На златом крыльце сидели

    После войны, в Москве,  во многих районах, как и во многих городах, подвергнутых фашистскому нашествию, были построены дома барачного типа, обычно двухэтажные. Мало кто имел отдельные квартиры, не говоря уже о загородных дачах. Люди жили везде, где имелось место для проживания. Кроме коммунальных квартир и общежитий, заселялись чердаки и подвалы. И тогда, когда трудилось всё взрослое население, восстанавливая народное хозяйство, из столицы на каникулы многих детей отправляли в деревни к бабушкам и тётям, у кого они были.    Бабушки и тёти работали в колхозах, поэтому в сельской местности ребятишки в дневное время были предоставлены сами себе, ходили везде и играли в разные игры.
 
    А меня мама привезла к бабушке не на лето, а на постоянно, в 3 года. Мы с ней жили в Москве, в общежитии на ул.Ульянова, и она работала на лентоткацкой фабрике «1-го мая». А жила моя бабушка Нюша на хуторе Живага, на северо-западе  Московской области, в десяти километрах от Солнечногорска  по дороге на Ленинград, в километре вправо от 74 км, не доходя до деревни Дулепово.
    Дом был одноэтажный и деревянный, имевший три входа.  На пригорке, рядом  с  домом,  стояли  четыре больших шалаша,  крытые  толью,  которыми накрывали погреба. За ними находился длинный, дощатый, двухэтажный сарай, общий на всех, с отдельными входами, где содержались домашние животные. На верхний этаж сарая вели деревянные лестницы с обеих сторон, где, по замыслу, должно было храниться сено. Естественно, нигде никаких замков не было: ни в доме, ни на сараях, ни на погребах
     Здесь находилось подсобное хозяйство от фабрики имени «Парижской коммуны»  г. Москвы.
      
     Название хутора произошло от фамилии барина, Живаго, имевшего  до революции здесь поместье. Какова истинная фамилия его было,  не известно, но  вряд ли, наш барин  был  праобраз литературного героя  доктора  в известном романе Бориса Пастернака. Под его руководством здесь разводили лошадей, а сам он был инвалид и сидел в коляске. Был он человеком строгим, а барыня, наоборот, очень добрая. Дом их был красивым, с застеклёнными террасами, он сгорел уже после Великой Отечественной войны, как у нас часто бывает – по недосмотру. В усадьбе были созданы пруды плотинами, перегородившми овраг в двух местах, и получившие название – «Живагинские пруды». От дома до самого пруда было посажено большое количество лип, в соответствии с дореволюционной хозяйской прилежностью,  для пчёл. В наше время от них осталась небольшая аллея с северной стороны поместья, вдоль дороги, ведущей к деревне Длепово. Остальные деревья пошли на нужды фронта в период отечественной  войны.  От них остались одни  пни, которые тоже
выкорчевали,  их остатки долго лежали в  посреди деревни.
    
       От усадьбы  в наше   время  из домов остался  один,   в  котором  проживала  моя бабушка, и ещё пять семей.  Рядом с местом, где находился барский дом, сохранились дубы, растущие по кругу, и это место называли «каретная». Вероятно, здесь хранились кареты.  В наше время там складировали сено в стог. А раньше для сена было другое место, недалеко от дубов стояла  высокая, с трёхэтажный дом, круглая, деревянная башня, в диаметре, где-то метров 8 – 10 - ть, с широким входом с дощатой  дверью, закрытой щеколдой.  Над единственным входом в башню, на уровне второго этажа, находился проём, размером: где-то, метр на метр.  Вот, в башне и хранилось сено для лошадей, которое через этот проём туда закладывалось. Башня располагалась между нашим домом и дубами, справа от дороги, ведущей к ферме. Полы в башне были не надёжные, поэтому мы внутрь  проходили осторожно, и задирали голову вверх. Мы – это я и Славка Горбачёв. А смотреть было на что. Во-первых, очень красивыми были свод и стены башни, выложенные ровными дощечками, без сучка и задоринки, во-вторых, там, под сводом, жили летучие мыши, и днём они спали, прилипнув к стенам вниз головой. От дома к ферме росли, посаженые в один ряд, серебристые тополя.
     Тут же, за ними, к югу, налево, и находилась небольшая ферма, на 10-12 стойл для коров, а за ней начинался уклон, сначала небольшой, а метров через 50,  круче и круче, и уже переходил в склон, который заканчивался «бегами». Бега – это широкое, ровное поле прямоугольной формы, и название к нам пришло, вероятно, с давних времён. Барин разводил лошадей, и здесь был построен первый в Европе манеж. После революции 1917 года манеж демонтировали и перевезли в Москву, на Беговую улицу, но там его не восстановили, было не до этого, судя по всему.  Обо всём этом мне поведал уроженец и житель деревни Дулепово, Суворов Владимир Константинович. Весёлый, добродушный человек из прошлого века, впрочем, как и я. Ему было 15 лет, когда деревню  заняли немецкие фашисты, а я отношусь к послевоенным детям, и он был женат на моей тёте, Валентине, после чего они стали жить тоже на  Жмваге.
 
   Ещё было  овощехранилище, которое сгорело уже при мне. Мне было лет пять, когда среди ночи меня разбудил звон от ударов чем-то железным по,  висящему рядом с домом, железному диску от колеса грузовой машины. В окно с кровати я видел этот пожар, а все взрослые кинулись его тушить. Сгорел от керосинки, поддерживающей температуру в хранилище.
     В сторону пруда, на запад шла аллея боярышника трёх сортов: красный, чёрный и канадский.

     На «Бегах» росло разнотравье, что способствовало заготовке сена.    Вниз по склону редким строем росли ели, когда–то посаженные в два-три ряда сплошной стеной, как частокол, о чём можно судить по оставленным пням.  В своё время эти ели были живой изгородью   для   лошадей.   На   этом   южном   склоне,  прогретым  солнцем, работницы совхоза «Мамонтово» выращивали рассаду овощей.  Мы с  Славкой часто здесь гуляли,  наблюдая за парящими в небе коршунами, у которых явно где-то было гнездо в лесу. Мы и в лес ходили за черникой, малиной, грибами и орехами.
        От леса, с южной стороны, «бега» отделяла довольно глубокая канава, по которой вода стекала дальше на юго-запад, в болотце. Это болотце образовалась ещё потому, что  сюда по оврагу ещё  поступала вода с Живагинского  пруда. Отсюда и начинался  один из рукавов реки Истры.
 
    Но вернёмся  к  играм.
     Игры были традиционные: прятки, салочки, играли в «жучка», в «чижика».
Каждый, уважающий себя мальчишка, имел перочинный ножик. Нож  был просто необходим для того, чтобы срезать орешину для лука и стрел, сделать свистульку, вырезать нехитрый узор на коре срезанной ольхи, весной – надрезать кору берёзы и попить соку через соломину. И ещё он нужен был для игры  «в ножички». Мы выбирали сухой пригорок без травы и по очереди втыкали ножик в землю с разных частей своего тела, в том числе и с лица.  Надо было, держа пальцами сверху рукоятку ножа,  и остриём поставив лезвие на кончик пальца, локтя,  и т.д., направить его в землю так, чтобы оно воткнулось. Тогда ты переходишь к следующему ходу. У кого нож не воткнулся, нож передавался другому игроку. Выигрывал тот, кто первым закончит все упражнения.
    А если в карманах была мелочь, то играли на деньги в «пристенок», или в «расшибалку» на копейки. В «пристенок» играли двое, по очереди ударяя своей монеткой о стенку таким образом,  чтобы она упала к лежащей на земле монетки товарища, как можно ближе, а лучше: попасть на неё.  Если расстояние между копейками было достаточно, чтобы дотянуться до них своими пальцами: большим и указательным, то монета напарника выигрывалась. Для расшибалки нужен был биток, который отливали на костре, расплавляя в консервной банке куски олова, и выливая в подготовленную ямку на земле. Биток получался с одной стороны выпуклый, а с другой – плоский.  Монеты складывались орлом, или решкой к верху. На кучку монет на расстоянии в 2-3 метра бросали биток. Если биток разбивал кучку, то монеты, которые переворачивались, игрок забирал себе.
 
    На осенние каникулы к Бояриновым из Москвы приехала  Танька, к тёте Клаве, проживающей в нашем доме. Она была ровесницей Светке, которая была на год старше меня, и училась в 3-м классе. В нашем доме только мы  с Светеой там жили. Славка Горбачёв, который был старше меня на три года, переехал к нам с родителями позже, в 1952 году, когда здесь открыли пионерский лагерь от московского института «Гидроэнергопроект. Его построили у больщого пруда, как раз на месте спиленных когда-то лип. Я с ним больше всего и общался.
    Танька предложила нам новую игру – «штандер». Слово не русское, и мы, послевоенные дети, сразу поняли, что игра немецкая, хотя никто её не знал, включая столичную гостью. Набегавшись в «салочки», и сыграв в «прятки», я, Светка и Славка, который пришёл к нам из пионерского лагеря «Солнечный», построенного рядом с хутором, охотно согласились на новую игру.  В неё играли с использованием резинового мячика. Сначала надо было определить водящего.
- На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной.  Кто ты будешь такой? – рассказав считалочку, Танька ткунула в меня пальцем.
- Сапожник, - выпалил я.
Танька, стоя с нами в кругу, продолжила считалку, выводя из круга и королей и царевичей, пока она не осталась вдвоём со Славкой. Славке выпало   водить.
 
   Игра заключалась в том, что один из игроков, стоящих в кругу, подбрасывает мячик вверх, как можно выше, и все разбегаются. В задачу водящего входило: поймать этот мячик, и крикнуть: «Штандер». Все, разбегающиеся в разные стороны, должны были застыть на месте, а водящий мячом бросал в одного из них мячиком. Если попадал, то водил уже тот, в кого он попал, а с места сходить было нельзя. Но,  если игрок ловил пущенный в него мяч, то водящий повторно оставался водящим. 
 
   На следующий день  Славка потащил меня в деревню.
- Пойдём к ребятам в Дулепово, чего с девчонками бегать, там игры интересней, - сказал Славка.
     Игра называлась: «Клепы». Это была самая любимая дворовая игра среди дулеповских ребят. В жизни я больше нигде не встречал такую игру, видимо, она перешла сюда по наследству из предыдущих поколений. Эта игра напоминала русскую, национальную игру: «городки». Клёп – это тот же городок. А битки мы подбирали каждый под себя, под свои силы. Ими надо было  так же,  как в городках, выбивать клёп из гнезда.  Место мы находили за деревней, на дороге в сторону Муравьёво, необходим была ровная площадка, или полянка.  Гужевая повозка, или машина редко когда проезжали, а  если и проезжал кто, то дорога снова становилась свободной для игрового поля. Поляны мы не занимали, потому что вытаптывалась трава, а люди держали скотину: коз, овец, коров.
     Поперёк дороги прочерчивались три  линии. На средней линии по центру чертился квадрат, гнездо для клёпа, произвольно, примерно - 20х20 см. Перед ней, на расстоянии броска – вторая линия, а третья – на таком же расстоянии от «гнезда», как и вторая.
 
    Игроки – их могло быть от трёх человек до десятка – выбирали водящего по считалочке, и выстраивались на первой линии. С первым броском биты игра началась. Каждый игрок по порядку совершает по одному броску по стоящему на «попа» клёпу, стараясь его выбить. Водящий находится на средней линии, сторожа клёп. Его задача: если клёп выбит,  то надо быстро подобрать его, поставить в гнездо, и заклепать бросающего, если тот не остановиться на какой-либо линии, или у своей биты.
     Если игрок после броска вернулся на 1-ю линию, то он продолжает игру, стараясь сбить поставленный водящим клёп, снова по очереди. Пока клёп не стоит, игроки могут добегать до своих бит после броска, и возвращаться обратно до 1-й линии. Если такой игрок, после  установки клёпа в квадрат, не успевает остановиться у одной из трёх линий, или у своей биты, то он заклёпывается водящим, («клёп» Петя, Ваня,Витя»), и  они меняются местами – игрок становится водящим. Игра начинается сначала.
      Вот и вс1.  Это было ещё до футбола и до хоккея. Игра нмм очень нравилась.