Фотография

... — Максим! Вставай! Максим...

Из сна Максима вырвал голос его отца. Он с трудом разлепил один глаз, потом второй. Не сразу сообразил, что отец его звать не мог — он умер три недели назад.

— Фффф, — выдохнул и повернулся на спину. Закрыл глаза. Можно еще полежать пять минут, время есть. Снившийся сон уже ускользнул. Он помнил только ощущение легкости и радости. Это ощущение не соответствовало его текущему самочувствию — тяжести и усталости после сна.

Снова открыл глаза, солнце в соседней комнате било в окно, день затевался хороший. Максим скинул одеяло и опустил ноги на прохладный пол. Посидел немного и пошел в ванную, по пути поставив чайник на плиту на кухне.

Утренние процедуры, холодная вода принесли небольшое облегчение. Он достал банку растворимого кофе и сахарницу, насыпал в кружку, залил. Хлебнул кипяток не размешивая, сощурился:

— А-а-а-а!

Сейчас он спокойно сидел за кухонным столом и, прихлебывая кофе, смотрел в окно. По яблоне во дворе прыгали синицы, залетая в кормушку по одной, хватали семечку и отлетали. Еще несколько месяцев назад он бы сейчас бегал по дому туда-сюда с тазиком, мылом, зубной щеткой. Его отец был парализован. И быть без дела он не мог давно. Его охватывала тревога, постоянно нужно было суетиться, куда-то бежать, что-то делать.

Теперь ему надо учиться жить после четырнадцати лет нескончаемой суеты, обилия дел, тревоги. За эти годы он научился распознавать болячки, делать перевязки, уколы и много чего еще. Еще ему приходилось много планировать — до пятницы выписать рецепт и купить лекарства, через день бритье, раз в три дня принимать туалет, раз в полгода класть отца в больницу.

«Сегодня выходной — можно не торопиться... Попробовать не торопиться», — поправил себя. «Подумать что надо сделать. Не загадывать далеко», — напомнил он себе, —  «Распланировать один день. Пока так».

Ему тридцать пять. У него есть дом, машина, работа. Это внешне, а внутри? Просто пустота и непонимание.

«Сейчас надо как-то жить... Для себя?», — проговорил он мысленно. — «Как..?».

Синицы опустошили кормушку и улетели. Под яблоней все еще лежит куча снега, которую он накидал за зиму. На дорожках и крыше сарая снега уже нет.

— Надо бы сарай разобрать... — пробормотал Максим. Отпил все еще горячий кофе. «Но это позже. Думай, что будешь делать сегодня». Подумал.

В спальне отца стояла заправленная кровать, лекарства все еще лежали в тумбочке. «Разобрать таблетки? Выкинуть что не годно?». Но почувствовал от этого еще большую усталость. «Ладно... ладно... Можно сходить в поселок, посидеть на скамейке». Он рассмеялся. «Да дольше трех минут на скамейке ты не выдержишь... Да... Интересно что там Аня и Лера? Или не очень интересно..? Нет, все-таки интересно». Сам не подпускал. И как теперь?..

Помыл кружку, выходя из кухни заглянул в зал и крикнул в сторону спальни:

— Па, я... — запнулся. Ну вот опять... Бывали моменты когда он забывал, как сейчас.

В коридоре накинул куртку и вышел во двор. Тепло.

— Кс-кс-кс, — позвал Максим соседского кота, который шел по забору, по своим кошачьим делам. Тот даже не повернул головы. — Ну и ладно!

Подставил лицо солнцу, губы тронула улыбка. «Весна... Вспомнил... Памятник, фотку надо поискать...».

Прошелся по двору, потопал ногами по льду на дорожке. Так же ногами поспихивал его в сторону, сходил в палисадник, там еще лежит снег и только-только кое-где стала проступать земля. От нее поднимался влажный запах, но еще не такой, как весной, только ее предчувствие. Но там же, где солнце бывало дольше, уже начинала выбиваться зеленые волоски травы. «Весна...», — снова мелькнула мысль. «Хорошо, тепло... Любить... Аня... Как? Что-то приготовить поесть...», его мысли прыгали, он смотрел на небо.

— Ну вот, два дела... Пожрать приготовить, фотку найти... Кс-кс-кс, — кот шел обратно, повернул голову на зов и пошел дальше.

Максим мял сваренную картошку и вспоминал, как в самом начале, когда привез отца домой после реанимации, точно так же медленно мял картошку. Отец в спальне кричал от болей. Максим все еще помнил то чувство бессилия. Вздрогнул, отодвинул воспоминания, подсолил картошку еще чуть и перемешал.

Обедая в тишине картофельным пюре с сосисками, снова смотрел на синиц. Перед обедом он досыпал им семечек в кормушку. Думал где искать конверт с фотографиями. Фотоальбома у них не было никогда, да и фотографий раз-два и обчелся.

Зажег газ на плите погреть чайник, снова сел, доел картошку. Пока грелся чайник помыл тарелку. Это вошло в привычку — после еды отец всегда требовал чтобы посуда была помыта. Одно время он сопротивлялся ему — помыть можно и вечером, но выходило хуже — стоял мат и ор. Так как речь была повреждена отец разговаривал только тремя матерными словами. И мог произносить некоторые слова.

Лежа на кровати он терзался виной за безделье. Спать не хотелось. Хотя с радостью бы отоспался за все эти годы. Но чувство вины не давало. Лежа на боку лицом к стене смотрел на старые обои, которые следовало бы уже поменять. Чем и можно было бы заняться ближе к зиме — когда во дворе не будет дел. Вот он уже опять строит долгосрочные планы, хотя решил не планировать дальше сегодня-завтра. Снова думал про Аню с Лерой. Как они?

Вскочив с кровати, чтобы отбросить эти не очень удобные мысли он решительно прошел к тумбочке отца и стал перебирать лекарства. Просроченные в одну сторону — их было немного, годные в другую. Каждую баночку, каждую упаковку он уже знал на ощупь, мог найти их в темноте. Знал какие от чего, какой перерыв между ними. Отдел с лекарствами опустел. В груди поднималась тяжесть. Он помнил какие лекарства положил в таблетницу на утро, и помнил что было ночью. Такое не забывается...  Тогда будильник сработал, хотя отец всегда будил его раньше, Максим его выключил и полежал пару минут в тишине. И все в этой тишине было не так, он не понял это сразу — на краю мыслей что-то билось. Какая-то мысль о телевизоре, который отец включал первым делом. Максим позвал его — тишина, подскочил и бегом рванул в спальню. Отец лежал на спине и не дышал... Лицо расслаблено, парализованная рука лежит вдоль тела... А ведь он звал его ночью, но Максим что-то ответил, отвернулся к стене и стал спать дальше. Это всплыло в голове сразу как он увидел его мертвым... «Проспать смерть отца... это как?», думал он.

Наконец собрал лекарства в пакет, отнес в прихожую.

Снова походил по дому, оттягивая момент поиска фотографии. Но деваться некуда. Лежать хуже. Нашел старый конверт, прошел на кухню и стал перебирать.

Почти все фото были черно белые — фотографией занимался его дед. Вот Максим с дедом, у него дома, на крыльце. Вот он на рыбалке — держит в руках удочку и серьезно смотрит на поплавок.

Вот немного смазанная фотография деда и отца. Они стоят на огороде. Отец полубоком к деду. Сам дед смотрит на фотографа и улыбается. Максим не может вспомнить когда это было. Как будто тысячу лет назад. Но при виде деда по его телу разливается тепло. Он улыбается ему — тому кто на фотографии.

Вот его бабушка печет оладьи на плите. Фото из летней кухни. Слева от нее печь.

На следующей фотографии был Максим и его отец. Фото было очень четкое, можно было различить каждый стык между досками деревянного забора, даже щетину на лице отца. «Вот эта!»

И снова он не смог вспомнить тот день, как ни старался. Только почему-то почувствовал запах бабушкиных оладьев, и по рукам пробежали мурашки, как от прохлады. Солнце, повернувшее на закат, било в кухонное окно. Максим держит в одной руке фото, другой потянулся к телефону с мыслью не позвонить ли Ане? Руки немного трясутся. Он все же набирает ее.

— Алло, — немного подозрительно звучит ее голос в трубке. Или это ему кажется?

— Привет, Ань.

— Привет.

— Как дела у тебя? — он сморщился, — «Ну что за вопрос?»

— Макс, зачем ты звонишь? Узнать как дела? — спокойно спрашивает Аня.

«Действительно — зачем?».

— Нет... Я...

— Ты знаешь почему мы не вместе? — и снова ни капли раздражения в голосе.

Его ладони начали потеть. Он молчал.

— Ты мне нравишься... — она помолчала, вздохнула, — ты... ну, знаешь как все делать правильно, ты хороший человек... Но...

Он напрягся, под мышками затемнели пятна, приготовился получить стандартную фразу, которая значит много и ничего одновременно.

— Ты закрытый... меня это напрягает, — продолжила Аня, — Я не боюсь что ты мне... не знаю, изменишь или что-то в этом роде... Я вижу твою преданность, но твое молчание... Понимаешь...? Максим, ты понимаешь о чем я? Я хочу... каких-то чувств от тебя. Пусть... это... — она запнулась — пусть для начала грусть, хоть ее увидеть на лице. На похоронах у тебя лицо было такое... Как бы... Ну пустое? Хотя было видно что ты... не знаю, специально что ли так делаешь?

Сердце Максима билось в ребра, как будто хотело вырваться. Руки подрагивали, по спине стекали капли пота.

— Ань... я..., — начал было он. Но она опередила:

— Что ты чувствовал когда вернулся домой? Как ты выглядел? Что было с тобой?

Из его груди вырвался хриплый стон, пополам с плачем. Он сжал зубы.

— Максим, я приду..., — сказала Аня.

Он кашлянул и сказал:

— Да...

Через час, почти на закате, он открывал дверь перед Аней, пропустил ее вперед, помог снять куртку. Она кивнула.

Они прошли на кухню, Максим достал две кружки, кинул в них по пакетику чая, насыпал Ане сахара столько, сколько она насыпала бы себе. Аня наблюдая за ним сказала:

— Я об этом и говорила, ты знаешь, как делать. Ты замечаешь сколько я сахара сыплю, что люблю. Даже если я мельком скажу что-то такое, ты отмечаешь это. Вот как тот маленький камешек с дырой посередине — куриный бог, из моего детства..., — она замолчала. Максим поставил перед ней кружку.

— Спасибо.

Она размешала, подула на чай, немного отпила. Максим сел. Он не сказал ни слова с ее прихода.

— Я не знаю как..., — он запнулся, — жить... дальше... Что делать?

Аня отпила еще чая, спросила:

— Что делал сегодня?

Максим посмотрел на нее — «Она не услышала? Я может это не вслух сказал?»

— Да так... походил по двору, дел в нем пока нет, — он кивнул на снег. — Синицам досыпал вон семечек. Поесть приготовил. Ты, кстати, может поешь?

— Нет, спасибо, — Аня улыбнулась. Он глядя на нее тоже. Немного расслабился. — Что еще? — она увидела фотографии, которые сейчас лежали на стиральной машине. Он проследил ее взгляд и сказал:

— Да вот, фото надо найти, памятник сделать...

Аня поднялась, прошла к машинке, взяла стопку.

— Ань? — она повернулась к Максиму. — Я понимаю о чем ты... Можно? — он протянул руку, Аня передала ему стопку, случайно коснувшись ее он отдернул руку, не сильно, но она заметила и сказала:

— Я же не кусаюсь. Или... — пожала плечами, —  ты не хочешь меня касаться?

Максим почувствовал как краснеет. Аня смотрела на него, фото все еще были у нее. Она села.

— Я могу..., — выдавил он, — и хочу. Ты не думай что я... это...

Максим провел рукой по лбу, отвернулся.

— Мне кажется, что... без спроса нельзя... ну, касаться... тебя... Может тебе неприятно это, я же не знаю... Это как что-то... э-э-э... личное что ли...

— Максим, если бы мне было неприятно, ты бы точно узнал. Попробуй, — и протянула фотографии, держа их так, чтобы он точно коснулся ее руки, — Ты же мыл отца, это... э-э-э, это же просто прикосновение...

— Ну... то другое...

Они помолчали. Максим тер сжимал и разжимал уголок скатерти на столе.

— Ладно, а то, что ты сказал — чтобы я не думала? — она помолчала. Максим поднял взгляд. — Секс?

Он кашлянул:

— Ну там личного не было... чувств не было...

— А они есть? Чувства? — она  легонько тряхнула рукой с пачкой фотографий. Максим протянул руку навстречу, коснулся ее руки. Не коснуться было невозможно. Аня выпустила фотографии из руки, Максим хотел было убрать руку, но она его опередила и успела перехватить его пальцы, они подрагивали.

— Ну? Есть?

— Есть, — шепотом ответил Максим.

Она снова улыбнулась, выпустила его руку. Снова отпила чай. Максим наконец взял фотографии, перебрал, выбрал одну и протянул ей.

На черно-белой фотографии был молодой мужчина, его отец, и сам Максим. Лет десяти. Оба улыбались. Отец сидел на скамейке у дощатого забора, Максим стоял справа от него, размахивал руками, как будто что-то рассказывая фотографу. Аня глядя на мальчика улыбалась — вероятно думала о том, как он вырос из веселого пацана в серьезного мужчину.

— Можно выключить свет? — спросил Максим. Аня с интересом посмотрела на него, кивнула. Еще раз посмотрела на фото. Максим выключил свет. В кухне стало темнее.

— Это последнее нормальное фото..., — Максим вздохнул. — Он много пил, бывали конечно просветы... Но только... это… Ну, просветы в пьянке... Так-то характер у него был..., — он мотнул головой, — не легкий, скажем так...

Аня тихонько, чтобы не зашуршать и не спугнуть его, оперлась плечом на стену.

— Фоткал мой дед — его отец, на свой старый фотоаппарат, — Максим еще раз перебрал фотографии, та лежала в стороне.

— Да, больше нет подходящих фоток. Я думаю смогут его вырезать... в смысле для памятника...

Они помолчали, Аня отпила чая, Максим просто сидел. Теперь совсем стемнело. Аня почти не видела его. Было тихо, но тишина не давила. Она чувствовала, что Максим немного расслабился. Он наконец тоже отпил чая.

— Что было дальше? — тихонько, почти шепотом спросила Аня, имея ввиду тот день на фото.

— Я плохо помню, кажется потом мы ходили на речку... Лето же было... Бабушка напекла оладьи... в жаровне со сливками. Это я сейчас вспомнил. Хотя... может это был другой день? Ну без разницы, в принципе. Хоть и другой, — он ушел в то свое далекое детство, которое почти не помнил. Да и если честно, хорошо он помнил только последние лет пятнадцать. Остальное воспоминания о детстве как тумане — бабушка у плиты, высокая трава, речка. Чувство легкости.

Отпил еще чая, в основном для того чтобы проглотить ком в горле, который уже подкатил. Он сглотнул, потом еще раз. Аня услышала, и сказала:

— Что ты помнишь еще?

Из его груди вдруг вырвался полустон, полуклокотанье — в голове четко появилась картинка, как будто то, что он вспомнил происходит сейчас. Он замер, выдохнул.

— Не надо, отпусти...

По его щекам потекли слезы, по спине снова побежали ручейки пота. Голос изменился, стал надрывным:

— Я... не могу..., — выдохнул он.

— Максим, просто отпусти...

Он судорожно вдохнул, выдохнул. Снова вдох-выдох.

— Я бегу по траве, — сдавленным шепотом начал он, — утро... рано... роса... прохладно. У меня мокрые ноги. Мурашки по спине и рукам. — он посмотрел на свою руку, но в темноте не увидел, но чувствовал. Закрыл глаза сдерживая слезы, замер и сделал глубокий вдох и выдох. Почувствовал движение воздуха — силуэт Ани был возле него, она опустилась перед ним, стала лицом к лицу, обхватила его голову прижала к себе и сдавленным шепотом сказала ему в ухо:

— Плачь...

Прижимая его к себе она чувствовала, как он трясется от рыданий. Чувствовала как будто что-то выходит из него — боль? Усталость? Гнев?

Ее слезы стекали по лицу на его плечо, видимо он почувствовал это и наконец обнял ее.

Два человека — один на стуле, спиной к стене, другой в полунаклоне, полусидя на корточках в неудобной позе, обнимались в темноте и плакали...

— Аня?

— Да?

— Спасибо..., — хрипло сказал он и отстранился. Ему было неловко, но в то же время легко. Как будто его невидимый рюкзак на спине немного опустел.

Аня прошла на свой стул, вытерла ладонями мокрые щеки и допила чай.

Они молча шли в темноте по неосвещенной улице, это молчание не напрягало их обоих. Аня, когда надо было обойти лужу, касалась Максима плечом. Он отстранялся, давая ей место, но потом она решительно взяла его под руку и они так и пошли дальше. Максим понемногу расслаблялся. За один перекресток до ее дома она отпустила его и сказала:

— Макс, ты иди..., — посмотрела на него, сбавила шаг. — Я что хотела сказать еще..., — она посмотрела в сторону дома, были видны ее окна, — Лера спрашивает про тебя... Иногда... Говорит когда придет дядя Максим. Ты ей нравишься. — Аня улыбнулась.

Максим понял что ничего не передал для Леры. Видимо это отразилось на его лице, потому что Аня сказала, улыбнувшись:

— У нее все есть! Не переживай. Передашь гостинец в другой раз. — Она помолчала и, остановившись, добавила почти шепотом: — Сам!

Они стояли молча. Аня так же касалась его плеча своим. В горле у Максима снова стал ком.

— Ты приходи... обязательно...

— Спасибо, Ань...

Аня улыбнулась ему, повернулась и пошла к дому. Максим постоял, подождал пока она дошла до своей калитки и тоже пошел домой. На душе было легче, чем обычно, даже несмотря на ком в горле. Он поднял голову вверх — светили звезды. Был легкий морозец, лужи стали подмерзать. Чувствовалось приближение настоящей весны...

Лежа на спине, он думал о Ане, об отце, о том, что завтра на работу. Думал о фотографии, о том дне. И уже почти засыпая — на грани сна и яви, он почувствовал как будто прикосновение, почувствовал запах отца, тогдашний, до болезни. Отец его обнимает... Максим маленький, тоже прижимается к нему, потом выскакивает на улицу, ловко скатывается с высокого крыльца, бежит через двор, открытую калитку и дальше по тропинке. На высокой траве роса — голые ноги в шортах и кеды мокрые. Прохладно и хорошо. Максим раскидывает руки в стороны, изображая самолет, наклоняется то влево то вправо — по изгибу тропинки. Впереди видит дедушку, который, ритмично размахивая косой, косит траву.

— Деда! Деда! — кричит он. Дед оборачивается и улыбается ему...

Под веками бегают глаза. Лицо у него спокойное, он почти улыбается…