Завершённое несовершенство

   1664 год. Париж. После неудачного предварительного показа «Тартюфа» Мольер обратился к Королю с просьбой об аудиенции и снятии запрета на его постановку. В наше время, даже учитывая взаимоотношение между Мольером и ЛюдовикомХIV, трудно представить воображаемый между ними диалог. Мне захотелось не только это понять, но и выразить литературной попыткой это сочетание власти и морали замысловатым разговорным языком и стилем того времени. И так, аудиенция.

  – Надеюсь, Вы понимаете, что я призван свыше рассматривать деяния моих подданных, как и всё сущее в свете высокой морали и своего положения. – Сдержанно улыбаясь, начал Король. Этот тонко чувствующий и несколько высокомерный человек являл собой главную культурную и национально-политическую субстанцию Франции. Сделав достаточную паузу, он продолжал.
  – И потом поступки поступками, но что делать с независящими даже от моей воли чертами Вашего характера и Вашими взглядами?
Мольер не собирался оправдываться, он наступал.
  – Именно поэтому, Ваше Величество, общественные пороки нас задевают сильнее, чем личные недостатки. Первые мы осознаём, а вторые не замечаем. Иногда просто необходимо прикинуться дурачком, чтобы не оказаться в дураках. Поверьте, Ваше Величество, что я только попутно главному сюжету «Тартюфа» пытаюсь вскрыть таинственный смысл жизненных условностей. Показать несоответствие слов намерениям, больше похожим на ложные проявления приверженности добру. Я имею в виду конечно ум и те благородные чувства, по какой-то причине не вобравшие в себя праведные силы тех, кто искренне молится и проявляет истинное великодушие и мудрость.
   Людовик пропустил мимо ушей намёки Мольера, привычно приписывая подобные вольности его драматическому таланту. Образная речь, которого всегда отличалась упругой уверенностью от лицемерно лебезящих голосов окружавших его вельмож и священников. Поэтому диалог Мольера с покровительствующим ему Людовиком о театре и вольном «шутовском слове» очень быстро перешёл от разговора о человеческих недостатках в монолог короля, желающего блеснуть пониманием политического и нравственного момента, того единственного обстоятельства, которое омрачало его абсолютную власть, но сейчас в разговоре выглядело вполне благопристойно. Скрывая свой меркантильный интерес и, пытаясь выразить понимание тягот народа, Король не мог сказать ничего, кроме того, что ему надули в уши Мазарини и Кольбер о предполагаемом поведении благоденствующего, но неблагодарного народа, с трудом, силами Святой Церкви удерживаемого в границах своих обязанностей.
  -Не надо говорить открыто о своих чувствах и тем более выставлять на показ свои намерения. Будьте благоразумны! Вы не должны говорить открыто то, о чём думаете и уж тем более то, о чём Вы не думаете. – Блеснув остроумием, заботливо внушал Людовик Мольеру. Он всё понимал и наслаждался общедоступной им обоим театральной манерой и нарочитой простотой разговора, тем самым подтверждая их взаимную симпатию, рождённую не только на антиклирикальной, но главным образом на эмоционально-интеллектуальной основе мольеровского театра, с трибуны которого уже маячила не так далёкая эпоха Просвещения.
Мольер продолжал:
   -Ваше Величество, пытаясь говорить о намерениях, которые вызывают жалость и негодование к тем, кто неискренне приклоняет свои колени перед Святым Распятием и достоин осуждения, я не теряю надежды на то, что мои рассуждения увлекут всех недовольных пьесой поближе к алтарю разума и достоинства. Ведь лучшего можно достичь только благодаря добродетельному образу жизни и любви к Богу.
   -А, что касается издевательской иронии, то смех, Ваше Величество, единственно уместная форма правды о сословной морали, которую доводить до людей надобно не с трибуны, не грубо в глаза, а со сцены как развлекательное зрелище. Высокие идеалы не растут из требовательности и тем более как признаки душевного равновесия не приносятся в жертву удовольствиям. – Недвусмысленно улыбнулся Мольер.

   Перечитал написанное и понял главное, что человек, это завершённое несовершенство, отданное на поруки своей же совести и рассудку. Устремлённый в будущее он забывает об уроках прошлого, не ощущая себя в долгу перед историей. А диалог Мольера и Короля, психологически это отражает, как ограниченность абсолюта, не сочетающего умозримость с бытиём.

Разжалобить историю нельзя
Своей давно никчемной новью,
Ведь такова истории стезя –
Припасть к людскому безголовью.
Она не балует нас строгим спросом
И без того жизнь коротка.
У времени есть свой философ
Не внемлем мы ему пока.
Бытует мнимое значение
Короткой памяти о тайне говорящей,
Где мы грешим таинственным влечением,
Тем страстно-странностным забвеньем вящим.