На вольном ветру

              Не в городской тесноте, не в каменных стенах, а на вольном ветру, на самом берегу реки, держала мать речь со своей дочерью. Солнышко уж к закату клонилось, золотой пыльцой  травы осыпало, а на душе у матери и светло было, и тревожно, ровно как перед дальней дорогой, когда провожаешь, самого родного человека.

              — Послушай-ка ты  меня, дитятко. — Начала она негромко, да так ладно, что каждое словечко в поле унеслось и вернулось эхом. — Послушай, доченька моя родимая.
Без ошибок на белом свете не проживёшь. Это я тебе как есть говорю, не таюсь. Ежели всю жизнь прозябать в тиши да спотыкаться бояться, так она и пройдёт, жизнь-то, мимо, стороной. Только ты гляди, какие ошибки-то будут. Чтоб они, от щедрости душевной, от полноты сердечной, а не от скудости какой.  От щедрости-то кто ж осудит? Разве что глупые, а на них не ровняйся.
Вижу, тянешься ты ко многому. И не бойся этого. Плохо когда не тянет ни к чему, когда душа спит. А у тебя не спит, слава Тебе Господи.

              — Мам. — Перебила дочь. — А  если я ошибусь? Если пойду не туда?

              Мать помолчала маленько. Взглянула на ленту реки, на дальний лужок, где косари уже сено в стога складывали.
              — Иной раз мы идём в потёмках, доченька. Не сразу на верную дорожку пробьёшься, сквозь чащобу, сквозь туман, сквозь чужие злые языки. Но уж ежели пробьёшься, не сворачивай. Ни вправо, ни влево. И меня, старую, на подмогу не кликай. Я своё отходила, ты теперь ходи. Хочу одного: чтоб ты чистой да удачливой была. В работе, чтоб горело, в любви, чтоб не зазорно.
             А коли, кто обманет, горько тебе будет, ох горько. Переживёшь. Землю в ладошках сожмёшь, слёзы в платок утрёшь, и дальше пойдёшь. Хуже иное, доченька. Хуже, ежели сама полюбишь по расчёту. Ежели на сердце ложь приголубишь. Это страшнее любой измены. Потому что сама себя тогда продашь, за дешёвую монетку, за покой, за чужую похвалу. От такой любви душа вянет, как цветок без водицы.
              И ещё прошу: не будь жестока с виноватыми. Сама покажешь свою вину, повинись, не прячь лица. Люди мы все не железные. Все с надрывом, с надломом, с болью и радостью пополам, по-всякому.

              — Непростая эта штука, жизнь, — вздохнула дочь.

              — Непростая, — согласилась мать. — Да красивая. Как песня. Порвётся струна, перевяжешь. А молчать нельзя, слышь?

              Она привлекла дочь к себе, положила свои  руки на её  плечи, с любовью и  нежностью.

              — Ступай, родимая. Ошибайся, коли надо. Люби, до слёз, до последнего вздоха. А я уж всегда помолюсь за твою дорогу.

              Закат тем временем разгорелся во всю свою силушку могучую. Где-то за рекой заиграла гармонь-трещёточка, тонко, раздольно, так что сердце защемило и отпустило. И дочь пошла вдоль берега, прямо на вечернюю зарю, не оглядываясь назад.
              А мать смотрела ей вслед и тихо, одними губами, подпевала уходящему дню, потому что знала: у добрых материнских слов нет срока давности. Они живут, пока поёт земля — матушка.