Клиника профессора Шагрешевского

1. Пашня

Павел всё понял в тот вечер, когда закоротило подъездный щиток. Искры, треск; весёлый фонтан бенгальского огня рассыпался по плитке, а до электрика было не дозвониться, потому что тот уже начал отмечать наступление нового года. Пришлось дёргать рубильник самому.

Потом Маринка расставила по стаканам все свечи, какие только нашлись. Ладно бы только мелочь из торта на день рожденья — так ведь у неё отдельно хранился и какой-то набор цветных приблуд для романтических селфи, а ещё две толстые восковые ароматические плашки, которые светили мало, но чувствовались в смысле «обонялись» потом ещё несколько дней.

Видимо, под давлением этой свечной романтики они открыли бутылку игристого и устроили вечер воспоминаний — сначала самых нелепых, смешных, личных и секретных, а потом дошло и до детских. Свободное время отлично растягивается, пока нет электричества. Будто течёт по другому, извилистому руслу, где между теми же двумя точками плыть по нему оказывается в два раза дольше. И пока её воспоминания пытались предупредить, что лучше было держаться от Маринки подальше, из мути, поднятой течением нового русла, у Паши всплыло одно собственное, из раннего детства.

Возможно, у него тогда была температура. Этого он не помнил. Помнил ощущение, как тяжёлая инертная масса с усилием волочит себя по ватной пустоте, слепо тычась в разные стороны, будто замедленный во много раз огромный, колоссальный крот; или даже, скорее, его любимая еда — дождевой червь.

— Фу, — сказала Марина. — Похоже на пробудившиеся перинатальные воспоминания. Странно только, что по пустоте, а не наоборот — сквозь внешнее давление родовых путей. Или какие-нибудь двери, коридоры, двери.

— Знаешь, обычно разговор сводится к тому, что болит у тебя самого. Ничего «в коридоре» не беспокоит?

— Меня беспокоит, что ты придумываешь какие-то странные эвфемизмы. И вообще, это было асексуально.

— Не рано ли там всерьёз бояться асексуальности?

— А бояться превратиться в душнилу — не рано?

— Тогда ещё немножко, засчитаешь мне за один раз. Я заметил, что для тебя сексуальность описывает не сам процесс, а его предвариловку. Условия для него. Ну, кто-то засеял и ждёт, а кто-то пашет. Понимаешь?

— Здорово. Ты ведь сейчас про тот свой сон, получается, всё сам и объяснил. «Фаллическая фиксация» называется. Ты, короче, отождествляешь себя с пенисом, который у ребёнка сравнивается с толстеньким слепым червячком.

— Мы ходим по кругу, Марин. Опять вернулись к тому же самому коридору, где уже были. Узнаёшь место?

Марина кивнула, снова наполнила бокалы.

— Пьём за это самое место, — она похлопала себя ладошкой.

И они выпили; как следует подготовили, фигурально выражаясь, будущую пашню. А потом подготовили ещё раз. Марина как и все женщины обожала готовить.

* * *

Паша отнёс посуду, посмотрел на телефон. Батарея заряжена на 42%; без света они сидели тоже минут 40 или 45, до утра ещё далеко, а любительница затейливо готовить, кажется, где сидела, там и уснула.

Было темно и ужасно душно; я имею в виду, от свечей, а не от разговоров. До того момента, как Паша всё понял, а мы узнаем, что же это такое, оставалось совсем немного времени. Да, и совсем ещё не факт, что у него тогда всплыла детская фиксация. Или, может, какая-нибудь перевёрнутая проекция.

Павел поднял Марине ноги на диван, укрыл её пледом, вытер слюни и немного пожалел, что в темноте нельзя положить ей в руки табличку «засыпаю после двух бокалов».

Вообще каждому живому существу, наверное, должно быть интересно, почему две половозрелые особи при всех своих возможностях отвлекаются на разговоры, которые даже не прелюдия к сакральной физиологии, а ценны сами по себе.

Так наука давно ответила на этот вопрос.

Молодой человек был не просто человеком, а представлял собой высшую стадию эволюции, homo sapiens culturalis: не просто его разумного, но ещё и распаханного. Отличающегося от обычного сапиенса сверхразвитой культурной надстройкой, посеянной в борозды индивидуальной фронтальной коры и взошедшей в необъятном коммунальном поле ноосферы.

А все наши мысли — это всего лишь зародыши так называемых «мемов», в научном, а не в вульгарном смысле слова. Которые уже принадлежат не нам лично. «Искусство принадлежит народу», помните?

Об этом давно надо было написать статью себе в бложик, только то с электричеством были проблемы, то с временем, то-сё, пятое-десятое.

Паша даже достал телефон, который ещё не потерял способности фиксировать зародыши мемов, и ушёл на кухню нашёптывать себе под нос.

— Мы все — вроде нервных клеток. Точнее, транзисторов, которые производят логические операции над мемами, но не суть важно. А что образует скопление нервных клеток? Правильно: снова получается мозг.

Павел поискал в интернете; 8 миллиардов клеток соответствует мозгу кашалота. По самой грубой прикидке, ноосфера сейчас глупее отдельного человека хотя бы потому, что на многие порядки медленнее.

Но, по крайней мере, кашалот поумнее, чем какой-нибудь червь...

Паша невольно вспомнил прекрасный в своей абстрактности тяжёлый детский сон. Колоссальную тёмную массу, дрейфующую в холодном пространстве.

И вот как раз тогда-то он и понял, что стоит за «фаллической фиксацией» всех детей в мире, чуть более свободных от немедленной интерпретации всего, что попадает в голову. Как именно смазанные образы соотносятся с мыслями постепенно осознающего себя ноосферного «нейрокашалота».

Маринка во сне беззвучно пю-пю-пюкала губами. Шёл снег. До наступления нового тысячелетия оставалось ровно 974 года и 26 минут.




2. Клиника

— Хочется, конечно, чтобы как в кино…

Симпатичная ухоженная женщина сделала паузу, а продолжать и не стала. В престижной клинике профессора Шагрешевского и так всё уже было, как в кино. Наигранные улыбки, пластиковый деловой оптимизм, неискренняя, фальшивая стерильность — и по-прежнему фальшивая же фертильность. Похожая на обещание рая, который тебе, считай, уже гарантирован, но не в этой жизни.

Константин Станиславович положил руку на лист с результатами анализа крови. Его взгляд, кажется, каждый раз задерживался на лице пациентки дольше, чем этого требовал профессиональный этикет.

— Послушайте внимательно, Юлия Андреевна, что я сейчас скажу. Наша клиника на данный момент предложила вам все варианты, которые доступны в рамках заявленного перечня услуг. И мне, как сотруднику, остаётся только предлагать попробовать комплекс процедур ещё раз с самого начала, шансы всё-таки есть и они не так плохи.

Юля положила подбородок на ладонь. «Как сотруднику», значит, остаётся одно. Ну-ну. Интересно, насколько подскочит ценник, если его объявит не-сотрудник.

— Вы же понимаете, что мы готовы решать вопрос «сверх счётчика», лишь бы только обозначился результат…

— Юлия Андреевна, — мужчина в медицинском халате укоризненно развёл руки, не выпуская листа с результатами, — я сейчас говорю о гораздо более радикальной смене… давайте назовём это «сменой оптики взгляда на проблему». Пока что никаких конкретных предложений. Предположим, что это будет моя личная инициатива в ответ на Вашу. Личную, — выделенно голосом, — Инициативу. А именно: если хотите продолжить этот разговор в других декорациях, освободите свой пятничный вечер.

Константин взял ручку и написал адрес прямо на обороте листа анализов.

— Форма одежды — свободная, но настоятельно рекомендую пока ничего с семьёй даже не обсуждать. И это, конечно же, абсолютно безопасно. В том числе даже с точки зрения кодекса строителя коммунизма.

* * *

Юля два дня крутила бумажку, не находя никаких решительных аргументов ни «за», ни «против». Деньги гораздо проще было потерять — т.е. получить от неё официальным путём, «за витаминки». Её интимную проблему доктор уже видел, щупал и просвечивал насквозь вдоль и поперёк, просто в невообразимых подробностях. Ну, а что ещё-то можно взять с молодой женщины?

Юльке всё-таки тогда хотелось не в такое кино, где какие-то загадки, мутные ситуации, секреты и неожиданные повороты сюжета.

В пятницу вечером она всё-таки пришла на площадь ДК Профсоюзов в самом что ни на есть неоднозначном настроении, у которого на языке мужчин просто не было своего названия, а женщинам оно понятно и без слов. Какие-то подростки в сквере напротив фонтана наряжались в сказочных героев и принимали картинные позы перед объективами. Константин возвышался над каменным бортиком, в обычной одежде она его даже узнала не с первого взгляда.

— Вы романтик что ли, Константин Станиславович. Свидание у фонтана, вечером в пятницу. Жаль, что нам далеко не по 18 лет.

Мужчина сдержанно улыбнулся, но к удивлению Юли взятого тона не поддержал.

— Посмотрите, Юлия Андреевна. Это жалкое и примитивное зрелище — всё, что осталось от некогда славного своими подвигами гораздо больше, чем своей аббревиатурой, клуба военно-исторической реконструкции «Темнозорь». Но что, если окажется, что здесь видно только вершину айсберга, а самая важная его часть до поры остаётся скрытой от посторонних?

— Подождите, какой аббревиатуры, «КВИР»? «С.к.в.и.р.т.»?

Юлька недоумённо уставилась на доктора, а потом попробовала усмехнуться, но вместо этого нервно, истерично расхохоталась, вытирая текущие по щекам слёзы. В кино бы её сейчас крепко сжали, вытерли слёзы и, тут уж как повезёт — либо заткнули рот поцелуем, либо надавали пощёчин. Но его не случилось и на этот раз.

— Боюсь представить, какая реакция нас ждёт, когда я перейду к сути.

Юле стало немного стыдно. А сразу после этого — обидно, что Константин это всё нарочно так повернул. Между прочим, законный супруг так себя с ней вести никогда не позволял. Ещё одна такая манипуляция — и она уезжает. Именно так она себе и пообещала, до жути боясь признаться, что сама ситуация ей в глубине души чем-то даже нравится.

— Константин Станиславович, я всё, я слушаю.

— Окей, Юлия Андреевна. Сейчас я скажу довольно нелепую, смешную вещь. Вы можете вместе со мной над ней посмеяться, дать какие-то комментарии, аргументы и на этом, по большому счёту, всё — вопрос будет закрыт. Но есть второй вариант: при всём здоровом цинизме попробовать отнестись к сказанному всерьёз.

Константин подождал немного, дав время подумать.

— Ровно сто лет назад один печально известный художник написал книгу, в которой переврал всё, что только можно было переврать на одну ключевую для нас тему. Если совсем коротко, очевидно, что природа современного человека сформировалась тогда, когда круг его потребностей был ещё довольно примитивен. У нас есть современное общество с одной стороны, с культурой, роботами и возможностью раздавать бесплатный вайфай, и погромщики из гетто, на мотивацию которых такому обществу просто нечем воздействовать. Им буквально интереснее всего воевать с цивилизацией, игнорируя очевидные преимущества интеграции в неё.

Юля уже собралась что-то возразить, но Константин неожиданно положил палец ей на губы, отчего женщина снова испытала невыразимо сложное синтетическое чувство.

— Пропустим теорию. Грубо говоря, изначально люди видели проблему в том, что общественная конструкция шатается, когда смешивается «гетто» и «акрополь». Довольно долгое время шла работа над выделением генома антинегритянского человека, которого проще всего сейчас назвать homo neanderthalensis. Потому что принципиальное биологическое отличие условного «погромщика» наукой до сих пор было найдено лишь одно: африканцы никогда не смешивались с неандертальцами. И вот сейчас в порядке частной, подчеркну, сугубо личной инициативы группы энтузиастов, мы занимаемся буквально тем же, продолжая эксперимент и пробуя реконструировать этот исторический феномен.

— Хорошо. Но я-то тут причём?

— Существует стереотип, что неандертальцы выглядели как какие-то волосатые папуасы с огромным носом. Какие-то расистские комплексы, честное слово. Они действительно более приземистые, более крупное лицо, светлая кожа. Короче, Юлия Андреевна, у Вас это есть и, если знать, где смотреть, это даже видно невооружённым глазом. Ну, результаты химического анализа, конечно, всё лишний раз подтверждают.

Юля так испугалась, что у неё появилась слабость в ногах. При этом Константин не казался ей угрозой. Сам мир вокруг как-то предательски дрогнул, как будто коснувшись причала.

— Есть люди, которым важно обеспечить вашу репродукцию, Юлия Андреевна. И есть на это возможности.

* * *

Утром в среду Юлия красила губы максимально яркой помадой. Она всё решила. «Моё тело — моё дело», когда-то диктовали с экрана компьютера. Как бы ни так. Её тело — проблема. Её тело — сокровище. Если какие-то фанатики готовы за свой счёт собрать ей здоровую версию ДНК и таким образом помочь людям найти своё счастье, кто их осудит за одну крошечную недомолвку, никому не интересный секретик?

Ребёнок будет рождён в браке от законного мужа, даже пол уже известен заранее. Единственное, что её немного смущало — это прочитанное в интернете про приписываемый неандертальцам каннибализм. Но Юлия Андреевна точно знала, что всегда хотела и загадывала под Новый год для себя только хорошее, здоровое, триумфально-волевое кинцо.





3. Задний ход

Возраст по-настоящему славных подвигов — отрочество. Или, скажем так, такой возраст начинается лет в десять-двенадцать, вопрос в том, когда он заканчивается. Молодому герою нашей истории этого известно не было. Не было и актуально. Интересовало — ничтожно мало, даже теоретически — лишь постольку-поскольку разговоры об этом в некоторых случаях приравнивались к заявке на интеллект и духовность. Что, в свою очередь, приносило хорошие дивиденды.

Молодой человек проснулся так, как это бывает в юности — от невозможности дальше сдерживать в дрёме избыток собственных сил — и хищным ягуаром выполз-вывернулся из кровати, стараясь не разбудить какую-то очередную тётку. Скомканные волосы, сложенные поцелуем вялые губы. Имени её он даже сходу не мог вспомнить; просто ещё одна звёздочка на фюзеляж. Зарубка на прикладе. Ну, и вообще так себе красотка, конечно — без вечернего макияжа бросается в глаза возраст. Выглядела сейчас лет на 15 старше и повторять свой подвиг не тянула совершенно. Хотя, кого он сейчас обманывает...

Парень осклабился. Спящая женщина всё-таки ему нравилась, пусть даже такой, какая была.

Если бы ещё хоть чуток прояснилось в голове, ну, а так самочувствие всего на 95%. Как его так угораздило, кальян? Поразительно, насколько размыты могут быть воспоминания о вчерашнем дне. И хорошо, если об одном; молодой человек подумал, что не может однозначно утверждать, что делал ни вчера, ни позавчера. Но его это сейчас волновало мало. Туалет-то на месте? Да, такие вещи он помнил совершенно твёрдо и этого вполне хватало.

* * *

Каждый щенок — идеал психотерапевта, и каждый мальчишка — такой щенок.

Павел всё реже смотрелся в зеркало. Каждый раз невольно вспоминается отрочество. И с каждым разом всё сильнее боль от таких сравнений.

Сначала Паша с юмором называл происходящее вокруг «жизнью троглодита», подразумевая, что у доисторического человека вся его жизнь проходила в довольно узком кругу крошечного племени. Так и у него с возрастом круг знакомых почему-то только сокращался от стандартных нескольких сотен подключённого к интернету горожанина до количества пальцев на одной руке.

Да, какое-то время развлекало музицирование, чтение и мысли о нейрокашалоте, пока он сам не превратился в одинокого кашалота, спрятавшегося от своего отражения в тёмной глубине.

Искусство всегда было формой монетизации шизоидности, даже когда деньги превратились в соцлайки, а творчество — в генерацию нейрослопа. Последствие глобализации, всеобщей открытости и связности сыграло свою злую шутку — посредственные, обычные люди чуть выше нормы стали неинтересны никому, кроме интернет-магазинов и сборщиков налогов, а потом стали неинтересны и сами себе.

Отрицание, гнев, торг, принятие, отчаяние и остывающий серый пепел.

All work and no play makes Paul adult boy.

Как Марина любила готовить, так и умела терпеть; она спохватилась тогда, когда вести Павла к доктору оказалось уже без толку. Павел со всем соглашался, огонь жизни в когда-то блестящих полукошачьих глазах сменился безразличным мутным дымком.

Пару раз пригласила в гости подругу; та обычно оказывала такое впечатление на мужчин, что её перестали звать в гости остальные знакомые пары. Провокация не удалась, Павел оба раза даже не вышел из комнаты. Просто не смог ответить на вопрос, зачем это нужно. Но зато Юлия Андреевна на второй раз смогла уговорить Марину не ставить на себе крест хотя бы до тех пор, пока та не обратится в «клинику последней надежды» профессора Шагрешевского.

Марина уже была готова обращаться к кому угодно.

* * *

Константин Станиславович довольно быстро довёл Марину до границы, за которой она не смогла бы сдержать эмоций. Честно объяснив, что дело уже не в щитовидке, допамине или функции рецепторов, а в том, что современная медицина никак не способна залатать или вырастить для её мужа новый здоровый мозг, в котором уже успели образоваться множественные полости, похожие на снимке на плавающие в наваристом церебральном супе чёрные фасолины.

Женщина сидела и молча глотала слёзы.

— У нас тут не жизнь, а как будто какое-то популярное кино. Смотрите, есть две пилюли утешения в безвыходной ситуации. Можно выбрать только одну. Синяя таблетка — когда я призываю вас не падать духом и обратиться к зарубежным специалистам. Вы обращаетесь, ездите, проходите разные укрепляющие курсы и так далее, насколько хватит сил и бюджета. Это очень хороший, проверенный вариант. Мне известен случай, когда у пациента дело дошло до глубокой криозаморозки. Жаль, что вряд ли получится своими глазами наблюдать обратный процесс…

Марина какое-то время сидела в тишине, не в силах произнести ни слова. Потом пробормотала:

— Вторым вариантом врачи предлагают молиться и надеяться на чудо. Но я это уже пробовала, когда умерла мама. У вас точно нет других вариантов?

Константин Станиславович снял халат и сел на стул рядом с Мариной.

— «Красная таблетка». Это очень опасный вариант. По понятным причинам, статистики его применения на людях нет.

* * *

Примерно полгода после операции Марину бросало из стороны в сторону. От животной, неописуемой словами ненависти к Юлии, Константину, Павлу и всему этому безнадёжному мироустройству, в котором просто не существует правил, по которым нужно играть, чтобы всё было хорошо — до проблесков такой же безумной надежды, что всё ещё можно исправить.

Располневший к последнему времени Павел быстро сбросил половину своего веса и она просто боялась смотреть ему в лицо, через бледную полупрозрачную кожу которого начинал проступать скелет.

Потом Павел начал забывать, о чём говорили пару дней назад.

Перестал узнавать свою палату.

Пропало ощущение времени.

Когда пациент впал в кому, Марина перестала надеяться хоть на что-то хорошее. И всё-таки чудо невозможным образом произошло.

Через 22 недели Марина забрала Павла домой; муж выглядел посвежевшим, румяным и весёлым, на несколько лет старше и младше своих лет одновременно.

Дальнейшая жизнь текла всё более странно. «Не как у людей», сказала бы мама.

Проблемы с памятью никуда не делись. Павлу было почти невозможно запомнить что-нибудь надолго, притом, что общие когнитивные способности его нисколько не пострадали. Даже, скорее, приобрели некоторую остроту. Да и во всём остальном Павел просто неприлично расцветал всё больше и больше. В том числе и в постели — такого бонуса Марина точно не ожидала.

Константин Станиславович на какой-то консультации максимально подробно объяснил всё происходящее, но Павел объяснения скоро забыл, а Марина поняла только в самых общих чертах. Комплекс модифицированных раково-стволовых клеток теперь постоянно обновлял организм Павла, исправляя любые возрастные изменения. Скорее всего, рано или поздно он будет выглядеть уже не мужем, а взрослым сыном Марины. Если, конечно, та сама не захочет как-нибудь сыграть в рулетку с медицинской наукой.

Вторым после потери кратковременной памяти минусом оказалось бесплодие, на этот счёт клиника Шагрешевского заранее и категорично заявила «нет».

Третьим же оказалась потеря подруги Юлии, слишком уж впечатляющей всех окружающих её мужчин. Но эту цену за жизнь и здоровье мужа Марина была — должна быть — готова заплатить ещё не один раз.




4. История за 5-й класс

— Ты совсем дурак что ли?

Серёжка в ответ только самодовольно ощерился; не всем дано переплюнуть мастера наивного вандализма с многолетним стажем активной практики.

Вообще они с Антоном просто пришли сдавать учебники, по восемь штук каждый. Стоял пыльный, жаркий июнь 86-го. По коридорам летал тополиный пух, на первом этаже школы стучали детские гиперактивные ноги городского летнего лагеря. Оставалось отработать ненавистную практику и отправляться в свободное плавание по городским подворотням, гаражам и набережным.

Молодая студентка-библиотекарша тощими руками в самодельных верёвочных фенечках бегло пролистала все книжки; кое-как проверила форзацы, корешки, не нашла, к чему придраться, записала в журнал так называемый приход и вышла как следует покурить, даже не разложив учебники по полкам.

Антон взял обратно с приёмного стола ещё теплую «Историю» за 5 класс и негромко, заговорщицки так шепнул, толкая Сергея локтем: — А давай быстро, кто лучше нарисует, тот загадывает; только не больно и всё по законам. Погнали?

Конечно они погнали, как иначе.

Минуту или две подростки сосредоточенно малевали фиолетовыми ручками по захватанным страницам, которые приглашающе-рыхловатой, мягкой поверхностью могли бы напомнить только наполовину обычную бумагу, а на другую половину — половую тряпку или даже хлебные самоделки Ульянова. Если, конечно, сравниваешь с помпезным подарочным альбомом художественных репродукций, напечатанным где-нибудь в капиталистической Финляндии за валюту и золото партии. Антон подрисовал крестьянам в средневековых полосатых штанах гитары вместо грабель, красиво вывел сверху «Iron Maidan» и полез смотреть, что там у соседа, надеясь, что победил его как минимум злободневностью хевиметаллической тематики.

— Владимир Илий Членин! — весело и уверенно провозгласил Серёжа, показывая своего категорически десакрализированного вождя мирового пролетариата.

— Ты совсем дурак что ли? Блин, ну, так нельзя шутить. В него же террористка стреляла, пролила кровь.

— А, брось страдать ерундой. В Союзе перестройка, теперь таких запретов нет. Всё, идём, подвиги ждут.

История за 5 класс осталась лежать на столе. Мальчишки повернули по коридору налево и зашли в туалет.

— Короче, ты должен зайти в девчачий туалет и просидеть там 5 минут. Или не пацан!

— Серёг, я не могу. У меня родаки очень строгие, если узнают...

— Ну, чё ты отмазываешься, давай, пока никого нет. Ты ж не ссыкло. Всё нормально будет. Быстро, быстро!

Так Антон первый раз в жизни переступил границу туалета для девочек.

Там всё было как-то не по-людски. У мальчишек весь потолок туалета был утыкан спичечными огарками, прилепленными на мокрую штукатурку так, как умел всякий советский пионер; у девчонок вместо этого на умывальнике стояло чуть испачканное помадой, но в общем довольно чистое зеркало. Даже шумные канализационные трубы выглядели как-то более нарядно, вероятно, за счёт отсутствия характерно выцарапанных по краске надписей. Вместо трёх писсуаров и кафельного пьедестала — отдельные закрытые со всех сторон кабинки. Антон с трепетом зашёл в одну из них, с завистью посмотрел на новый унитаз и задумался, как бы и чем оставить здесь на стене свой автограф.

Какой-то близкий звук вспугнул подростка, он очень быстро и аккуратно запер за собой на шпингалет дверцу, затаился в неудобной позе и только потом понял, что соседняя кабинка была закрыта не просто так, а ещё и кем-то занята.

Какое-то время в тишине было слышно только шум текущей воды и мерно капающий кран, который кто-то совсем недавно не закрыл до конца.

Антон был прав: в туалете он был не один.

В соседней кабинке внимательно прислушивалась к шагам снаружи Ленка, забежавшая в санузел после медицинского кабинета. Её ещё не до конца отпустила паника. Врач, вроде, смогла объяснить перепуганной девочке, что той не надо вызывать скорую, она не умирает от кровопотери. Просто именно сегодня она достигла чудесного репродуктивного возраста. В общем, как бы странно это ни было, с ней всё нормально.

Ленка взяла бинт с ваткой и побежала в туалет, чтобы быстро застирать испачкавшиеся колготки, пока никто не увидел её позора. Сейчас она сидела в кабинке полуодетая, с мокрым бельём в руках, чувствуя себя максимально глупо, нелепо и стыдно. Стараясь не издавать звуков, не испачкаться ещё больше и не дать замку на дверце случайно открыться.

Библиотекарю Александре тоже было по-своему боязно. Она вышла из чёрного хода и отошла подальше, за угол, где её не было бы видно из окон первого этажа. Достала маленькую папироску-самокрутку, чиркнула зажигалкой и начала быстро, неумело её курить, торопясь глотать горький дым и постоянно озираясь по сторонам.

Прямо за стеной пионерский хор писклявыми голосами выводил «Крылатые качели». Саша опустилась на корточки, невольно повторив туалетную позу Ленки, закрыла глаза. Поплыли дрожащие цветные пятна.

Пух, солнце, глупые ленивые голуби.

Она вдруг испугалась, поняв, что совершенно потеряла ощущение времени. Прошла минута? Час? Саша последний раз вдохнула остатки травяного дыма, закашлялась и перешла на быстрый шаг. Вернувшись в библиотеку, она сосредоточенно расставила оставленные учебники. Последняя книжка лежала раскрытой. Молодая женщина заглянула в неё и начала нервно смеяться.

Серёжа был бы крайне доволен таким эффектом.

Саша вытирала слёзы и вдруг стало страшно, что она не может уверенно сказать, на самом ли деле в учебнике сейчас нарисован Владимир Ильич Ленин с эрегированной лысиной, или это её индивидуальная галлюцинация. Голова немного кружилась, кровь шумела, именно такие эффекты обещали бойкие длинноволосые парни, давшие ей тот самый косячок.

Хлоп! Саша шмякнула о стол книжкой и сама вздрогнула от резкого звука. Сердце застучало, как у загнанного зверька. Чёрт, чёрт, нельзя было раскуриваться одной. Нельзя. Сначала она испугалась попробовать «раздвигать границы» в компании парней, что, конечно, имело свой тактический резон в плане стыдливости и целомудрия. Тактический, но не сильно стратегический. Но это вчера, а как её вести себя теперь? Как? Может, заглянуть в медкабинет?

Вождь продолжал сексуально-озабоченно следить за ней через узкую щель между плотно сжатыми страницами.

Александра несколько раз глубоко вдохнула и, нервно заламывая пальцы, вся на измене двинулась в соседний кабинет. Зашла. Села. Взгляд сделал несколько скачков и вдруг увидел крошечные пятна крови на полу.

— Ну да. Кровь. Ленина. — Врач сказала это, как что-то само собой разумеющееся. — Не суетись, уборщица вытрет.

Услышав про «кровь Ленина», Саша закусила губу, кивнула и бочком выскользнула из кабинета обратно. Это была катастрофа. Почему её никто не предупредил заранее? Или предупреждал, а она не слушала? Чему вообще можно доверять?

Ноги принесли девушку в туалет, где она минуту поливала прохладной водой лицо, брызгая во все стороны. Мышиный выводок испуганных коротколапых мыслей разбегался по углам, цепляясь друг за друга гнутыми кривыми хвостами.

Антон наблюдал за этим через щель рядом с дверцей и мысленно ругал Серёжку последними словами: именно из-за него он как озабоченный дурак прячется в женском туалете. А что он будет делать, если библиотекарша сейчас пойдёт проверять свободные кабинки, если ей прям очень надо? Вот ведь блинский гадский блин.

Саша смотрела на себя в зеркало. В зеркале отражалась миловидная молодая женщина с мокрым раскрасневшимся лицом. Дверца за её спиной аккуратно открылась, из неё вышел ещё более румяный молодой человек в школьной форме. Кивнул, походя.

— Здравствуйте, Александра Юрьевна.

Саше увиденное совершенно не понравилось и она, развернувшись, сделала вывод, что прямо сейчас следует закрыться от всех в кабинке туалета и сидеть там, пока глюки её не отпустят. Она взялась за соседнюю ручку и с усилием дёрнула.

За дверцей от неожиданности отчаянно взвизгнула Ленка.

Антон шуганулся и поскользнулся на мокром после Александры кафельном полу, пока одна нога несла его подальше от этого опасного места, а вторая собиралась сделать какой-то благородный рыцарский жест, чтобы спасти и впечатлить испуганную девчонку. Впечатлить получилось. И кровь пролилась ещё раз.

Через несколько минут они вдвоём оказались в медицинском кабинете. Ленка, сердито нахмурившись, прижимала ватку с йодом к разбитой брови Антона, вместо юбки повязав себе на бёдра его же рубашку. Антон мужественно терпел боль, незаметно улыбался и таял душой под пальцами Ленки, как тепло оседает пена от шампуня в ванне.

Александра за соседней дверью библиотеки от души отчитывала Сергея за испорченный им учебник, а он чувствовал какой-то подвох, но не понимал, как же один его дурацкий рисунок смог вызвать столько эмоций у взрослой, модной, симпатичной и вроде бы беспартийной тётеньки.

Много же лет спустя про Антона часто говорили «Ленин» — Ленин парень — но только Сергею доставляло особенное удовольствие звать его за глаза «Ильичом Шагрешевским», ничего никому не объясняя.