Процесс. Глава 25. Партсобрание

Январь 1937 года. Москва. Школа № 47 на Таганке.

В актовом зале пахло сыростью и старым деревом. За окнами валил снег, но здесь, под высокими потолками с лепниной, было душно от набившихся людей. Учителя сидели рядами на скрипучих стульях — кто-то в тёмных платьях с белыми воротничками, кто-то в пиджаках, кто-то в военизированных френчах. Все смотрели вперёд, на сцену, где за столом президиума восседал новый секретарь партбюро.

Николай Платонович Трещёв.

Он был в защитном френче, туго перетянутом командирским ремнём, в хромовых сапогах. Бывший гимнаст, он держался с той особой выправкой, которую дают годы тренировок. Говорил негромко, но так, что слышал каждый угол зала. И в этом голосе было что-то, заставлявшее людей ёжиться.

— Товарищи. Мы собрались сегодня, чтобы обсудить итоги прошедшего полугодия. Скажу прямо: результаты неудовлетворительные.

Он обвёл зал взглядом. Многие опустили глаза.

— Успеваемость по истории и обществоведению ниже, чем в прошлом году. Дисциплина хромает. Комсомольская организация вообще занимается не пойми чем.  Вместо того чтобы воспитывать юных ленинцев, мы плодим бюрократов.

В зале стояла тишина.

— Я изучил личные дела преподавателей. И обнаружил, что у нас есть учителя, которые позволяли себе сомневаться в правильности линии партии. Которые в частных разговорах критиковали решения ЦК.

Он сделал паузу.

— Я не буду называть фамилии. Пока. Но предупреждаю: если ситуация не изменится, я буду вынужден поставить вопрос о соответствии занимаемым должностям. Вплоть до исключения из партии.

Анна Шахфоростова сидела в третьем ряду, сжав руки на коленях. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Трещёв смотрел прямо на неё — или ей это только казалось?

Рядом сидела Елена Григорьевна, жена Трещёва, тихая, незаметная женщина, преподававшая химию.

— Теперь о конкретных мерах, — продолжал Трещёв. — Первое. Ввести еженедельные политинформации во всех классах. Второе. Усилить контроль за успеваемостью. Третье. Провести чистку комсомольской организации. Четвёртое. Всем преподавателям истории и обществоведения пересмотреть учебные планы. Упор — на разоблачение троцкистско-зиновьевской банды.

Он снова обвёл зал взглядом.

— Вопросы есть?

Вопросов не было. Тишина.

— Тогда голосуем. Кто за предложенные меры?

Лес рук взметнулся вверх. Анна подняла руку вместе со всеми.

— Единогласно, — заключил Трещёв. — Все свободны. Товарищ Шахфоростова, задержитесь.

Анна вздрогнула. Елена Григорьевна выскользнула из зала.

Они остались вдвоём. Трещёв спустился со сцены.

— Анна Петровна, вы хороший учитель. Дети вас любят. Но меня беспокоит другое. Ваш муж — сотрудник НКВД. Вы должны быть примером для коллектива. А вместо этого я слышу, что вы уклоняетесь от общественной работы, не выступаете на собраниях.

— Я не уклоняюсь, Николай Платонович. Просто моя главная работа — учить детей.

— Политика — не ваше дело? Вы, жена чекиста, коммунистка — и политика не ваше дело?

Она молчала.

— Запомните, Анна Петровна. Сейчас не то время, чтобы отсиживаться в стороне. Враг повсюду. Вы меня поняли?

— Поняла.

— Тогда идите.

Она вышла. В коридоре её ждала Елена Григорьевна, взяла за руку.

— Анна Петровна, вы не принимайте близко к сердцу. Николай Платонович… он считает, что по-другому нельзя. Что только жёсткость спасёт нас от врагов.

— Я понимаю, — ответила Анна. — Я всё понимаю.

Она действительно понимала. И от этого понимания становилось ещё страшнее.

Вечером она рассказала мужу.

Константин слушал молча, потом сказал:

— Трещёв — правильный человек. Ты его слушайся, Аннушка. Так будет лучше.

Она кивнула. И ничего не ответила.

А ночью долго не могла уснуть, глядя в тёмный потолок. Мир вокруг становился всё более чужим и страшным. И её муж, её Костя, — часть этого мира.