ЛЕС

Пространство подхода и ожидания – жухлеющий луг – едва ли достигало двух километров. Но их с избытком хватило душе, чтобы отбросить всё столь ещё важное полчаса назад, дрогнуть в предвкушении и замереть в надежде, забыв всё, кроме Леса…

Лес приветливо встретил нас и дал знать об этом, выслав прямо на опушку молодой и прекрасный боровик- двухсуточник. Это был несомненный Дар. И мы с радостью и благодарностью приняли его.

Казалось, Лес решил удивить и даже поразить пришельцев, оснащённых корзинами и острым блеском наточенной стали. К нашим ногам почти непрерывно начали выбегать из чащи стаи  благородных грибов. О, какие только осанистые мраморноногие боровики-генералы, изящные и подтянутые лейтенанты-подберёзовики, вперемешку с красноголовыми бутузами челышами и россыпями совершенно очаровательных солнечных лисичек, не улеглись в наши плетёнки в тот день…

Мы шли неспешно, радостно, но тихо и суеверно, боясь спугнуть нечаянную благосклонность Леса…

А солнце пылало и густо лилось с голубых межоблачных полян. Лучи его скользили, проникая сквозь малейшие щёлочки мятущейся осенней листвы, и высвечивая долу дивные вещи…
То неописуемый колер кленового листа, будто бы только что из парадного убора жар птицы; то фантастическую вертикаль голубых чаш эльфов на коре ели (лишайник кладония бахромчатая); то совсем уж нечто сюрреалистическое: гигантский, влажно-кровавый холм мухомора, будто одно из сердец Леса, брошенное к нашим ногам…

Глаза наши уставали вбирать всё это множество, даруемое Лесом. Мозг уставал принимать в кладовые памяти тугую, щедрую, через край бьющую, почти неистовую плоть истовой русской Осени. И нельзя была ни отвлечься, ни изменить идее уважительной сосредоточенности, ибо мы чувствовали, что Лес принимает только серьёз целей, желаний и физических трат…

Но вот что странно… Это яркое многообилие всего-всего, эта брызжущая полнота уходящих из жизни спелых сил, каким-то колдовским, а может быть наоборот, очень естественным образом, в сознании твоём вдруг начинает медленно, но неуклонно перетапливаться в некую картину, видимую будто бы с высоты птичьего полёта. Возникает перед внутренним взглядом  скромная, синяя даль с полевой русской дорогой на первом плане, исчезающей в тёмно-сизом лесу на горизонте…

И всё это полурасплывчатое и полуявное начинает сильно, сложно и непередаваемо щемя душу, отливаться в какой-то очень абстрактный, и в то же время совершенно реальный образ Родины, будто бы основательно забытый, но точно записанный где-то в глубинах твоего существа и вот сейчас, сию секунду являющий себя воочию в твоём лесном бытии…
 
Это удивительно чувство переполняет тебя… И ты, перегруженный  обилием простоты, синевы и спокойствия внутренней картины странно устаёшь…
 
Всё в тебе устаёт и как бы занемевает тягучей, нестрадной истомой, манящей лечь в солнечный разлив ближайшей полянки, вольно раскинуть тело и, забыв про всё, смотреть в небо не думающими глазами, то ли мучаясь, то ли любя…