Человек с лопатой и ножом

В Советском Союзе мне довелось наблюдать абсолютно невероятные вещи, вряд ли возможные где-либо еще.

Вскоре после кончины генерального секретаря партии Леонила Ильича Брежнева, я устроился на филиал «Киностудии Минобороны СССР». В филиале — потому так было удобнее, филиал дислоцировался на территории НИИ-4, то есть аккурат через дорогу от моего дома.

Как-то мы зачастили снимать флагман Черноморского флота — ракетный крейсер «Слава» (старое название «Москва»).

Сначала мы жили на нём в Николаевском доке, перед окончательной сдачей корабля и поднятием флага. Привыкли уже к нашей гостинице-дебаркадеру, когда однажды утром крейсер вдруг ожил переговорами по «Каштану», командами, сигналами, а потом и вовсе оторвался от берега и со скоростью лёгкого моторного катера (в СССР их называли глиссерами) заскользил по Южному Бугу.

Через несколько минут мы миновали Николаев, а потом — отдельно стоящее старое здание из красного кирпича. Из окон крейсеру махали лифчиками и трусами. Это была женская тюрьма.

В Севастополе мы поселились в гостинице и целый месяц ходили на крейсер, как на работу. Был январь. Десять градусов тепла. Пахло морем, зеленела трава.

У нас была большая компания. Кроме киногруппы, в гостинице жили специалисты Северного ПКБ (г. Ленинград), которые помогали налаживать аппаратуру на «Славе».
В числе прочих мне запомнился парень, которого я всегда приводил в пример, когда заходил спор о правдоподобии Гоши из фильма «Москва слезам не верит». Звали его Владик. Ему было лет двадцать пять, уже лысоватый, в институте он не учился или не закончил, не помню. Был не дурак выпить и вместе с нами гонялся за женщинами романтического настроя. Работал на одном из заводов ПКБ, сам разработал и сделал прибор, который был установлен на ракетном крейсере.

Мы подружились с генеральным конструктором «Славы» Валентином Ивановичем Мутихиным и его замом, молодым парнем, тезкой крейсера.

Мутихин был похож на голливудскую звезду — высокий, статный, умный, образованный, смешливый, без возраста — просто Грегори Пек из «Золота Маккены».

Ему нравилось, как мы поём. Не очень нравилось что.

— Откуда у вашего поколения этот пессимизм? — спросил он как-то, слушая что-то вроде «Мы теперь уходим по-немногу» Есенина.

Потом стал рассказывать, как однажды на Новый год они остались на Сахалине вместо того, чтобы лететь в Ленинград, и вдруг запел «Материк» Городницкого:

От злой тоски не матерясь,
сегодня я без спирта пьян.
На материк, на Магадан
ушёл последний караван.

С ностальгией вспоминаю ту атмосферу в гостинице Севастополя, чего не скажешь об атмосфере на "Славе". На самом крейсере творилось что-то невообразимое: у меня украли несколько осветительных приборов, матросы воровали друг у друга предохранители, чтобы очередная БЧ (боевая часть) заработала к приходу съёмочной группы.

Мы часто задавали себе вопрос: а если, и вправду, война? Ядерная война.

Потом мы еще несколько раз ездили вслед за «Славой» — на Север, в Ленинград…

В Североморске мы снимали совместные учения Северного и Черноморского флотов. Южные моря представлял, естественно, «Слава», который тогда по молодости гонял по всему свету без устали.

Помню, как мы зашли в рубку флагмана Северного флота. Там был настоящий сходняк адмиралов обоих флотов. Мы с ними мило и дружески болтали, когда в рубку ввалился — иначе не скажешь — довольно молодой и разбитной капитан 2-го ранга (по-сухопутному подполковник) и вдруг начал довольно зло подкалывать то одного адмирала, то другого — и всё это с матом. Адмиралы молчали.

Ощущение было такое, что в хату к мужикам зашёл какой-то наглый блатной и начал всех задирать.

Когда кап-два, вдоволь поиздевавшись над адмиралами, также неожиданно ретировался, возникла неловкая пауза.

— КТО ЭТО!? — спросила киногруппа.

— А-а… — махнул рукой кто-то из адмиралов. — Иванов из Первого отдела.

Но на этом история не закончилась, и я, собственно, только подхожу к главной мысли этого очерка.

Звукооператор у нас работал парень по кличке Ганс.

Ганс довольно давно отслужил в армии, но армия не отпускала его. Ганс то и дело вспоминал славные дембельские деньки. С откровенностью Юлия Цезаря, не плохо порезвившегося в Галлии, любил, например, со смехом вспомнить, как бросал табуретки в самую «гущу узбеков».

Дело в том, что Ганс строго-настрого запретил узбекам собираться больше трёх (рассказывал он об этом длинно и уморительно — недаром, безо всякого образования, с детства приученный к спиртному, работал звукооператором).

— Вижу — опять кучкуются. Где моя табуретка? А ну, иди сюда! Бросок! В самую гущу! Тишина — значит, поймали. Вопль «а-а-а-а» — значит, не поймали!

Парень он был, в сущности, неплохой. Алкоголь плохо на него влиял.

До начала учений двух флотов в Баренцевом море мы какое-то время жили на интендантском судне. По вечерам горланили песни.

Как-то ночью в кают-компанию пришёл капитан и сделал замечание, что мы громко поём.

Ганс был к тому времени, как сказал бы Достоевский, «довольно-таки готов».

— Я его не люблю… — сказал он задумчиво.

Потом схватил со стола нож и погнался за капитаном.

Я не знаю, что там было в голове у обоих, но Ганс довольно долго бегал с ножом по всему кораблю, и потребовался авторитет самого Васьки Павлицкого (механика синхронной камеры «Арифлекс» и настоящего ростовского пацана), чтобы успокоить Ганса.

Капитан, допустим, был с интендантского судна, но когда похожая сцена повторилась уже на флагмане, стало ясно, что наметилась тенденция. Если не сказать — серия.

Первый раз (с капитаном-интендантом) можно было списать на северное сумасшествие, на пьяную флотскую вольницу, на то, что Ганс просто дурак. Но когда через несколько дней, после очередной совместной пьянки в кают-компании, Ганс сказал своё сакральное «Я его не люблю», схватил нож и погнался за тем самым Ивановым из Первого отдела — который при адмиралах так лихо острил с матком, — я подумал: а что, если здесь не случайность, а правило?

Иванов, как и капитан интендантского судна, послушно встроился в сценарий Ганса и старательно бегал от него по всему флагману Северного флота. Никто, надо сказать, ему не сочувствовал. Капитан второго ранга, ещё недавно унижавший адмиралов, теперь с выпученными глазами метался по трапам.

Вся эта история так, наверное, и осталась бы у меня в памяти неким северным мороком — вроде коменданта Рыбачьего, ковбоя с портупеей ниже колен, которому наши операторы продали все объективы и плёнку, и потом пришлось снова присылать киногруппу. Но через несколько лет, уже в Москве, я наблюдал похожую невероятную картину.

Какое-то время я проверял на практике мысль Толстого-Достоевского о народе-богоносце. В общем, работал на стройке. По большей части — разнорабочим.

Персонажи, надо сказать, как среди рабочих, так и среди начальства попадались колоритные. Самым колоритным начальником, настоящим, советским, был некто Линьков. Сын начальника Концерна и сам начальник нашей стройки.

Мутили мы что-то вроде автобусных гаражей в районе Лианозово, и Линьков был у нас главным. Правда, появлялся он крайне редко, и, по рассказам бывалых пролетариев, в основном занимался тем, что воровал у себя на объекте всё, что плохо и даже хорошо лежит. По словам бывалых пролетариев, вывез половину стройки к себе на дачу.

Вид он при этом имел самый что ни на есть невинный. По зрелом размышлении я думаю, что это было лучшее воплощение шизоидной психопатии по классификации Ганнушкина. В свои лет за тридцать выглядел как третьеклассник: пухленький, возбуждённый, всклокоченный, в детских чёрных очках… короткие штанишки.

Полной его противоположностью был мастер Миша — молодой, амбициозный азербайджанец. Симпатичный, сухощавый мачо. Все силы и всю свою душу отдававший стройке. Когда горел график, просил нас остаться после работы и расплачивался своими деньгами.

Первый раз я увидел Линькова как-то по весне. Был, как сейчас, погожий мартовский день. Солнце, синее небо — словом, тот счастливый московский день, когда даже наша советская стройка преображалась.

Линьков, видимо, решил выгулять себя на вверенном ему объекте.

Я застал очаровательную сцену. Мальчиш-плохиш только что выгрузился из своего «Газика», и тут ему под горячую руку попались два бедолаги, которые сгружали дымящийся раствор прямо на снег. Видимо, не успели подложить или не нашли рубероид.

Линьков налетел на них, как Чапай на белых, как Павка Корчагин на мироедов-тунеядцев, и давай отхлёстывать оных партбилетом по щекам.

— Что ж вы такое делаете, мерзавцы?! Как же вам не стыдно? Где ваша рабочая совесть?! - вопил он на всю стройку.

Довольно быстро на вопли Линкова появился мастер Миша. Был он, как всегда, спокоен и собран. В руках — совковая лопата.

— Я тебе о чём предупреждал, Линьков? — спросил Миша ласково. — Ещё раз увижу здесь — убью.

Не вступая в прения, Линьков со всей своей школьной прытью дал дёру.

Минут двадцать вся стройка с явно традиционным хохотом наблюдала, как Линьков в бодреньком темпе осматривает объект, а за ним, с лопатой на перевес, несётся мастер Миша.

— Я сколько раз тебе говорил, Линьков, увижу здесь ещё раз — убью!!! - совершенно серьезно горячился наш закавказский герой.

Надо сказать, подобную картину за время своей работы я наблюдал ещё не однажды.

Со временем я пришёл к мысли, что человек с ножом или лопатой в нашей советской стране имел особый, почти сакральный статус. Причём не важно, кто ты — капитан интендантского судна, старший офицер из Первого отдела или начальник стройки.

Если за тобой бегут с ножом или лопатой — беги. Это наша советская норма.

Даже, если основатель нашего государства Владимир Ильич Ленин уверял, что бояться не надо даже человека с ружьём.