2-я глава М. Булгаков

                О Булгакове вспоминает Константин Паустовский, учившийся  с ним в одной киевской гимназии:
                << Он рассказывал нам необыкновенные истории. В них действительность так тесно переплеталась с выдумкой,  что граница  между ними начисто исчезала.
                Изобразительная сила этих рассказов была так велика, что не только мы, гимназисты,  в конце концов начинали в них верить, но верило в них и искушённое наше начальство.  Один из рассказов Булгакова  --- вымышленная смехотворная биография нашего гимназического надзирателя по прозвищу Шпонька – дошёл до инспектора гимназии. Инспектор, желая восстановить  справедливость, занёс некоторые факты  из булгаковской биографии Шпоньки в послужной список надзирателя.  Вскоре после этого Шпонька  получил медаль  за усердную службу. Мы были уверены, что медаль ему дали именно за эти  вымышленные Булгаковым  черты биографии Шпоньки. <…> 
                Уже тогда в рассказах Булгакова было много жгучего юмора, и даже в его глазах --– чуть прищуренных и светлых – сверкал, как нам казалось,  некий гоголевский насмешливый огонёк.
                Булгаков был переполнен шутками, выдумками, мистификациями. Всё это шло свободно, легко, возникало по любому поводу. В этом была удивительная щедрость, сила воображения, талант импровизатора. Но в этой особенности Булгакова не было, между тем, ничего, что отдаляло бы его  от реальной жизни.  Наоборот, слушая Булгакова,  становилось ясным, что его блестящая выдумка, его свободная интерпретация действительности --  это одно из проявлений всё той же жизненной силы, всё той же реальности. Существовал мир, и в этом мире существовало как одно из его звеньев – его творческое юношеское воображение.
                Гораздо позже в том, что было написано Булгаковым,  с полной ясностью обнаружилась эта юношеская черта – переплетение в самых неожиданных, но внутренне закономерных формах реальности и фантастики. Это относится как к прозе, так и к некоторым пьесам Булгакова>>.
                Вспоминая о Булгакове, Паустовский говорит не только о гимназических годах – он протягивает ниточку дальше:  несколько слов он сказал о работе Михаила Афанасьевича в газете «Гудок». В своё время я буду говорить об этом подробно, но сейчас не откажу себе в удовольствии снова процитировать Константина Георгиевича Паустовского (начав вроде бы издалека – Паустовский свидетельствует о великом актёрском даре своего сотоварища по гимназии):  <<…легко и беззаботно работал Булгаков в «Гудке» в те знаменитые времена, когда там подвизались на «четвёртой полосе» компания насмешливых  юношей во главе с Ильфом и Петровым. «Четвёртая полоса» наводила ужас  на лодырей, прогульщиков, чинуш и разгильдяев Она была беспощадна. Сотрудников этой полосы побаивался даже сам редактор «Гудка».
                В то время Булгаков часто заходил к нам, в соседнюю с «Гудком» редакцию  морской и речной газеты «На вахте». Ему давали письмо какого-нибудь начальника пристани или кочегара. Булгаков проглядывал письмо, глаза его загорались весёлым огнём, он садился около машинистки и за десять – пятнадцать минут надиктовывал такой фельетон,   что редактор только хватался за голову, а сотрудники падали на столы от хохота.
                Получив тут же, на месте,  за этот фельетон свои пять рублей, Булгаков уходил, полный заманчивых планов  насчёт того,  как здорово он истратит эти пять рублей.
                Но иногда Булгаков затихал  и как-то строго и молчаливо начинал присматриваться  ко всему окружающему. Однажды зимой он приехал ко мне в Пушкино. Мы бродили по широким просекам около заколоченных дач.  Булгаков останавливался  и подолгу рассматривал шапки снега на пнях, заборах, на еловых ветвях. «Мне нужно это, -- сказал он, -- для моего романа.» Он встряхивал ветки и следил, как снег слетает на землю и шуршит, рассыпаясь длинными белыми нитями.
                Глядя на сыплющийся снег, он говорил, что сейчас на юге  весна, что можно мысленно охватить  взглядом огромные пространства, что литература призвана делать это во времени и пространстве и что нет в мире ничего более покоряющего, чем литература.
                А через полчаса  Булгаков устроил у меня на даче  неслыханную мистификацию, прикинувшись перед не знавшими его людьми военнопленным немцем,  идиотом, застрявшим в России после войны. Тогда я впервые понял,  всю силу булгаковского перевоплощения. За столом сидел, тупо хихикая, белобрысый немчик с мутными пустыми глазами.  Даже руки у него  стали потными. Все говорили по-русски, а он не знал, конечно, ни слова на этом языке. Но ему, видимо, очень хотелось принять участие в общем оживлённом разговоре, и он морщил лоб и мычал, мучительно вспоминая какое-нибудь единственно известное ему русское слово.
                Наконец его осенило. Слово было найдено!  На стол подали блюдо с ветчиной. Булгаков ткнул вилкой в ветчину, крикнул восторженно: «Свыня! Свыня!» -- и залился визгливым, торжествующим смехом. Ни у кого из гостей, не знавших Булгакова,  не было никаких сомнений в том,  что перед ними сидит молодой немец, и к тому же полный идиот. Розыгрыш этот длился несколько часов, пока Булгакову не надоело и он вдруг на чистейшем русском  языке не начал читать «Мой дядя самых честных правил…» 

                Но мы сильно забежали вперёд. Вернёмся к Булгакову – гимназисту. --  Большое впечатление на киевлян и, конечно же, на гимназистов, производила панорама «Голгофа», открывшаяся в 1902 году на Владимирской горке,  неподалёку от Александровского костёла (в «Белой гвардии»  Булгаков назвал Владимирскую горку лучшим местом на земле – а ведь жил тогда уже – в Москве -- москвичом был!)… В панораму «Голгофа» водили гимназистов на экскурсии – всем классом… Вообще же  библейские сюжеты напоминали о себе постоянно – и дома, и на уроках Закона Божьего, и на утренних обязательных молитвах в гимназии, и на регулярных посещениях церковных праздников» (Из  статьи А. Кончаковского и Д. Малакова  «Киев Михаила Булгакова»).

                О серьёзном я ещё буду рассказывать – много. А сейчас – о смешном:
                <<Теперь  я расскажу о некоторых шутливых  историях, которые происходили  на даче, -- продолжает вспоминать Надежда Афанасьевна. – Один раз возвращаюсь я  из Киева на дачу  и вижу: мальчики стоят на головах. Я спрашиваю: «Что это такое? В чём дело?»  А мне отвечают: «Надюша! У нас же  от алгебры мозги перевернулись. Надо их поставить на место. И вот мы сейчас стараемся, мы ставим мозги на место.»  Таких интересных  весёлых, шутливых сценок я могла бы рассказать очень много.>>.

                В 1907 г. семью Булгаковых постигло большое Горе:  умер Афанасий Иванович, глава этой большой семьи. Умер он от склероза почек --– наследственной болезни, не дожив  до 48 лет. Надежда Афанасьевна Булгакова – Земская  много лет спустя расскажет об отце очень подробно:
                <<Когда отец умер, мне было 13 лет. Мне казалось, что мы, дети, плохо его знали. Ну что же, он был профессором, он очень много  писал, он очень много работал. Много времени проводил в своём кабинете. И тем не менее, вот теперь (это она рассказывала в 1967 году – В. К.), оглядываясь на прошлое, я должна сказать: только сейчас я поняла, что такое был наш отец. Это был очень интересный человек, интересный и высоких нравственных качеств. …Над его гробом один из студентов, его учеников, сказал: «Ваш симпатичный, честный и высоконравственный облик».  Действительно – честный, и чистый, и нравственный, как сказал его студент. Это повторяли и его сослуживцы. Отец проработал в академии 20 лет и за эти 20 лет  у него ни разу не было  не только ссоры или каких-нибудь столкновений  с сослуживцами, но даже размолвки. Это было в его характере. У него была довольно строгая наружность. Но он был  добр  к людям, добр по-настоящему, без всякой излишней сентиментальности.  И эту ласку к людям, строгую ласку, требовательную, передал отец и нам. В доме была требовательность,  была серьёзность, но мне кажется, я могу с полным правом сказать, что основным методом воспитания детей  у Афанасия Ивановича и Варвары Михайловны Булгаковых были шутка,  ласка и доброжелательность. Мы очень дружили детьми и дружили потом, когда у нас выросла семья до десяти человек.  Ну,  конечно, мы ссорились,   было всё  что хотите, мальчишки и дрались, но доброжелательность, шутка и ласка – это то, что выковало наши характеры.
                Ещё одно качество нам передал отец. Отец обладал огромной трудоспособностью. Вот я помню. Он уезжал в Киев с дачи на экзамены,  с экзамена он приезжал, снимал сюртук, надевал простую русскую рубашку -- косоворотку и шёл расчищать  участок под сад или огород. Вместе с дворником они корчевали деревья, и уже один, без дворника, отец прокладывал на участке (большой участок --  две десятины) дорожки, а братья помогали убирать смятый дёрн, песок… Отец с большой любовью устраивал домашнее гнездо,  но, к сожалению, это продолжалось недолго. Мы начали жить в Буче в 1902 году, а отец умер в 1907.>>

                Афанасий Иванович скончался,  но жизнь семьи Булгаковых продолжалась , хоть и тяжело пришлось Варваре Михайловне без мужа: <<…семеро детей осталось  на руках у матери , -- рассказывает Надежда Афанасьевна, ---  и тем не менее она сумела нам дать радостное детство.  Сначала она (видно было это) растерялась, но потом нашла в себе силы. Она была женщина энергичная, очень умная, жизнеспособная и радостная. Часто смеялась. У нас в доме всё время звучал смех, и мы все смеялись. Помню одно письмо от сестры Варвары. Начиналось оно такими словами: «Мы так хохотали». Так вот: «Мы так хохотали». Это был лейтмотив нашей жизни.
                Интересно, что произошло после смерти отца. Наша мать славилась среди родных и знакомых…  как великолепная воспитательница. И вот один из братьев отца, который служил в Японии, привёз матери своих двух сыновей и попросил взять их в нашу семью, потому что он хотел дать своим сыновьям   русское образование. Там не было полных русских школ,  гимназий. Так появились у нас в семье два «японца» -- мы называли их  японцами: Коля и Костя. <…> А через  год, очень скоро после «японцев», приехала уже с Запада, из города Холм  Люблинской губернии, сестра, тоже Булгакова, двоюродная.  Приехала в Киев на Киевские женские курсы.  Она кончила гимназию раньше, чем я.  И таким образом у вдовы – матери  оказалось в семье  десять человек детей. И мама с нами справлялась.  Маме тогда, когда отец умер,  шёл тридцать седьмой год. Отец был старше матери  (на 10лет --– В. К.). И вот эта женщина сумела  нас  сплотить, вырастить, дать нам всем образование. Это была её основная идея. Она  говорила нам потом, когда мы уже стали взрослыми: «Я хочу вам всем  дать настоящее образование. Я не могу вам дать приданое или капитал. Но я могу вам дать единственный капитал, который у вас будет, -- это образование. « И действительно. Она дала нам всем  образование.
                А вторая её идея,  превосходная идея, была:  нельзя допустить, чтобы дети бездельничали. И мама давала нам работу.  Мы и сами работали, даже летом. Например, моя обязанность была заниматься до обеда младшими братьями. А обязанность братьев была  сначала помогать отцу  в расчистке дорожек, а затем убирать мусор с участка. Братья собирали песок, дёрн, листья.  И вот Михаил  пишет стихотворение:

 «Утро. Мама в спальне дремлет.
    Солнце красное взойдёт,
  Мама встанет и тотчас же
   Всем работу раздаёт
       Ты иди песок сыпь в ямы,
    Ты ж из ям песок таскай.»

                Миша, конечно, смеётся. Причём мать сама весело смеялась в таких случаях.  И у нас эти слова, когда речь заходила о работе, стали крылатыми словами, как и очень многие Мишины слова.    <…>  Это стихотворение – длинное, большое. Оно целый день наш описывает. <…>                Я остановлюсь немножко на характеристике матери  как воспитательницы. Мать была, конечно, незаурядная женщина, очень способная. Вот сказки. Она рассказывала нам сказки, которые всегда сама сочиняла.  Она  вела нас твёрдой и умной рукой.  Была требовательна.  Но помните слова из письма сестры Вари:  «Мы  так хохотали».  Мать не стесняла нашей свободы, доверяла нам. И мы со своей стороны были с ней очень откровенны.  У нас не было того,  что бывает в других семьях – недоверия. Были товарищи братьев, были поклонники у нас.  Меня спрашивали:  «Надя, вам надо писать до востребования?» Я говорила: «Зачем? Пишите, если вы хотите мне писать, на нашу квартиру.»  --  «Как? А мама?» -- «А что мама? Мама наших писем не читает». <…>  А мы ей сами читали,  если нам хотелось ей что-нибудь рассказать. И это было умное воспитание.>>.
                Но продолжим читать воспоминания Надежды Афанасьевны Булгаковой – Земской,  надиктованные ею на магнитофон:
                «Конечно, наша компания  причиняла ей немало забот, тревог и огорчений, иногда серьёзных огорчений, но всё-таки она нам не мешала  жить радостно.  Но в этой компании разнохарактерные были люди, и вот в частности Михаил Афанасьевич, старший,  первенец, отличался одной особенностью. Он был весел, он задавал тон шуткам, он писал  сатирические стихи, про ту же самую маму и про нас, давал нам всем стихотворные  характеристики, рисовал карикатуры. Он был человек всесторонне одарённый: рисовал, играл  на рояле, карикатуры рисовал.  Действительно, это был редкий случай.  Таким, тоже всесторонне одарённым,  в нашей семье был  брат, пятый ребёнок  по счёту, Николай.  Он стал профессором – бактериологом, так что тоже медиком.»  Надежда Афанасьевна пишет «тоже», потому что она раньше рассказывала  о том, почему, по её мнению, стал врачом Михаил Афанасьевич.  Но я о его врачебной деятельности буду рассказывать позже.
                «Так вот Михаил, -- рассказывает Надежда Афанасьевна. – Он очень много смеялся и задавал тон нашему веселью, был превосходным рассказчиком (об этом много  писали, это все знают). Мы слушали его затаив дыхание. Но были моменты в его жизни,  когда он задумывался. Он сидел у себя за письменным столом (студентом уже с папиросой), молчал и думал. О чём он думал?  О чём он молчал?  О смысле жизни. О назначении человека.»

                В 1909 г. Михаил Булгаков окончил гимназию (8 классов) и поступил в Киевский университет  Святого Владимира – на медицинский факультет.  Случаен ли его выбор – стать врачом? Надежда Афанасьевна считает, что не случаен. «Я хочу … отметить один факт, -- рассказывает она, -- на который стоит обратить внимание. У матери в семье было шесть братьев и три девочки. И из шести братьев трое стали врачами. В семье отца один стал врачом. После смерти нашего отца, потом, не сразу,  мать вышла второй раз замуж, наш отчим  был тоже врачом (Варвара Михайловна вышла замуж за  Ивана Павловича Воскресенского, врача -- гинеколога – В. К.). Поэтому я опровергаю здесь мнение о том, что Михаил Афанасьевич случайно выбрал эту профессию. Совсем не случайно.  Это было как-то в воздухе нашей семьи, и Михаил выбрал эту профессию, свою медицину  обдуманно и сознательно. И  он любил свою медицину. «

                Студенческий период жизни Михаила Булгакова --  это годы решения многих мировоззренческих вопросов, в т.ч.  вопроса «Вера –неверие», который волновал не только его, но и всех молодых Булгаковых и окружающую их молодёжь. 
                3 марта 1910 г. Надежда Афанасьевна записывает в своём дневнике: «Пахнет рыбой и постным.  Мальчики, братья Коля и Ваня, сегодня причащались. Мы говеем,  Миша ходит и клянёт обычай поститься, говоря, что  голоден страшно…  Он не говеет…» А 25 марта того же года в дневнике Надежды Афанасьевны  длинная запись, посвящённая вопросам веры.   В эти же страницы дневника вложен листок (по предположению Елены Земской, дочери Надежды Афанасьевны,  доктора филологических наук,  -- вложен в 1940 г. – вероятно, после смерти брата):
                «1910. Миша не говел в этом году. Окончательно, по-видимому, решил для себя вопрос о религии --  н_е_в_е_р_и_е. Увлечён Дарвиным.  Находит поддержку у Ивана Павловича».
                Но  это решение совсем ещё юного человека (ему было лишь 19 лет) – неверие – не было окончательным. В 1967 г.  Елена Сергеевна Булгакова,  3-я жена Писателя, вспоминала: «Верил ли он?  Верил, но, конечно, не  по-церковному, а по-своему. Во всяком случае, в последнее время, когда болел --  верил – за это я могу поручиться.»
               
                Но мы опять забежали вперёд. Вернёмся к Надежде Афанасьевне и её дневнику.
                Зимой 1912/13 года происходит всплеск «споров на мировые темы» , как их называет Надежда Афанасьевна:  «Спорю с Мишей на мировые темы», -- записывает она в дневнике за этот период. Что же произошло  в это время?  Зимой 1912-го Надя уезжает в Москву учиться на филологическое  отделение Высших женских курсов. На Рождество  приезжает домой, в Киев.  Интенсивная жизнь московской курсистки помогла ей повзрослеть и по-новому взглянуть на киевскую жизнь, на всю семью и в особенности на старшего брата.
                А вопросы   перед юным Михаилом Булгаковым вставали непростые:  что такое Бог, каков он?  Почему на разных «ликах»  он выглядит по-разному?  И что такое Троица,  в чём её единство?  Не собирательный ли это образ, как в литературе?  Ведь Евангельский Христос пришёл  к людям через книги, написанные писателями древности, т.е. из вторых рук… Есть над чем задуматься… Вопросы эти всю жизнь будут возникать у Булгакова, отзовутся в образе Иешуа Га – Ноцри и в некоторых других персонажах главного романа Булгакова  «Мастер и Маргарита». 

                Но сейчас Михаил ещё студент, он разговаривает с сестрой Надеждой о Боге. Мы не будем подробно рассказывать об их спорах – это очень сложно, да и не входит в нашу задачу. Замечу, что Михаил Афанасьевич воспринимал свою сестру Надежду как, ну, по крайней  мере – достойного его собеседника --  разговаривал и даже спорил с ней о сложных  вещах. Но вот эта выдержка из дневника Надежды Афанасьевны  от 28 декабря 1912 г. заслуживает, чтобы быть процитированной:
                <<Миша недавно в разговоре поразил меня широтой и глубиной своего  выработанного мировоззрения --– он в первый раз так разоткровенничался, -- не своей эрудицией, не оригинальностью взглядов – многое из того, что он говорил, дойдя собственным  умом, для меня было довольно старо, -- но оригинальностью всей их компоновки, и определённостью мировоззрения. <…> У Миши есть вера в свою правоту или желание этой веры, а отсюда невозможность или нежелание понять окончательно другого и отнестись терпимо к его мнению. Необузданная сатанинская гордость, развившаяся в мыслях всё в одном направлении за папиросой у себя в углу, за односторонним подбором книг, гордость, поднимаемая сознанием собственной недюжинности, отвращение к обычному строю жизни – мещанскому  и  отсюда «право  на эгоизм» и вместе рядом такая привязанность  к  жизненному внешнему комфорту, любовь, сознательная и оправданная  самим, к  тому, что для меня давно утратило свою силу и перестало интересовать. Если б я нашла в себе силы  позволить себе дойти до конца своих  мыслей,  не прикрываясь   другими и всосанным желанием открыться перед чужим мнением, то вышло бы, я думаю,  нечто похожее на Мишу по «дерзновению», противоположное  в некоторых пунктах и очень сходное во многом, -- но не могу: не чувствую за собой силы и   п_р_а_в_а, что главней всего. И безумно  хочется  приобрести это право,  и я его  начну добиваться. <…>  И_, к_о_н_е_ч_н_о,  е_с_л_и   в_ы_б_и_р_а_т_ь   л_ю_д_е_й,   с_ к_о_т_о_р_ы_м_и   у_ м_е_н_я   м_о_г_л_о    б_ы  б_ы_т_ь   п_о_н_и_м_а_н_и_е   с_е_р_ь_ё_з_н_о_е,   т_о   п_е_р_в_ы_й,   к_о_м_у    я_ д_о_л_ж_н_а   п_р_о_т_я_н_у_т_ь   р_у_к_у,   --  э_т_о   М_и_ш_а.  Но он меня  не понимает, и я не хочу идти к нему, да пока и не чувствую потребности, гордость обуяла… Одна справлюсь, справлюсь, справлюсь.  И добъюсь  права перед собой, прежде всего,  потом перед другими.  П_р_а_в_д_а,   М_и_ш_к_а  о_т_к_р_о_в_е_н_н_е_й   в_с_е_х   с_о   м_н_о_ю,   н_о   в_с_ё   р_а_в_н_о…>>.
                В той же записи  от 28 декабря 1912 г. есть и драгоценное для нас свидетельство о том, что уже тогда у Михаила Афанасьевича созрело решение стать писателем (ему -- 21 год). Снова – из дневника Надежды Афанасьевны:  <<Хорошую мне вещь показывал сегодня Миша (свои литературные наброски --  замыслы) --  хорошо и удивительно интересно!»
И через страницу опять: «Миша хорошо пишет» (примечание 1960 г.: «Это о его рассказах»). В примечании 8 декабря 1960 г. Надежда  Афанасьевна пояснила:  << В этот вечер старший брат прочёл сестре свои первые литературные наброски – замыслы и сказал: «Вот увидишь, я буду писателем». В конце этой записи  в 1958 г. Надежда Афанасьевна подводит итог:  «Меня, в сущности, девчонку (19 лет) поразило то, что Миша уже определил себя.  И я заметалась в смятении, что ещё,  ничего определённого в своём будущем не решила и в жизни не сделала.>>.

                В 1912 г. Михаил Афанасьевич Булгаков  был на пороге литературной деятельности и женитьбы (о его женитьбе – несколько позже). «Миша жаждет личной жизни и осуществления своей цели», --  записывает Надежда Афанасьевна 8 января 1913 г. Что касается учёбы в университете – ему ещё несколько лет остаётся учиться, чтоб стать врачом.