Зв снежной стеной Глава 4

ГЛАВА 4. Железо и пепел

 
Добавьте описание
1 января 1943 года
Первый день нового года начался ещё в темноте. Я не сразу понял, что меня разбудило. Сначала показалось — это сон, длинный, тягучий, будто кто-то далеко тянет железо по камню. Но звук становился громче, резче, пока не превратился в протяжный вой, который разрывал тишину барака.
Сирена.
Она выла так пронзительно, что казалось — воздух дрожит. Люди вокруг зашевелились почти одновременно, будто этот звук был не просто сигналом, а ударом, который поднимает тело сам по себе. Я открыл глаза. Несколько секунд я не понимал, где нахожусь. Передо мной был потолок — низкий, чёрный от копоти, с торчащими гвоздями и клочьями паутины. От досок тянуло холодом и сыростью.
Потом всё вспомнилось сразу.
Вчерашняя баня. Крики. Ледяная вода. Куча одежды, в которой исчез наш платок. Лагерь. Я сел на нарах.
Доски были холодные и жёсткие. Они будто вытягивали тепло из тела. Под ногами скрипнул лёд — за ночь влага замёрзла прямо на полу.
Валерка лежал рядом. Он спал беспокойно, тихо всхлипывая во сне. Его лицо стало узким, почти прозрачным. Я осторожно коснулся его плеча.
— Валер… — прошептал я. Он открыл глаза не сразу. Смотрел на меня растерянно, будто не узнавал.
— Вставай… — сказал я. — Надо идти. Он кивнул.
Сирена всё ещё выла. Дверь барака распахнулась. Холод ворвался внутрь, как волна. Люди вздрогнули. Кто-то застонал, кто-то сразу вскочил.
— Aufstehen! Schnell!
Охранник стоял в дверях, рядом с ним — собака. Она тяжело дышала, выпуская облачка пара. Люди начали быстро слезать с нар.
За одну ночь все поняли главное: медлить нельзя.
Я помог Валерке встать. Он едва держался на ногах. Мы вышли наружу, утро только начиналось. Небо было серым, без цвета. Снег под ногами был грязным, смешанным с золой и копотью. Вокруг тянулись ряды бараков, колючая проволока, вышки с часовыми. Лагерь казался бесконечным. Я заметил маму среди женщин. Она стояла неподалёку, уже в полосатой одежде. Волосы её были коротко обрезаны, лицо осунулось, но глаза были живые. Она увидела нас и кивнула. Я ответил тем же. Это был наш единственный разговор. Нас построили и повели к длинному бараку. Внутри лежали груды одежды. Полосатой. Одинаковой.
— Bekleidung!
Каждому бросали комплект.
Когда подошла наша очередь, мне в руки швырнули два свёртка. Я развернул один. Полосатая куртка,
штаны, рубаха. И на груди — белая нашивка. Я провёл по ней пальцем.
Чёрные буквы:
OST
— Восточные рабочие… — тихо сказал старик рядом. — Рабы…
Слово «рабы» прозвучало спокойно, как приговор. Я помог Валерке одеться. Его руки дрожали.
Куртка висела на нём мешком, но другой не было. Когда мы вышли наружу, нас уже ждали колонны.
Ворота лагеря открылись со скрежетом. Впервые я увидел завод близко. Огромные корпуса, высокие трубы. Густой дым, который закрывал небо.
Мы шли туда молча. Снег падал сверху и сразу становился чёрным.
Работа началась без объяснений.
Кирпичи. Железо. Обломки.
Я поднял первый кусок кирпича.
Он оказался тяжёлым, пальцы сразу заныли от холода. Я понёс его туда, куда ткнули охранники.
Это был наш первый рабочий день.
К вечеру руки уже не слушались.
Пальцы покрылись трещинами.
Спина горела от боли, но я продолжал. Потому, что рядом работал Валерка. Он двигался медленно, как старик. Каждый раз, когда он наклонялся, я боялся, что он больше не поднимется. Но он поднимался, с трудом, с усилием.
Когда нас вечером снова погнали в лагерь, небо уже темнело. Сирена завыла опять. Мы вернулись в барак полностью изможденные, люди валились на нары молча, без стона, без крика, без жизни.
Я помог Валерке лечь. Он долго молчал.
Потом вдруг приподнявшись, тихо сказал:
— Алеш…
— Что?
Он посмотрел на меня.
Глаза были усталые, но живые.
— Сегодня Новый год…
Я замер. Я совсем забыл про ёлку,
про свечи, про бабушкины пироги.
— Да… — сказал я тихо.
Он чуть улыбнулся, еле заметно.
— С Новым годом…
Его голос был слабым, но в нём было что-то тёплое.
Я положил руку ему на плечо.
— С Новым годом, Валер…
Слова прозвучали странно. Чуждо.
Но в этот момент они были важны.
Очень важны, потому, что это значило — мы всё ещё помним, кто мы.
Я долго не мог уснуть, смотрел в темноту и думал о том, что этот год только начался.
И что он будет самым длинным годом в моей жизни.
2 января 1943 года
Второй день начался так же, как первый.
Сирена.
Тот же вой, тот же холод, тот же резкий голос у дверей. Но теперь всё воспринималось иначе. Вчера было страшно от неизвестности, сегодня — от понимания, что это повторится снова. Я проснулся раньше сирены. Сам не знаю почему, может, от холода, может, от боли в руках. Пальцы ныли так, будто их били молотком. Когда я попытался согнуть их, они не сразу послушались — стали чужими, деревянными.
В бараке было темно. Люди лежали неподвижно, будто мёртвые. Только иногда кто-то кашлял — сухо, надрывно. Этот кашель звучал всё чаще. Он стал постоянным звуком лагеря, как стук колёс раньше.
Валерка лежал рядом. Он дышал тяжело, с короткими паузами между вдохами. Я осторожно положил руку ему на лоб. Он был горячий. Горячее, чем должен быть. Я почувствовал, как внутри поднимается тревога.
— Валер… — прошептал я.
Он открыл глаза. Медленно. С усилием.
— Не хочу вставать… — сказал он тихо. Я замер. Эти слова прозвучали страшнее любого крика.
— Надо… — ответил я. — Если не встанешь — побьют.
Он попытался улыбнуться, но получилось плохо — только чуть дрогнули губы.
— Я попробую…
В этот момент завыла сирена.Дверь барака распахнулась.
— Aufstehen! Schnell!
Люди начали подниматься. Теперь быстрее, чем вчера. Уже никто не медлил.
Я помог Валерке встать. Он шатался, каждый шаг давался ему с трудом. Мы вышли наружу. Утро было ещё холоднее, чем вчера. Мороз щипал лицо, будто мелкие иглы впивались в кожу. Снег под ногами скрипел сухо и громко. Колонны строились молча. Никто не разговаривал, даже шёпотом, люди берегли силы.
Я снова увидел маму, она стояла в женской колонне, лицо её стало ещё худее. Но когда она заметила нас, глаза её ожили. Она быстро перекрестилась — едва заметно, чтобы не увидели охранники.
Я сделал то же самое. Это было как ниточка между нами. Короткая, но прочная.
Колонны двинулись к воротам. Завод встретил нас тем же дымом, тем же шумом, тем же запахом горящего железа.
Сегодня работы было больше. Обломки лежали в несколько рядов. Где-то вчера ночью снова была бомбёжка — это чувствовалось по новым грудам кирпича и искорёженного металла. Нам показали место. Тот же участок, те же кирпичи.
Я наклонился за первым, спина сразу отозвалась болью. Каждое движение стало тяжелее, чем вчера. Руки плохо слушались, но останавливаться было нельзя. Рядом работал Валерка. Он поднимал мелкие куски — я старался брать самые тяжёлые, чтобы ему досталось меньше. Но даже маленькие камни давались ему с трудом. Он часто останавливался, слишком часто. Я видел, как за нами наблюдает надсмотрщик. Высокий, в тёмной шинели. Он ходил вдоль рядов, держа в руках палку.
И вдруг это случилось. Недалеко от нас молодой парень — лет семнадцати, не больше — поднял кирпич и пошатнулся. Он сделал шаг, потом ещё один и вдруг упал, просто осел на землю. Кирпич выпал из рук и раскололся. Он не двигался. Надсмотрщик подошёл сразу.
— Auf! Auf!
Парень не вставал. Тогда удар. Палка опустилась на спину, раз, другой, третий.
Я сжал зубы. Парень застонал, попытался подняться, но не смог. Упал снова. Надсмотрщик выругался и ударил ещё раз, потом ещё раз.
Никто не вмешался. Никто не посмотрел, все работали, будто ничего не происходило. Я тоже наклонился за кирпичом, но руки дрожали. Я слышал, как рядом тяжело дышит Валерка. Я боялся смотреть на него. Боялся увидеть то же самое. Через несколько минут пришли двое. Они подняли того парня за руки и ноги, как мешок, и унесли. Он больше не двигался. После этого никто не останавливался, даже на секунду. Работали быстрее. Молчаливо. Испуганно. К полудню силы начали уходить. Голова кружилась, перед глазами иногда темнело. Валерка начал кашлять, сначала тихо, потом сильнее и сильнее. Я слышал этот кашель и чувствовал, как внутри всё холодеет.
— Потерпи… — шептал я. — Только не падай…
Он кивнул. Но глаза его стали стеклянными. Пустыми.
Когда наступил короткий обед, нам дали миски с жидкой баландой.
Вода, с кусочками чего-то серого. Я взял свою миску и протянул Валерке.
— Пей.
Он сделал глоток. Потом ещё. Он ел медленно, слишком медленно. Я торопил его взглядом. Каждая ложка могла спасти ему жизнь.
К вечеру руки перестали чувствовать тяжесть. Они просто двигались сами. Как у машины, без мыслей, без чувств.
Когда нас построили для возвращения в лагерь, я заметил маму. Она стояла в женской колонне, её походка стала тяжёлой, но она всё ещё держалась прямо.
Она увидела нас и снова кивнула. Я ответил. Валерка тоже попытался поднять руку, но не смог, слишком устал.
Вечером в бараке стало ещё холоднее, кто-то кашлял непрерывно. Кто-то тихо бредил во сне.
Я лежал рядом с Валеркой и слушал его дыхание. Оно стало тяжёлым, с паузами. Я долго не мог уснуть, потому что впервые подумал:
он может не выдержать.
И тогда я останусь один…