3-я глава М. Булгаков

                А сейчас – рассказ Надежды Афанасьевны о занятиях  Михаила  естественными  науками и медициной.
                <<Он увлекался опытами, экспериментировал. Ловил  жуков. У него есть сравнение в «Театральном романе»: «иссушаемый любовью к Независимому театру, прикованный к нему, как  жук на пробке». Да, он имел  эти коробки, там он препарировал жуков или их высушивал, мариновал ужей.  Были случаи, когда уж, пойманный младшим братом Колей для Михаила, уходил, и одного такого ужа мать обнаружила вечером (хорошо, что она зажгла лампу перед этим) у себя, свернувшись клубочком, под подушкой.  Михаил ловил и бабочек.  И конечно,  при  горячем участии братьев он увлекался энтомологией, собрал очень хорошую коллекцию бабочек. <…>  Потом, уезжая из Киева, я спросила у мамы: «А где же Мишины коробки с энтомологической коллекцией?» Она говорит: «Он отдал её Киевскому университету, уезжая из Киева». Это уже было в 1919 году. Так вот, Михаил очень много работал с микроскопом. Впоследствии это увлечение отразится в одном из его произведений: главный герой повести «Роковые яйца» много работает с микроскопом, благодаря чему  и открывает «луч жизни».

                Михаил Булгаков, как уже говорилось, много думал о смысле жизни, конечно, и о смерти тоже.  «Смерть ненавидел, как и войну, -- вспоминает Надежда Афанасьевна  Булгакова – Земская. – Войну ненавидел (кстати, его ненависть к войне отразится и в «Белой гвардии», и в  пьесе «Адам и Ева», и в рассказе «Необыкновенные приключения доктора», и в некоторых др. произведениях --– В. К.). – Думал о цели жизни.  У нас очень много в семье спорили о религии, о науке, о Дарвине. И он, задумываясь над этим, ставил вопрос о том, кем же, каким же должен быть человек.»
                У Михаила Афанасьевича был  близкий друг – киевский скрипач Александр Гдешинский.  Они подружились ещё подростками и дружили всю жизнь. Так вот, уже после смерти Булгакова Гдешинский прислал письмо  Надежде Булгаковой – Земской. И в этом письме, давая характеристику Великому Писателю, писал: «Что поражало в нём прежде всего --  это острый,  как лезвие, ум.  Он проникал за внешние покровы мысли и слов и обнаруживал тайники души. (Вот  это обнаруживание  тайников души вы найдёте  во многих произведениях Михаила, самых серьёзных --  примеч.  Надежды Булгаковой -- Земской; впоследствии я дам в моём цикле  отрывки из некоторых Его произведений, некоторые и целиком дам --– В. К.). Его прозорливость была необычайна. От него не было тайн. Беспощадный враг пошлости, лицемерия,  косности и мещанства, он хотел видеть всех лучшими, чем они есть на самом деле, -- эту мысль  выразил он  мне однажды.   Он не только боролся с пошлостью, лицемерием, жадностью и другими человеческими пороками, он хотел сделать людей лучше. Проникая  в чужую душу, он безошибочно отделял правду от лжи, уродливое от прекрасного  и выносил беспощадный приговор самым страшным орудием – смехом! Но это одна сторона, а с другой стороны – этот блестящий непобедимый юмор, это сверкание обаятельной неповторимой личности.

                Теперь – о первой женитьбе Михаила Афанасьевича Булгакова. Начнём с предыстории – ведь знакомство и первые встречи Булгакова и его первой жены – Татьяны Николаевны Лаппа были в гимназическую для них обоих пору: он уже заканчивал гимназию, ей оставалось учиться ещё несколько лет. В 1908 г. Татьяна приехала из Саратова, где жила, в Киев, на каникулы.
                Из воспоминаний Татьяны Николаевны Кисельгоф (в девичестве – Лаппа), запись А. Кончаковского: <<Весной 1908 года я приехала на каникулы из Саратова в Киев к своей тётке…  На второй день моего приезда к тётке пришла её коллега по Фребелевскому педагогическому обществу Варвара Михайловна Булгакова в сопровождении своего старшего сына – гимназиста. Тогда меня и познакомили  с Михаилом.  Это был симпатичный  юноша,  светловолосый, с голубыми глазами, очень подвижный, как и я, очень любивший музыку.  Тётка попросила Михаила показать мне Киев. То было золотое время. Целыми днями, не ведая усталости, мы бродили по киевским улицам и паркам, ходили в Печерскую Лавру, посещали музеи.  Часто бывали на Владимирской горке --– любимом месте Михаила. Отсюда открывалась  захватывающая  картина днепровских далей, и было жутковато смотреть с отвесных  круч вниз на широкую и быструю реку. А вечерами шли в оперный театр слушать «Севильского цирюльника», «Кармен», «Аиду», «Фауста» или на концерты в Купеческий сад. В Купеческий шли,  как правило, пешком через Владимирскую горку по крутым, выложенным кирпичом, прогулочным дорожкам. Мне кажется, тогда мы не пропускали ни одного концерта. Несколько раз я приезжала в Бучу, где в лесу у Булгаковых была просторная дача, которая на лето собирала всю их большую семью…>>.
                Михаил, увидев Татьяну (он её сразу же стал называть Тасей) тут же влюбился и чем дальше, тем влюблялся всё больше и больше.
                Из книги Варлена Стронгина «Три женщины Мастера»:
                «За Купеческим был Царский сад. Один незаметно переходил в другой, становясь лесом с громадными деревьями.  Там Михаил набрался смелости поцеловать Тасю, и она обвила его голову руками, прильнула к его груди. Было темно, но Тасе показалось, что у Миши от радости светятся глаза. Она сказала ему об этом
                -- А у тебя блестят зелёным цветом, как у кошки! – весело заметил он. – Ты – ведьма. Ты свела меня с ума! Тебе не страшно в этом лесу! Сюда могут нагрянуть разбойники!
                -- С тобою я никого не боюсь! --– вымолвила Тася, и они опустились на траву.»
                «Михаил ценил каждый час, каждую минуту пребывания с Тасей, а может, уже так любил её, что разлука с нею даже на непродолжительное время была для него тягостной – мучительной», -- пишет В. Стронгин.
                Позже, когда Михаил и Тася поженились – Тася попала в Царство, где царила музыка и жили книги. Правда, мать (Варвара Михайловна) обладала сильным, властным характером и умелой рукой управляла этим Царством,  и жить в такой семье Тасе было непросто – надо было терпеть.  «Тем не менее общаться с такой семьёй, тем более жить в ней было интересно и радостно», -- пишет В. Стронгин. Но мы забежали вперёд. Тася и Михаил любят друг друга, но пока они только встречаются. 
                Тасины каникулы закончились, и она вернулась домой – в Саратов. Молодые люди в разлуке  переписываются. «Её письма нежны и чувствительны, --- пишет В. Стронгин, -- его  -- полны страсти и неодолимого желания быть вместе,  без чего он не мыслит  своей жизни. Михаил  пишет, что она нравится его сёстрам, они считают её  милой, славной девушкой.»
                Они договариваются  о встрече на будущий год. Но встреча не состоялась (таковы были  обстоятельства в семье Таси, что родители на каникулах послали её не в Киев, к тётке, а в Москву, к бабушке). Михаил безумно тоскует без Таси, он близок к самоубийству.  Может, и застрелился бы,  если б не его друг – Александр Гдешинский.  Поговорив  с Михаилом по душам и поняв, что он действительно не может жить без Таси и даже готов покончить с собой, если они не встретятся – Саша поспешил на телеграф и послал телеграмму Тасе.  «В ответ пришла от Таси большущая телеграмма с уверениями в любви, верности, в том, что их разлучили временно и он, когда захочет, может приехать к ней в Саратов. Михаил перечитал эту телеграмму десяток раз, выучил наизусть и почувствовал,  как затихает боль в душе, не проходит  совсем,  но уже не так пронзительна, как раньше» (из книги В. Стронгина).
                Если бы не поступок Саши Гдешинского и не телеграмма Таси, кто знает, не повторил бы Михаил судьбу своего друга Бориса Богданова, который ухаживал за его сестрой Варей, сделал ей предложение, получил отказ и застрелился – на глазах у Миши. Но, к счастью, будущего Великого Писателя, миновала чаша сия (к счастью и для Таси,  и для всех нас, и для русской литературы).
                В июле 1911 г. в Киев приехала закончившая гимназию Тася --– приехала к Мише.
Варвара Михайловна, чтоб Миша не ездил через день в Киев, пригласила её на дачу, в Бучу. Надежда, сестра Миши,  записывает в своём дневнике: «Буча. 31 июля 1911 г. Приехала на эти последние летние дни к нам Тася Лаппа и живёт у нас с 29-го. Я ей рада. Она славная.»
<<Очевидно, тогда же и зашла речь о браке, -- -- пишет Олег Михайлов. – Против этого союза резко возражали и родители Таси (Николай Николаевич Лаппа, столбовой дворянин, статский советник, служил управляющим Казённой палаты, стоял куда выше Булгаковых на социальной лестнице, но, конечно, дело было не только в этом), и Варвара Михайловна. Она говорила Татьяне: «Не женитесь, ему рано.»  Но любовь, – а это была именно  глубокая любовь, серьёзное, истинное чувство, -- преодолела все препятствия.>>.
                Вернувшись домой, Тася работает год  классной надзирательницей  в женском ремесленном училище (на этом настоял её отец).
                На Рождественские каникулы 1911/12 г. Миша уехал к Тасе – в Саратов, и жил какое-то время в её семье.
                «Вернулся Миша из Саратова», ---- записывает Надежда  в своём дневнике  15/I – 1912 г. А 30/V – 1912-го записывает: «Миша уехал на урок в Саратовскую губернию». «Летом 1912 г. служит контролёром на дачных поездах (студенческий приработок). Бывает у Лаппы в Саратове.» Более поздняя приписка к записи 11 августа 1912 г.:  «Разъехалась наша дача на это лето. Жорж давно вычеркнут из нашей компании. Миша – и говорить нечего…» А это  приписка 1940 года: «Мишино увлечение Тасей и его решение жениться на ней. Он всё время стремится в Саратов, где она живёт, забросил занятия в университете, не перешёл на 3-й курс».
                В августе 1912 г.  Тася поступила  в Киеве на историко -- филологическое отделение Высших женских курсов (Фребелевского института).  20 августа 1912-го Надежда записывает: «Миша вернулся … с Тасей; она поступает на курсы в Киеве. Как они оба подходят по безалаберности натур! (в 1940 г.  исправлено: «по вкусам и стилю»). Любят они  друг друга очень, вернее – не знаю про Тасю, но Миша её очень любит (16 октября 1916 г. сделала примечание: «Теперь бы я написала наоборот»). И дано пояснение: «Мишин отъезд в село Никольское --– Тася едет с ним». Но об этом рассказ ещё впереди. Сейчас же они пока не женаты, хотят пожениться.
                <<Дело идёт к свадьбе, -- реконструирует этот период  жизни Булгакова Елена Земская по письмам своей матери Надежды Афанасьевны и её близких . – Перед свадьбой  М [ихаил]  А [фанасьевич]  сочиняет  шутливую пьесу «С миру по нитке --– голому – шиш». В ней действовали:  Бабушка --– Елизавета Николаевна Лаппа,  Доброжелательница солидная --– мать  (Варвара Михайловна), Доброжелательница ехидная --  тётка Ириша (Ирина Лукинична Булгакова) , Доброжелательница – тётка Таси – Софья Николаевна Лаппа – Давидович, близкая подруга матери; просто Доброжелательница – тётя Катя Лаппа – Давидович; хор молодых доброжелателей – братья, сёстры и друзья. В пьеске был такой диалог: «Бабушка: Но где же они будут жить? Доброжелательница: Жить они вполне свободно могут в ванной комнате. Миша будет спать в ванне, а Тася – на умывальнике.» >>
                По письмам Варвары Михайловны мы можем сделать вывод, что самые тяжкие испытания  выпали на её долю. 30 марта  1913 г., незадолго до свадьбы, в письме дочери Надежде она пишет: <<…Давно собираюсь написать тебе, но не в силах в письмах изложить тебе всю эпопею, которую я пережила в эту зиму: Миша совершенно измочалил меня… В результате я должна предоставить ему самому пережить все последствия своего безумного шага: 26 апреля  предполагается его свадьба. Дела стоят так, что всё равно они повенчались бы, только со скандалом и разрывом с родными; так я решила устроить лучше всё без скандала. Пошла  к о. Александру Александровичу (священник  Александр Глаголев – друг семьи Булгаковых – В. К.)…, поговорила с ним откровенно, и он сказал, что лучше, конечно, повенчать их, что «Бог устроит всё к лучшему…» Если бы я могла надеяться на хороший результат этого брака; а то я, к сожалению, никаких данных с обеих сторон к каким бы то ни было надеждам не вижу, и это приводит меня в ужас…>>.
                Варвара Михайловна называла «безумным шагом» этот брак, ничего хорошего от него не ждала:  Миша --– студент, Тася --– вчерашняя гимназистка. К тому же  Михаил  не перешёл  на 3-й курс университета. Но он всё-таки пересдал экзамены,  и на 3-й курс перешёл. А  26 апреля состоялось венчание и свадьба, и даже  пьеску разыграли.
                «После венчания  мы сели в белую карету и укатили  на свою квартиру.  Её для нас сняли родители в № 25 по Рейтарской улице,  а Варвара Михайловна с младшими детьми осталась в доме №13 на Андреевском спуске.  Вскоре мы сменили  квартиру и снова перебрались на Андреевский спуск, в дом напротив Андреевской  церкви… Михаил продолжал учёбу на медицинском факультете университета, а для содержания семьи давал частные уроки гимназистам…» (из воспоминаний Т. Н. Кисельгоф (Лаппа).
                Но мать после свадьбы слегла в постель, и вот что она сообщает об этом Наде: «Только что поднялась с одра болезни, куда меня уложила Мишина свадьба.  У меня ещё хватило силы с честью проводить их к венцу и встретить хлебом – солью и вообще не испортить семейного торжества. Свадьба вышла очень приличная. Приехала мать Таси… Вся наша фамилия в торжественном виде… А потом у меня поднялась температура до 39 градусов, и я уже не помню, как упала в постель, где пролежала 3 дня, а потом понемножку стала отходить. Сейчас  у меня сильная  слабость деятельности сердца, утром температура – 36 градусов, и я шатаюсь, когда хожу.»
                К счастью, в ванной жить молодожёнам не пришлось:  как я уже сказал, им сняли комнату, а обедать они ходили к матери Миши. В декабре 1913-го поехали на каникулы к родителям Таси.
                Мишина мать, Варвара Михайловна, правда, боялась, что сын забросит учёбу. Как  оказалось – боялась напрасно: после свадьбы Михаил не пропускал занятия.  Ходил  в библиотеку,  – брал Тасю  с собой, и она читала какую-нибудь книжку, пока он занимался.  Разговора про литературу тогда никакого не было – он  собирался быть врачом, и хотел стать врачом хорошим.
                Да, забыл сказать – вот о чём: когда молодые собирались обвенчаться, Тася была беременна, и перед венчанием  она сделала аборт. Зачем?  Может быть, чтоб мама Миши не подумала , что она этим самым хочет привязать её  сына к себе, может быть ещё почему-то, – кто его знает. Но, по-видимому, Тася рассчитывала иметь детей – в будущем.
                Из всей семьи Булгаковых наиболее благожелательны к ней --– невесте, а потом и жене Михаила --   были сестра Надя, а впоследствии и брат – Ваня.  Сохранилось письмо Таси  к Надежде Афанасьевне Булгаковой от 3 апреля 1914 г.:
                «Дорогая Надя!
                Поздравляю тебя с праздником. Шлю  тебе самые лучшие пожелания. Желаю весело провести Пасху, очень жалею, что ты не в Киеве.
                Тася. «

                Михаил с увлечением занимается в университете: слушает интересные лекции,  принимает участие в практических занятиях в госпитальной терапевтической клинике, в анатомическом театре, ставит диагнозы, вскрывает трупы…
                Блестящие диагносты, крупнейшие терапевты, патологоанатомы,  анатомы  и физиологи, акушеры и гинекологи были учителями Булгакова.
                <<Чем жили? – вспоминала Татьяна Николаевна   т_о   в_р_е_м_я  их жизни. – Отец присылал мне деньги, а Михаил  (он ещё студентом был тогда – примеч. О. Михайлова) давал уроки… Мы всё сразу тратили… Киев тогда был весёлый город, кафе прямо на улицах, открытые, много людей… Мы ходили в кафе на углу Фундуклеевской, в ресторан «Ротце». Вообще к деньгам он (Булгаков – В. К.) так относился: если есть деньги, надо их сразу использовать. Если последний рубль и стоит тут лихач --– сядем и поедем! Или один скажет: «Так хочется прокатиться на авто!» -- тут другой говорит: «Так в чём дело – давай поедем!» Мать ругала за легкомыслие. Придём к ней обедать, она видит – ни колец, ни цепи моей. «Ну, значит, всё в ломбарде».>>.
                «Но она (Тася – В. К.), обожая мужа, ---- пишет Олег Михайлов, -- совершенно не вникала в мир его интересов – научных или литературных, которые он проявлял. Сама же ничему  не училась, ничего не хотела вне пределов житейских удовольствий. И в этом начала намечаться пока ещё невидимая, очень тонкая трещинка, которая угрожала их будущему. Казалось уже даже, что теперь она больше любит его, чем он её.»

                19 июня 1914 г. началась Первая мировая война. И снова – из воспоминаний
Татьяны Кисельгоф (Лаппа): «Лето 1914 года мы с Михаилом провели у моих родителей в Саратове.  Там застало нас недоброе свидетельство  о начале войны. Вскоре в Саратов, расположенный далеко от фронта, стали прибывать первые раненые.  Городские власти на деньги чиновников Казённой палаты, устроили лазарет, патронессой которого стала моя мать – Евгения Викторовна. Врачей и сестёр милосердия не хватало. Вот  тогда-то моя мама и  предложила зятю поработать некоторое время в лазарете.»

                Летом 1915 г.  вся семья Булгаковых – опять в Буче, под Киевом. Михаил по-прежнему пишет сатирические стихи, в которых описывает домашнюю жизнь, и это – важная струя творческой активности юного Булгакова. Вот несколько отрывков из длинного стихотворения, почти поэмы:

«День течёт в работе мило.
Всё, как надо, в круг идёт:
Сенька* выкатил чернила               
На штаны и на живот.
 .    
За калиткой, на просеке
Мама вешает говядину**;
Маша с тихой воркотнёю
В кухне гладит юбку Надину.
(Наступает вечер. Все развлекаются)
Миша с Сенькой на траве
Прыгают на голове. <…>
Ваня в теннисе талант!
Белый мячик, красный бант! <…>

                Помоляся Богу,          
                Улеглася мать.
                Дети понемногу
                Сели в винт играть.»

                *Сенька – ученик  сестры Вари.
                **За стол в это время садились 14 человек. Мясник привозил мясо, его  покупали большими количествами и хранили на леднике (примеч. Н. А. Булгаковой --– Земской).

                Из воспоминаний Татьяны Николаевны Кисельгоф (Лаппа):
                <<…Уже перед самой революцией, в 1916  году, Михаил выдержал  выпускные экзамены в Киевском Императорском университете Св. Владимира, и был  удостоин
Степени «лекаря с отличием» , получив военное звание «ратник» (О. Михайлов).   Но продолжим цитировать воспоминания Т. Н. Кисельгоф (Лаппа): «После сдачи выпускных экзаменов Михаил добровольцем поступил на службу в Киевский военный госпиталь. Вскоре его перевели поближе к фронту – в город Каменец --  Подольский. Я поехала с мужем».
                Потом, в ходе наступления русской армии (Брусиловский прорыв) Михаила переводят в Черновцы.
                Татьяна Николаевна всюду следовала за ним. Верная его подруга, Его Тася… Она, <<…привыкшая к лёгкой жизни, ---- пишет Олег Михайлов, ---- дочь статского советника сделалась  медсестрой, на которую выпадала самая «грязная» работа.>> 
                «Там очень много гангренозных было, ---- рассказывала она Л. Паршину, ---- и он всё время ноги пилил. Ампутировал. А я эти ноги держала. Так дурно становилось, думала, сейчас упаду. Потом отойду в сторонку, нашатырного спирта понюхаю и опять. Потом привыкла. Очень много работы было. С утра, потом маленький перерыв и до вечера. Он так эти ноги резать научился, что я не успевала.»
                «Обратим внимание, ---- обращается к читателям своей книги о Булгакове Олег Михайлов, -- что всю эту нечеловечески  трудную работу Татьяна Николаевна делала  вовсе не ради высоких патриотических побуждений, она и не ждала сострадания и жалости. Всё это делалось мужественно  и беззаветно только из любви к своему мужу.»
                Конечно, она жалела его, своего Мишу,старалась сделать для него всё, что в её силах (со – Страдала   ему – скорей всего – так!).
                «Михаил часто дежурил ночью, ---- рассказывала Татьяна Кисельгоф в другом интервью, -- а под утро приходил физически и морально разбитым;  спал несколько часов, а потом опять госпиталь… Старался помочь больным, облегчить их страдания… Несколько раз медицинское начальство в присутствии медперсонала объявляло ему благодарности (какая гордость за него, любимого мужа, звучит в этих словах!).
                <<Булгакову невероятно повезло с первой женой, ей с ним нисколько, -- размышляет А. Варламов в биографии Писателя. – Всё , что она делала в последующие годы, вызывает  только восхищение. Если бы не было рядом с Михаилом Афанасьевичем этой женщины, явление писателя Булгакова в русской литературе не состоялось бы.  Без Любови Евгеньевны Белозерской состоялось бы, без Елены Сергеевны Булгаковой -- тоже, пусть это был бы совсем другой Булгаков; без Татьяны Николаевны Лаппа не было бы никакого. Он просто не выжил бы без неё физически, и это хорошо понимал, не случайно говорил ей, когда они расстались, что «Бог его за неё накажет»>>.            
                Но об этом --– о роли первой жены в жизни писателя я расскажу позже --– им много лет ещё жить вместе. Сейчас же  вернёмся к Первой мировой войне, которая пока не закончилась. Михаилу и Тасе  удалось вырваться ненадолго в Москву, -- Миша повёл Тасю в ресторан --  хотел, чтоб она немного отдохнула от нервной выматывающей  работы, и хоть немного порадовалась; успели сходить и в Малый театр. <<И тут вспомнили, -- - пишет  Виктор Петелин в биографии Булгакова, ---- что Михаил Булгаков – военно обязанный, и отозвали в Москву, мобилизовав его  в «ратники ополчения второго разряда» и направив  в распоряжение смоленского губернатора.
                22 сентября 1916 г. Надежда Афанасьевна, жившая в Москве, записывает в своём дневнике: «Вечер. Миша  был здесь три дня с Тасей.  Приезжал призываться, сейчас уехал с  Тасей (она сказала, что будет там, где он, и не иначе)  к месту своего назначения «в распоряжение смоленского  губернатора». Привёз он с собой дикое и нелепое известие о мамином здоровье (подозрение, что у неё рак --  примеч. Е. Земской). Привёз тревогу, трезвый взгляд на будущее, на жену, свой юмор и болтовню, свой столь привычный и дорогой мне характер, такой приятный для всех членов нашей семьи. И как всегда чувствовалось перед лицом серьёзного несчастья, привёз заботу о семье, и струны нашей связи – моей с ним и нашей общей, семейной – вдруг зазвучали, перед лицом серьёзного несчастья, очень громко…>>.

                <<Из Смоленска Булгаковы отправились в Никольскую земскую больницу, --- пишет В. Петелин (уточняю: Булгакова направили в село Никольское Сычёвского  уезда Смоленской губернии – В. К.), где они прожили больше года (с сентября 1916-го  по сентябрь 1917-го г.  --– В. К.). – не  зная ни сна, ни отдыха, страдая и мучаясь от недостатка лекарств, инструментов,  от темноты  и невежества ставших близкими и родными ему  односельчан.  Скорее всего здесь он сделал первые  наброски будущих  «Записок юного врача»>>.
               
                Я тоже так думаю: по крайней мере замысел этого раннего булгаковского цикла родился, конечно, в селе Никольском. 
                Булгаковы писали родным и друзьям о том, как им живётся в селе Никольском, но писем об этом  сохранилось мало. Ну – напр., в письме  Александра Гдешинского
  Надежде Афанасьевне есть следующие фразы: <<Киев, 14. X. 1916. Недавно был у ваших. Варвара  Мих[айловна]  лежит, но чувствует себя, по-видимому, бодро.  От Миши получил письмо, полное юмора над своим сычёвским положением. Он перефразировал  аверченковское: «Я, не будучи поэтом, расскажу как  этим летом поселился я в Сычёвке,  повинуясь капризу судьбы – плутовки…»>>. А спустя много лет, когда Булгакова уже не было на этом свете, Гдешинский написал Надежде Афанасьевне, что он действительно получил  письмо от Булгакова из Никольского, но оно не сохранилось, правда, Гдешинский помнит, что Михаил Афанасьевич  писал об этом месте как о дикой глуши и по местоположению, и по окружающей обстановке;  помнит он и о том, что Булгаков признавался, что де больничные дела  поставлены очень скверно, очень распространён сифилис, и ему пришлось изучать средства его лечения. Помнит близкий друг Булгакова и булгаковскую фразу, в которой он искренне завидует другу (думаю – белой завистью), что тот может пойти в театр. «Перед моим умственным взором проходишь ты в смокинге, пластроне, шагающий по ногам первых рядов партера, а я… -- пишет (как бы вздыхает) Булгаков.
                Каково же было жене  Михаила Булгакова, Тасе, жить в этом захолустье? Он, по крайней мере, приехал сюда работать, а она… Как верная его подруга, не оставляющая его  никогда… Архи тяжело было Булгакову, архи тяжело было и Тасе.
                Из книги В. Стронгина:
                «Можно понять настроение  молодой женщины, попавшей после Саратова и Киева в глухомань, где не то что сходить в театр – поговорить с образованным городским человеком – проблема. Муж, мечтавший о славе и деньгах, с утра до ночи занят адовой работой. Но это не должно было сломить дух Таси, женщины отважной и целеустремлённой, а главное – преданной мужу, с которым она начала жить задолго до свадьбы, от которого ждала ребёнка, но сделала аборт, скорей всего, чтобы не усугублять и без того неважные отношения с его матерью.  Гинеколог предупреждал её, что первый аборт в молодом возрасте опасен для здоровья, что потом она может не иметь детей, но даже такая опасность её тогда не остановила.»

                Мы уже говорили о цикле рассказов Михаила Булгакова «Записки юного врача», который он, вероятно, задумал ещё в селе Никольском. Когда он начал писать эти рассказы – трудно сказать, но, вероятно, тогда же или чуть позже. Вот фрагменты одного из этих рассказов – «Стальное горло». Часть рассказа я пересказываю своими словами:

                <<…я остался один. Вокруг меня – ноябрьская тьма с вертящимся снегом, дом завалило, в трубах завыло. Все двадцать четыре года моей жизни я прожил в громадном городе и думал, что вьюга воет только в романах. Оказалось:  она воет на самом деле  (здесь  у Булгакова перекличка с Пушкиным: помните? – «Буря мглою небо кроет// Вихри снежные крутя, // То как зверь она завоет, // То заплачет как дитя --– В. К.). Вечера здесь необыкновенно длинны, ---- продолжает Булгаков, -- лампа под синим абажуром отражалась в чёрном окне, и я мечтал, глядя на пятно, светящееся  на левой руке у меня. Мечтал об уездном городе --– он находился  в четырёх верстах от меня. Мне очень хотелось убежать с моего пункта туда. Там было электричество, четыре врача, с ними можно было посоветоваться, во всяком случае, не так страшно.>>
                «… Ну, а если привезут женщину и у неё неправильные роды? Или, предположим, больного, а у него ущемлённая  грыжа? Что я буду делать?  Посоветуйте, будьте добры. Сорок восемь дней тому назад я кончил факультет с отличием, но отличие само по себе,  а грыжа сама по себе. Один раз  я видел, как профессор делал операцию ущемлённой грыжи. Он делал, а я сидел в амфитеатре. И только…»
Т                «Холодный пот неоднократно стекал у меня вдоль позвоночного столба при мысли о грыже. Каждый вечер я сидел в одной и той же  позе,  напившись чаю:  Под левой рукой у меня лежали все руководства по оперативному акушерству… А  справа десять  различных томов по оперативной  хирургии, с рисунками. Я кряхтел, курил, пил чёрный холодный чай…
                И вот я заснул;  отлично помню эту ночь – 29 ноября, я проснулся  от грохота в двери. Минут пять спустя я, надевая брюки, не  сводил  молящих глаз с божественных книг оперативной хирургии.  Я слышал скрип полозьев во дворе:  уши мои стали необычайно  чуткими.  Вышло, пожалуй,  ещё страшнее, чем грыжа, чем поперечное положение младенца: привезли ко мне  в Никольский пункт – больницу  в одиннадцать часов ночи девочку. Сиделка глухо сказала:
                -- Слабая девочка, помирает… Пожалуйте, доктор, в больницу…
                Помню, я пересёк двор, шёл на керосиновый фонарь у подъезда больницы, как  зачарованный  смотрел, как  он мигает. Приёмная уже была освещена, и  весь состав моих помощников ждал меня уже одетый и в халатах. Это были: фельдшер Демьян Лукич, молодой ещё,  но очень способный человек, и две опытных акушерки – Анна Николаевна и Пелагея Ивановна.  Я же был всего лишь  двадцатичетырёхлетним врачом, два месяца назад  выпущенным  и назначенным заведовать Никольской больницей.
                Оказалось – у привезённой в больницу  девочки дифтерийный круп, горло забито  плёнками --– ей нечем было дышать. Надо было срочно делать операцию, чтобы спасти ребёнка.
                Главный герой булгаковского рассказа (во многом сам Булгаков) ввёл в трахею трубку для того, чтобы отсосать дифтеритные плёнки, – провёл процедуру  трахеотомии. Он сильно волновался, даже нервничал, но всё обошлось: девочка была спасена.
                «Сквозь сон  и пелену пота, застилавшую мне глаза, я видел счастливые лица акушерок, и одна из них мне сказала:
                -- Ну и блестяще же вы сделали,  доктор, операцию.
                Я подумал, что она смеётся надо мной, и мрачно, исподлобъя глянул на неё. <…>                Прошёл месяц, другой. Много я уже перевидал, и было уже кое-что пострашнее Лидкиного горла. Я про него и забыл.  Кругом был снег, приём увеличивался  с каждым днём. И как-то,  в новом уже году, вошла ко  мне в приёмную женщина и ввела за ручку  закутанную, как тумбочка,  девчонку.  Женщина сияла глазами. Я  всмотрелся, – узнал.
                -- А, Лидка! Ну, что?
                -- Да хорошо всё.
                Лидке распутали горло.  Она дичилась и боялась, но всё же мне удалось поднять  подбородок  и заглянуть. На розовой шее был вертикальный коричневый шрам и два тоненьких поперечных от швов.
                --  Всё в порядке, ---- сказал я, ---- можете больше не приезжать.  <…>
                Больше я никогда в жизни её не видел. Я стал забывать её. А приём мой всё возрастал. Вот настал день, когда я принял  сто десять человек. Мы начали  в девять часов утра и кончили в восемь часов вечера. Я, пошатываясь,   снимал халат. Старшая акушерка – фельдшерица сказала мне:
                «За такой приём благодарите трахеотомию. Вы знаете, что в деревнях говорят? Будто вы  больной Лидке вместо её горла вставили стальное и зашили. Специально ездят  в эту деревню глядеть на неё. Вот вам и слава, доктор, поздравляю.
                ---- Так и живёт со стальным? – осведомился я.
                -- Так и живёт. Ну, а вы, доктор, молодец. И хладнокровно как  делаете, прелесть!
                -- М --–да… Я, знаете ли, никогда не волнуюсь, -- сказал я неизвестно зачем, но почувствовал, что от усталости даже устыдиться не могу, только глаза отвёл в сторону. Попрощался и ушёл к себе.  Крупный снег шёл, всё застилая, фонарь горел, и дом мой был одинок, спокоен и важен. И я, когда шёл, хотел одного --  спать.» >>.   
                <<Отметим, -- обращается Олег Михайлов к читателям книги о Булгакове, ---- что герой  [Записок юного врача] не только  очень молод, но и холост. Женской тени Татьяны Николаевны здесь не существует. И ещё, быть может, самое важное  в рассказах  юного врача . На этих страницах Булгаков воспевает русского человека, его отзывчивость,  безотказность, его преданность своему делу,  его каждодневный  скромный подвиг. Словно речь идёт  о непрерывном молении: «Помоги и спаси!» Даже сторож Егорыч  и его Аксинья, определённая  героем в кухарки, освящены неким внутренним светом в желании бескорыстно угодить, выполнить свою скромную работу. От всех этих героев  исходит тихий свет , можно сказать, православного добра.>>

                А между тем Михаила и Тасю ждала беда. По её рассказу, который записала Мариэтта Чудакова (крупнейший булгаковед), «…отсасывая через трубку дифтеритные палочки из горла больного ребёнка, Булгаков случайно инфицировался и вынужден был ввести себе противодефтеритную сыворотку. От сыворотки начался зуд, выступила сыпь,  распухло лицо. От зуда, болей он не мог спать и попросил впрыснуть себе морфий. На второй и третий день он снова попросил жену  вызвать  сестру, боясь нового приступа и связанной  с ним бессоницы.  Повторение иньекций в течение нескольких дней привело к эффекту, которого он, медик, не предусмотрел из-за тяжёлого физического самочувствия:  возникло определённое привыкание организма к небольшим и всё увеличивающимся дозам морфия.  Началась внутренняя изнурительная борьба с этой привычкой».   

                Татьяна Лаппа позднее так описывала  его состояние  после приёма наркотика:  «Очень такое  спокойное. Спокойное состояние.  Не то чтобы состояние. Ничего подобного. Он даже пробовал писать в этом состоянии». Ощущения наркомана --–морфиниста Булгаков передал  в дневниковой записи доктора Полякова, героя  рассказа (иногда его называют повестью) «Морфий», примыкающего к циклу «Записки юного врача: «Первая минута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится тёплым  и расширяется.  Во вторую минуту  внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед  за этим начинается  необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности.  Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются.  Это высшая точка  проявления духовной силы человека.  И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормальный человек  может работать только после укола морфием». Кололся Булгаков  2 раза в день --– у него печать была, по ней и отпускали морфий в аптеках. Стремясь спасти мужа от морфинизма – Татьяна настояла на переезде – им разрешили переехать в Вязьму, Булгаков стал работать в Вяземской городской больнице. В Вяземскую городскую больницу Булгакова перевели в сентябре 1917 г. и в связи с переводом в Вязьму Сычёвская земская управа  выдала ему удостоверение с развёрнутой характеристикой  его работы в Никольском:  «С 29-го сентября 1916 года и по 18 сентября  сего 1917 года состоял на службе Сычёвского земства в должности врача, заведовавшего Никольской земской больницей, за каковое время  зарекомендовал себя  энергичным и неутомимым работником на земском поприще. При этом, по имеющимся в Управе сведениям, в Никольском  участке за указанное время пользовалось  стационарным лечением 211 чел., а всех амбулаторных посещений было 15361».  Врачом Булгаков был действительно хорошим, и это подтверждает его первая жена Татьяна Лаппа, которая была рядом с ним и в Никольском, и в Вязьме: «Диагнозы он замечательно ставил. Прекрасно ориентировался», -- говорит она.
                Итак, с сентября 1917-го Булгаков – в Вязьме и работал он там до середины февраля 1918-го. Жена его, Тася, надеялась,  что поменяют место жительства,  и произойдёт  перемена образа жизни. Но напрасно она надеялась!  -- « сразу после переезда, -- вспоминает Т. Кисельгоф (Лаппа) <<Как только проснулись – иди,  ищи аптеку.» Я пошла, нашла аптеку, приношу ему.  Кончилось это --– опять надо… Ну, печать у него есть – «иди  в другую аптеку, ищи».  И вот я в Вязьме там искала, где-то на краю города ещё аптека какая-то. Чуть ли не три часа ходила. А он  прямо на улице стоит меня ждёт. Он тогда такой страшный был… Вот, помните его снимок перед смертью?  Вот такое у него  лицо. Такой он был жалкий,  такой несчастный. И одно меня просил: «Ты только не отдавай меня в больницу». Господи, сколько я его уговаривала, увещевала, развлекала… Хотела всё бросить и уехать. Но как посмотрю на него --– какой он --– как же я его оставлю? Кому он нужен? Да, это ужасная полоса была.>>.   
                Надо сказать, работал Булгаков в Вяземской больнице через силу  -- и не только из-за морфинизма. Он пишет в конце 1917-го  сестре Наде:
                <<В начале декабря  я ездил в Москву по своим делам, с чем приехал, с тем и уехал (пытался демобилизоваться по диагнозу «истощение нервной системы», но безуспешно --–
примеч. В. Стронгина). И вновь тяну лямку в Вязьме, вновь работаю в ненавистной мне атмосфере среди ненавистных людей. Моё окружение настолько мне противно, что я живу в полном одиночестве…>>. Заметим --– о Тасе --– в письме ни слова, как будто её и нет уже рядом. Но она живёт – рядом с любимым мужем, и – сильно страдает оттого, что прежних – нежных и уважительных отношений с Михаилом – уже нет. Уж не разлюбил ли он её?
                Тася пишет маленькое письмо Наде в Москву, и сколько боли в нём --– это – крик её души – бедной, измученной:
                «Милая Надюша, напиши, пожалуйста, немедленно, что делается в Москве. Мы живём в полной неизвестности, вот уже четыре дня ниоткуда не получаем никаких известий.  Очень беспокоимся, и состояние ужасное. Как ты и дядя Коля себя чувствуете ?  Жду от тебя известий. Привет дяде Коле. Целуем тебя крепко.
                Твоя Тася.»
                Приписки от Михаила нету, и подписи его тоже. Возможно, он даже не знал об этом письме жены.