Изи Райдер

[ Изи Райдер ]

Однако монах из Стефанит Ихнилатовича всё-таки вышел...

- как-то раз весной, в начале мая, когда все трамваи из парка уехали неизвестно куда и не вернулись обратно, и немного рассеять мрак этого темного дела могли только бывшие дети славного города Гамельна да умные певчие птицы из одной странной сказки, сумевшие вдруг понять, что петь им, собственно, не для кого, да и незачем...

- той самой ночью, ветреной, тревожной и безумной, когда двурогая луна заглядывала в окна школ, церквей и тюрем и шел нестерпимо месмерический снег, допотопно-винтажный, хоть и начисто бутафорский, опережаемый лишь реликтовым излучением черных дыр, и деревья переходили с места на место, и звезды сыпались со всех девяти небес, как искры из глаз Икара и сладкая белая манна на головы праотцов, которые ели хлеб свободы в пустыне, но всё-таки умерли, а особо закоренелые рефалимы и убежденные ангелы, воспомнив былую честь и любовь дочерей человеческих,так воспрянули и ободрились в своих преисподних норах, что почти совсем учинили свою собственную, незалежную, самостийную революцию...

В такую-то ночь Стефанит Ихнилатович имел роковую неосторожность погрузиться в слишком глубокий магматический транс и утратить бдительность.

И конечно же, именно в это самое роковое мгновение хитрая тайная дверь в одной из самых запущенных и запутанных катакомб Метафизической Башни незаметно приотворилась и звонко сплюнула, словно вишневую косточку, на залитый лунным светом мегалитический пол маленького юркого монаха с вороватой птичьей повадкой мелкозубого велоцераптора, с заостренным кукольным лицом венецианского дзанни, в бурой, складчато-носорожьей, латанной-перелатанной рясе, подпоясанной - аd maiorem dei gloriam - крепкой пеньковой веревкой, добропобедно и славно отправившей к праотцам не одного альбигойца, катара и манихея, с длинным куколем до пят и в сандалиях из богоугодного древа ситтим на босую ногу, потемневших за ветхостью дней, что твой трилитон, Баальбек...

Воробьиной походкой монах протрусил в пустой рефекторий, оседлал непочатый бочонок с померанской селедкой, малосольной и пряной, и нежной, как ручки младенцев, пошептал под нос невнятно, четками стегнул бока бочонка, пятками его слегка пришпорил и в одно мгновение умчался в распахнувшее объятия окно, за которым молодилась и бродила молодым евангельским вином, густея, искрясь и пенясь, мезозойская знойная ночь, жирная как сметана, девственная, как джунгли, под покровом которых журчали цикады, выгибали хвосты скорпионы, переплетались змеи и до одури ворковали непорочные голуби - и резвились игривые феи, и простодушные нимфы, и похотливые фавны гнались друг за другом, били в бубны и дули в свирели, плясали и пели, и любили друг друга во славу Великой Матери, и сонные после спячки нетопыри и суккубы вяло перелетали в поисках легкой добычи, и блуждающие огни заболоченных кладбищ миновавших цивилизаций гостеприимно манили в путь и указывали дорогу.

Какое-то время монашеский силует с развевающимся капюшоном темнел на фоне Луны, баснословной, огромной и яркой, истончаясь и тая по мере преображенья бочонка в совершенно уже непристойно живое подобие мощного фалла с крылами летучей рыбы, хтонический пережиток греховной демонолатрии допотопного человечества, а едва завершил превращение, - без следа растворился в фосфорической лунной радуге с беспечным своим ездоком...

27-28.04.26.