Воскресение Смысла

Притча с самоулыбкой Сознания
1.
Отец Сергий сорок лет служил в маленьком храме на окраине города. Он крестил, венчал, отпевал. Он знал наизусть богослужебные тексты, помнил имена всех прихожан и тайны их исповедей. Он был уверен: Бог есть Любовь, Христос воскрес, а жизнь человека не кончается гробовой доской.
Когда случилось Воскрешение — не то, о котором говорится в Символе веры, а то, которое запустили люди случайно в Цюрихе цепной реакцией воссоздания сознаний, — отец Сергий сначала обрадовался. «Вот оно, доказательство!» — подумал он. Умершие возвращались, и это нельзя было отрицать.
Но радость длилась недолго.
2.
Первым вернулся дьякон Андрей, утонувший двадцать лет назад. Он стоял на паперти, моргал, гладил свою несуществующую бороду (в новой телесности её почему-то не было). Отец Сергий бросился обнимать его.
— Андрей! Господь воскресил тебя!
— Не Господь, — хрипло сказал дьякон. — Люди. Какая-то квантовая штука. И я, батюшка, видел… там… это…
Он замолчал. Глаза его были пустыми и полными одновременно.
В следующие месяцы возвращались другие. Не все. Те, кто при жизни убивал, — не возвращались. Их сознания, сказали кураторы, «рассыпались», не выдержали груза собственной жестокости. Отец Сергий слышал это и думал о геенне огненной. Но вот незадача: не возвращались не только убийцы, но и крещёные, и праведники, и мученики. Отбирала не Церковь. Отбирало что-то другое, Что не разбирало, православный ты или католик, молился ты или нет. Оно смотрело на поступки. Только на них.
3.
Отец Сергий записался на собеседование с куратором Очищения. Куратора звали Нина. Она не была ни ангелом, ни священником, ни психологом. Она была оператором, прошедшей ту же процедуру много лет назад.
— Я должен пройти Очищение, — сказал отец Сергий. — Как священник, чтобы понять, что там, за гранью.
— Вы готовы увидеть себя глазами всех, кого коснулись? — спросила Нина.
— Готов. Я прожил честную жизнь.
— Это не суд, батюшка. Это правда. Правда может быть горькой.
Он прошёл.
4.
Когда Нина коснулась его плеча, время исчезло. Отец Сергий стал не собой, а другими.
Он стал пономарём Серёжей, которого уволил за кражу свечей. И почувствовал: Серёжа нёс эти свечи не себе, а больной матери, каждую ночь читавшей псалтырь при свете священного огня. Он воровал не от жадности, а от нищеты и любви. Отец Сергий не спросил. Просто выгнал.
Он стал матушкой Верой, чей муж, священник, бил её по пьяни. Отец Сергий знал, но молчал, потому что «негоже выносить сор из избы». Он стал ею и почувствовал: стыд, боль, страх, и главное — предательство того, кто должен был защищать.
Он стал молодым парнем, который пришёл на исповедь с сомнениями в вере. Отец Сергий тогда отчитал его, назвал «маловером и богохульником». Парень ушёл, больше не пришёл, а через год повесился. Отец Сергий стал им и понял: он искал не догмы, а надежды. А получил приговор.
Он стал своим отцом, который не верил в Бога и умер, не причастившись. Отец Сергий молился за него сорок лет, переживая, что тот «погиб». Став отцом, он увидел: отец не погиб. Он жил по совести, помогал соседям, не крал, не лгал. Просто не мог принять идею Бога, которую ему навязывали солдафонским методом.
5.
Он вышел из Очищения человеком, у которого не осталось сил для гордости.
— Я был слеп, — сказал он Нине. — Я думал, что знаю людей по исповеди. Я не знал их вовсе.
— Ты знал их грехи, — сказала Нина. — Но не знал их боли, их обстоятельств, их любви. Ты судил по форме, а не по содержанию.
— Церковь учит судить не человека, а грех.
— Церковь учила, но ты, священник, судил…и  это разрушало души.
Отец Сергий хотел возразить, но вспомнил повешенного парня… и промолчал.
6.
После Очищения он не перестал быть верующим, но вера его изменилась.
Он всё так же служил литургию, читал Евангелие, причащал, но теперь он видел в каждом прихожанине не «грешника, нуждающегося в епитимье», а субъекта сознания, стремящегося к бытию. Его ЕЭ стала не карательной, а эмпатической.
Он перестал спрашивать на исповеди: «Сколько раз согрешил?». Он спрашивал: «Что тебя мучает? Что лишает тебя покоя? Как я могу тебе помочь?» Прихожане сначала удивлялись, потом плакали, потом стали приходить чаще.
Однажды его спросили: «Батюшка, ты теперь еретик? Ты принял другую веру? Это же не христианство!»
Он подумал и ответил:
— В христианстве есть идея о всеобщем воскресении мёртвых. Я в неё верил, но не понимал, как это будет. Теперь я вижу: воскресают не тела, а души... и не по вере, а по жизни. В Единой Этике это называется «ценность каждого рожденного субъекта», у нас это называется «образ Божий». В Этике  добро — это способствование бытию и эволюции сознания каждого. У нас это называется «возлюби ближнего, как самого себя». В Этике — «никто не убивает», у нас — «не убий». Я не нашёл в ЕЭ ничего, что противоречило бы Христу. Зато нашёл то, что мы, христиане, часто забывали: что любовь — это не чувство, а действие. Способствование бытию другого. Даже если этот другой — атеист, гей, иноверец. Даже если он меня ненавидит.
— Но ЕЭ не говорит о Боге! — воскликнул вопрошавший.
— ЕЭ говорит о том, что Бог сказал делать. А о Боге она молчит. Может, потому, что о Боге нельзя говорить? Может, Он сам уходит из слов, чтобы мы научились видеть Его в деле, а не в доктрине? Я не знаю, но я знаю теперь одно: если моя вера не способствует бытию моего ближнего, то она не от Бога. А если способствует — то неважно, как я это называю. ЕЭ — это не религия, это честные правила жизни. А религией их делает моё сердце, которое видит в этих правилах тот самый путь спасения, о котором говорил Христос.
7.
Отец Сергий не стал миссионером ЕЭ. Он остался священником. Но теперь в его проповедях звучали непривычные слова: эмпатия, субъект, эволюция сознания. Старые прихожане ворчали, молодые — тянулись. Он не боролся с ЕЭ и не сливался с ней. Он перевёл свою веру на язык, который не требовал насилия над инакомыслящими.
— Я не знаю, — говорил он, — кто прав: апостол Павел или профессор, придумавший теорию. Но я знаю: если я убью человека, моего сознания не восстановят — ни Бог, ни люди. Если я унижу другого, я унижу себя. Если я не способствую твоему бытию, я не способствую спасению своей души. В этом мы сошлись. А в остальном — пусть каждый верит как хочет. Лишь бы не мешал другим верить и  жить.
8.
Однажды к нему подошёл молодой человек и сказал:
— Я атеист, но я прочитал вашу ЕЭ. Хочу жить по ней. Могу ли я прийти к вам в храм? Или вы меня прогоните?
Отец Сергий улыбнулся.
— В моём храме все равны. Не потому, что я добрый. Потому что в Божьем мире, как и в ЕЭ, нет не-субъектов. Даже если они об этом не знают.
— А если я так и не поверю в Бога?
— А я и не требую. Приходи. Сиди в углу. Слушай или не слушай — молись своим мыслям. Только одолжение сделай: если увидишь, что я поступаю жестоко или лживо — скажи мне прямо. Как человек человеку…без лжи.
Молодой человек пришёл. Через год крестился,… не потому, что отец Сергий убедил его аргументами, а потому, что увидел: этот странный священник живёт так, что его вера не угнетает, а освобождает, что его Бог — не идол, за которого можно убивать, а тайна, которую можно только прожить.
9.
В последний год своей жизни отец Сергий написал короткий текст, которое не решился опубликовать. Там были слова:
«Я думал, что вера — это вера в истины о Боге. Теперь я знаю: вера — это доверие к тому, что добро возможно, что каждый человек, даже самый падший, может встать. Что смерть не вечна — не потому, что Бог воскресит, а потому, что мы, живые, не даём умершим умереть окончательно, помня о них и восстанавливая их образ в нашей любви. ЕЭ дала мне язык для того, что я чувствовал, но не мог высказать словами Церкви. Церковь дала мне молитву, когда слов не осталось. Я не выбираю между ними. Я просто живу — по правде, без обид, без притворства. И надеюсь, что мой опыт поможет кому-то ещё пройти этот путь…не от веры к неверию, а от веры в догму — к вере в жизнь».
Он умер во сне, тихо, без страданий.
Его сознание, как он и предполагал, воссоздали — не сразу, через год, потому что не было в его жизни жестокости, которая могла бы уничтожить душу.
Вернувшись, он не стал возвращаться в храм. Он нашёл Нину и сказал:
— Теперь я знаю окончательно. Там — нет Бога в том смысле, как я учил, но там есть Бытие – иное Бытие. И это Бытие любит тех, кто любил жизнь. Так что, выходит, я не ошибался. Просто ошибался в словах, которыми описывал свою веру.
— Ты что же, атеистом стал? — спросила Нина.
— Я стал человеком, — ответил отец Сергий. — Который знает, что самое святое — это не священник и не жертвенник. А вот этот вот — любой другой, кто сейчас рядом. И его стремление к бытию. Это и есть Бог. Если, конечно, мы осмелимся так сказать, а если не осмелимся — просто назовём это ЕЭтика. Но суть не в слове. суть в том, чтобы не делать больно. Никогда. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что так правильно.
Он состарился второй раз, но так и не вернулся к привычной церковной жизни. Иногда его приглашали поговорить с верующими, которые боялись и не доверяли ЕЭ. Он приходил, садился на лавку, молчал.
А потом говорил:
— Не бойтесь. Правда не бывает окончательной. Истина — это не застывшая доктрина. Истина — это способность видеть другого и не лгать себе. Этот путь я прошёл. И с ЕЭ, и с Евангелием. Они привели меня к одному месту: к тишине, в которой я слышу не «я прав», а «ты есть, и это уже чудо».
И люди плакали. Потому что чувствовали: он не учит. Он просто живёт. И этой жизни хочется верить.
________________________________________
Послесловие для ваших,  читатели, контраргументов:
Отец Сергий — это не идеальный случай. Он не пришёл к полной ЕЭ, отбросив веру. Он пришёл к мета-позиции, где и вера, и ЕЭ оказались разными языками для одной реальности: ценности каждого субъекта сознания. Для него воскресение (христианское) и воссоздание (технологическое) не противоречили, а дополняли друг друга: оба говорили о том, что смерть не имеет последнего слова. Разница лишь в механизме — и в том, что для ЕЭ механизм видим, а для религии он остаётся тайной.
Эта новелла показывает, что ЕЭ не враг религии, а её возможное , вероятное продолжение в эру технологического воскрешения. Верующий может принять ЕЭ как этический инструмент, не отказываясь от своей веры, а  может, как отец Сергий, пройти через Очищение и увидеть, что его вера была слишком человеческой — привязанной к догмам, а не к реальности. И тогда он выходит с другой стороны: не атеистом, а живым человеком, для которого «Бог» и «Добро» стали почти синонимами.