Процесс. Глава 24. Радек

Ноябрь 1936 года. Москва.

Вызов к Громову пришёл ранним утром, когда я только допивал вторую кружку чая в своём кабинете, разбирая сводки за ночь. Майор госбезопасности был краток:

— Шахфоростов, сегодня работаете с Радеком. В кабинете номер двенадцать. Там уже наши. Идите, помогайте.

Радек. Карл Бернгардович. Один из самых известных троцкистов, старый большевик, член партии с 1904 года, участник революции, соратник Ленина. Блестящий публицист, острослов, международник. Арестован месяц назад по делу «параллельного троцкистского центра».

Я шёл по коридору, и внутри было пусто. Не страх, не волнение — только холодная, привычная готовность.

Кабинет номер двенадцать был больше стандартных допросных. В нём уже находились четверо: майор Ступин — коренастый, с бычьей шеей, капитан Завьялов — молодой, но уже зарекомендовавший себя, и я, самый младший по званию. Ещё двое оперативников стояли у стены. На стуле, пристёгнутый наручниками к подлокотникам, сидел Карл Радек.

Он выглядел хуже, чем на фотографиях. Осунувшийся, с синяками под глазами, в мятом пиджаке, но держался прямо. В его взгляде не было страха — скорее усталое, ироничное презрение к происходящему. Когда я вошёл, он скользнул по мне глазами, чуть усмехнулся.

— О, пополнение. Молодой, спортивный. Вы, наверное, боксёр? Все чекисты теперь боксёры. При Ежове это стало модно.

Я не ответил. Сел за стол, открыл папку. Ступин уже начал допрос, зачитывая обвинение — монотонно, без эмоций, как будто перечислял покупки в лавке. Радек слушал, иногда кивал, иногда хмыкал. Потом, когда Ступин закончил, сказал:

— Всё это очень интересно. Но я не признаю себя виновным. Я никогда не был троцкистом в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Да, у меня были разногласия с линией партии, но я никогда не призывал к террору и не участвовал в заговорах.

Завьялов взвился:

— Ты будешь нам рассказывать! А кто писал статьи против Сталина? Кто встречался с эмиссарами Троцкого в Берлине?

— Статьи я писал, это правда, — спокойно ответил Радек. — Но это была политическая дискуссия, а не призыв к свержению власти. В Берлине я встречался с журналистами, а не с эмиссарами. Всё это — фантазии вашего следствия.

Ступин ударил кулаком по столу.

— Ты нам тут спектакль не устраивай! Шестов, Арнольд, Норкин — они уже всё подписали! Они назвали тебя одним из руководителей центра!

— Шестов, Арнольд, Норкин, — повторил Радек, и в его голосе прозвучала горечь. — Я знаю этих людей. Они не виновны. Их сломали. Как сломаете и меня, рано или поздно.

Я смотрел на него и чувствовал странное уважение. Он держался. Держался достойно, не унижаясь, не умоляя. И в то же время понимал: он обречён.

Допрос продолжался несколько часов. Ступин и Завьялов сменяли друг друга, кричали, угрожали. Радек отвечал спокойно, логично. Он был силён. Но я видел, как постепенно устаёт. Как гаснут его глаза.

В какой-то момент Завьялов не выдержал. Вскочил, подбежал к Радеку, ударил его по лицу. Радек качнулся, но устоял. Из разбитой губы потекла кровь.

— Будешь подписывать, сволочь? — заорал Завьялов.

— Нет, — ответил Радек тихо.

Тогда Ступин кивнул мне.

— Шахфоростов, помогите.

Я встал. Подошёл к Радеку. Он посмотрел на меня — без страха, с любопытством.

— Вы тоже будете бить? Молодой, сильный, боксёр. А я — старый, больной человек. Вам не стыдно?

Я ничего не ответил. Я ударил его в живот — не сильно, но достаточно, чтобы он сложился пополам. Ступин и Завьялов тут же присоединились.

Дальше всё смешалось. Мы били его втроём. Я бил методично, без ярости, как на тренировке — в живот, в рёбра, в почки. Завьялов остервенело пинал ногами. Ступин работал кулаками.

Радек кричал. Сначала сдерживаясь, потом в голос. Он падал со стула, мы поднимали, сажали обратно, били снова. Он терял сознание — мы приводили в чувство, плескали водой из графина, и продолжали.

В какой-то момент, между ударами, я поймал его взгляд. В нём уже не было ни презрения, ни иронии. Только боль. И понимание.

Через час он сломался. Не от боли — от бесконечности происходящего. Он поднял дрожащую руку, прохрипел:

— Хватит… Я подпишу.

Ступин кивнул. Мы остановились. Я взял со стола протокол, положил перед Радеком, вложил перо в его разбитые пальцы.

Он подписал — не глядя, не читая.

Я забрал протокол, проверил. Вызвал конвой. Радека увели — он едва передвигал ноги.

Я остался в кабинете один. Сел, закурил. Руки не дрожали. Внутри было пусто.

В коридоре меня догнал Гриша.

— Ну что?

— Подписал.

— Хорошо. Громов будет доволен.

Мы пошли вместе. Гриша молчал, я молчал.

Я вспомнил слова Радека: «Вы даже не понимаете, что творите».

Я понимал. Именно это и было самым страшным.