, однако Москва не дала — к тому времени Норкин уже курировал крупные стройки, и трогать его было не с руки. А теперь, в тридцать шестом, когда пошла большая чистка, о нём вспомнили.

Мы работали вдвоём с Гришей Молочником. Его недавно перевели в Москву, в центральный аппарат, и Громов определил его ко мне в пару. Я был рад — всё-таки старый друг, проверенный человек. Мы быстро договорились о тактике: «хороший» и «плохой» следователь, смена ролей, постепенное наращивание давления.

Первый раунд начал я — «хороший». Вошёл в кабинет, сел напротив Норкина, подвинул к нему стакан с чаем.

— Борис Осипович, давайте поговорим спокойно. Я понимаю, вы устали. Но и вы поймите нас. Есть показания ваших товарищей — Шестова, Арнольда, других. Они утверждают, что вы были связаны с троцкистским центром. Получали директивы от Пятакова. Занимались вредительством на стройках. Это правда?

Норкин поднял на меня глаза. Усталые, без ненависти.

— Я не вредитель, — сказал он тихо. — Я строил.

— Я знаю про муку, Борис Осипович. Но это не отменяет того, что вы набирали в аппарат чуждые элементы.

— Это хорошие специалисты. Они работали честно.

Я вздохнул, покачал головой. Потом встал, вышел. В коридоре Гриша ждал.

— Упёртый. Давай теперь ты.

Гриша вошёл в кабинет. Через дверь я слышал его голос — жёсткий, резкий, с металлическими нотками. Он играл «плохого» виртуозно.

— Норкин, ты что себе позволяешь? Ты думаешь, мы тут с тобой в игрушки играем? Ты вредитель, троцкистская морда! Шестов и Арнольд уже всё подписали, они тебя сдали с потрохами! А ты сидишь и сказки рассказываешь про муку!

Норкин что-то отвечал, но Гриша не слушал. Он орал, стучал кулаком по столу, швырял папки. Через полчаса он вышел — красный, взъерошенный.

— Готов. Почти. Давай теперь снова ты, помягче.

Я вошёл. Норкин сидел, вжавшись в стул, лицо бледное, руки дрожат.

— Борис Осипович, извините за коллегу. Он вспыльчивый, но дело своё знает. Я хочу вам помочь. Вы же умный человек. Понимаете, что запираться бесполезно. Шестов, Арнольд — они уже всё рассказали. Ваше дело — только подтвердить. И тогда мы сможем смягчить вашу участь. Подумайте о семье.

Он молчал.

— Я не вредитель, — прошептал он. — Я строил.

— Я знаю. Но сейчас важно другое. Подпишите протокол. И всё закончится.

Он молчал. Я вышел. Гриша уже ждал.

— Не подписал?

— Нет.

— Тогда меняемся. Ты «плохой», я «хороший».

Я вошёл снова. На этот раз я не сдерживался. Орал, крыл его матом, тыкал пальцем в лицо. Вспоминал Кемерово, голод — кричал, что это он довёл людей до такого своим вредительством. Что он убийца, троцкистская сволочь, враг народа. Он пытался отвечать, но я не слушал.

Я вышел. Гриша зашёл — снова чай, снова мягкий голос.

И так несколько раз. Норкин слабел с каждым часом.

К вечеру мы оба выдохлись. Норкин сидел на стуле, едва держась, но всё ещё твердил: «Не вредитель. Строил».

Мы встали. Подошли к нему с двух сторон.

— Борис Осипович, — сказал я тихо, — вы сами выбрали этот путь.

И мы начали бить. Без смены ролей, без театра. Просто два мужика избивали третьего, прикованного к стулу. Я бил в живот, в рёбра, по почкам. Гриша — по лицу, по голове. Норкин хрипел, захлёбывался кровью.

Потом я остановился. Гриша продолжал. Потом я сменил его. Мы менялись, как на конвейере. Норкин терял сознание, мы его приводили в чувство — и продолжали.

Наконец я остановился. Руки гудели, костяшки сбиты в кровь. Норкин висел на стуле.

— Хватит, — сказал я. — Готов.

Я вызвал конвоира, приказал привести его в чувство. Когда Норкин очнулся, перед ним уже лежал протокол.

— Подписывай, — сказал я.

Он посмотрел на меня мутными глазами. Потом взял ручку и вывел свою фамилию.

Я забрал протокол. Норкина унесли. Мы с Гришей остались вдвоём. Он закурил.

— Ну что, Костя, ещё один готов. Поздравляю.

— Поздравлять не с чем, — ответил я, затягиваясь.

— Брось. Он враг. Сам посуди: сын попа, бывший собственник — это его кадры. Он их покрывал. Он нарушал закон. Он вредитель. И мы его разоблачили.

Я молчал. Гриша был прав. По всем статьям прав.

Но где-то глубоко внутри шевелился червячок сомнения. Тот самый, что появился после Марковой. Я давил его, не давал вылезти.

Вечером я вернулся домой. Анна, как всегда, встретила меня ужином. Серёжа спал.

— Костя, у тебя руки в ссадинах. Что случилось?

— Ничего, Аннушка. На тренировке.

Она не поверила, но не стала допытываться. Просто взяла мою руку, прижала к своей щеке. И в этот момент я почти забыл о Норкине.

Ночью я долго не мог уснуть. Встал, сел за шахматную доску. Расставил фигуры.

Белые съели ещё одну пешку. Партия продолжалась. И я всё ещё верил, что играю правильно.