Тщета Глава 16

- А Михаил уже видел тебя в новом образе? - спросила Ирина Фёдоровна, изящно разливая по  чашкам чай. Она держала себя непринужденно, понимая, что её девочка выросла и теперь принимает самостоятельные решения, но до чего же было жалко волосы! Какая ее дочь красивая предстала перед алтарем на венчании, с высокой прической, выгодно подчеркивающей правильной формы затылок, с покрывавшей волосы полупрозрачной вуалью, на которую батюшка надел изумительной красоты венец с каменьями и финифтью. От Ирины Фёдоровны не ускользнуло тогда, какими глазами смотрел на её дочь венчающийся ей раб Божий Михаил… Нет-нет да и взглянет на неё кротким, полным невыразимого чувства взглядом, как будто старается угадать под вуалью ее профиль и ждёт, когда сможет, наконец, откинуть последний покров, - но в то же самое время тянет, смакует сладостный стон своего сердца и не решается дотронуться даже до ее руки… Взглядом совершает то, чего не может совершить прикосновением: обнимает, и ласкает, заслоняет от мира, принимает в себя, растворяется в ней.

Ирина Фёдоровна дождалась момента, когда стала свидетельницей того, что кто-то может любить её дочь больше, нежели она сама. Она, конечно, любила Олимпиаду, любила свое чадо безусловно, со всеми недостатками, - но любовь Миши всегда казалась Ирине Федоровне больше её материнской любви. Отчего так? Возможно, потому что в мать самой природой заложено любить своих детей, а тут - изначально чужой человек, которому не диктуют любить узы крови. А он любит и не то, чтобы не хочет знать про недостатки, - он их попросту, кажется, не замечает. А между тем, по мнению Ирины Фёдоровны, Михаил был даже более достоин любви, нежели Олимпиада. Неизвестно почему ей это казалось, но она, конечно, никогда бы не дала высказаться вслух голосу своей интуиции.

Но внутренний голос, иногда очень даже разумный у некоторых людей, к коим принадлежала и Ирина Фёдоровна, подсказывал ей, что Михаил в своей жизни научился любить куда искреннее, чем её дочь.

- Нет, не видел ещё… Как думаешь, к какому часу ожидать папу? Ко скольки он обычно возвращается?

- У тебя очередная спешка? - Ирина Фёдоровна все ещё рассматривала новую, непривычную дочь, внутренне стеная об её отрезанных волосах: как она любила всегда их расчесывать, гладкие и послушные, и придумывать, как их уложить! - Что в том письме, которое ты передала отцу, или это секрет?

- Пусть будет секрет! Расскажу, если получится. А если не выгорит, то и рассказывать нечего. Александр Петрович на меня в обиде, это может все осложнить.

- Брось! Ни в какой он не в обиде! Мне кажется, что он уже и думать забыл о том происшествии. И потом, папенька у него на хорошем счету, - как он помогал Его Высочеству на всём пути строительства и приведения в порядок Гагры! Я думаю, что твоя вина полностью заглажена стараниями отца. Знаешь, они построили в этом ущелье настоящую Ниццу! Я сама не ожидала такой деятельности от твоего папеньки, даже зная про его неизменный и фонтанирующий энтузиазм! С деловой хваткой Александра Петровича вряд ли кто-то может тягаться!

- Да? И что же они они там построили? - попыталась как можно более равнодушным тоном спросить Оля. На самом же деле, она не могла не признать, что все, что происходило вокруг Принца Ольденбургского, все, что лучами расходилось от него в разные стороны, неимоверно, хоть даже и против ее воли, интриговало девушку.

- Водолечебницу с минеральными ваннами - источники обнаружились неподалёку в горах. Твой отец описывал это место как самое живописное, горы, будто накрытые зелёным сукном, склонами спускаются прямо в море. Вода прозрачная - на дне различим каждый камешек! Большую часть года тепло, средняя температура держится около отметки 15 градусов. Стараниями Александра Петровича и его единомышленников преобразилась местность, появились электрическое освещение и водопровод, телефон и телеграф, к городу проложена железная дорога. Набережная превратилась в парк с экзотическими растениями, выписанные принцем со всего света.

- Ходят слухи, что он там и себе дворец построил?

- Ну и что? Он много работает, задерживается там подолгу, - неужто такому человеку в халупе жить?

- Ты же знаешь, я - против роскоши…

- Не осуждай, - это приличествует его положению в обществе.

- Помнится, первый русский император предпочитал простые деревянные срубы, очень похожие на обыкновенную избу.

- Зато его отец и дед жили в богатых теремах и палатах, а потомки - в роскошных дворцах. Ты, кстати, тоже далеко не в бедности живешь, поэтому так легко говоришь о презрении к богатству. Я, кстати сказать, слышала, что и Михаил обратил на себя внимание Его Высочества…

- Миша?

- Да, Миша. Он подсказал принцу, как бороться с малярией в Гаграх. Ему откуда-то известно, что в водоемах Италии обитает небольшая рыбка гамбузия, которая охотно поедает личинки комаров, в том числе и малярийных. В водоемы Гагры выпустили популяцию этих совершенно небольших по размеру рыбок - самые крупные достигают размера с указательный палец - и случаи заражения медленно, но неуклонно пошли на убыль. Тебе следовало бы больше интересоваться делами супруга. Он у тебя не так прост и, кажется, весьма умен и начитан.

- Он не рассказывал мне об этом.

- А, между тем, это случилось не месяц и не два назад. Неужели он тебе не рассказал, что помог справиться со столь серьезной проблемой?

- Не в Мишиным характере хвалить себя.

- Вы разговариваете? У вас есть время побыть вдвоём, побеседовать?

- Мама, ну что за допрос?

- А известно тебе, моя доченька, как описывал свою ссылку в Гагры декабрист Александр Бестужев-Марлинский? Отец недавно разыскал это красноречивое свидетельство и с большим удовольствием - от проделанной работы - прочел мне его. Вот… - Ирина Фёдоровна приложила пальцы к вискам и начала цитировать - у неё была поистине феноменальная память, - «Есть на берегу Черного моря, в Абхазии, впадина между огромных гор. Туда не залетает ветер; жар там от раскаленных скал нестерпим, и, к довершению удовольствий, ручей пересыхает и превращается в зловонную лужу. В этом ущелье построена крепостишка, …где лихорадка свирепствует до того, что полтора комплекта в год умирает из гарнизона…». Это он описывал ничто иное, как малярийную лихорадку. Так что ты можешь по праву гордиться Михаилом!

- Я и так им горжусь!

В этот самый момент раздался весёлый голосок колокольчика, и Оля встрепенулась, хотя было понятно, что, прийди папа домой, он не стал бы звонить в дверь. Через минуту в гостиную Шишкиных вошёл швейцар, неся в руке телеграмму.

- Как раз от Михаила, - сказала Ирина Фёдоровна, принимая в руки конверт. - Очень любопытно, что это он решил телеграфировать, а? Олимпиада, ты не знаешь?

- Нет… - была вынуждена признать Оля, и сердце ее сжалось от предвкушения чего-то недоброго. Случилось неладное с кем-то из домашних, - а её, к величайшему стыду, нет дома, - и она теперь узнает новости одной из последних.

- Ничего страшного, - сказала Ирина Фёдоровна, пробегая телеграмму глазами. Она как будто почувствовала напряжение дочери и поспешила её успокоить. - Михаил телеграфирует, что ему нужно отлучиться по делам викариатства, и его не будет дома до воскресения 18 января. Просит позаботиться о Маше и Матвее. Хочешь, я поеду с тобой в Кронштадт?

- О, буду тебе очень благодарна, мамочка! - приободрилась Олимпиада. - Но прежде я дождусь отца. Я должна его дождаться…

- Что же всё-таки за секретные депеши у тебя появились к Александру Петровичу? - задала Ирина Фёдоровна риторический вопрос, наперёд зная, что Оля ей не ответит. Впрочем, у неё тоже были свои секреты, ибо даже теперь она не позволила Оле взять в руки телеграмму Михаила и ознакомиться с ней лично, а между тем, послание это не могло не насторожить. На самом деле, Михаил писал к Шишкиным в смятении, которое угадывалось даже сквозь беспристрастные печатные буковки: «Не могли бы вы позаботиться о Марии, Матвее, а в особенности - об Олимпиаде? Никто из прислуги не знает, где она, а я вынужден безотлагательно ехать. Оставляю ей записку, но как скоро супруга найдёт её?»

Ирина Фёдоровна все понимала: и сколь трудно молодому Михаилу не иметь тылов, и сколь невозможно, с другой стороны, принудить своевольную дочь её сидеть взаперти. Смутное ощущение ответственности за сложившееся положение вещей поднималось в Ирине Федоровне, но она, как поступили бы многие на её месте, гнала от себя уязвляющее чувство вины. Мучительно было думать, что в какой-то момент или период своей жизни она не сделала того, что должна была сделать. Легче было заслониться от угрызений совести и даже говорить себе: я все сделала правильно, просто у моей дочери - характер, который нельзя ломать. К двадцати шести годам этот характер настолько, как сказали бы, «оформился», на самом же деле заиндевел и закостенел, что сломать его стало уже невозможно. Любой крепкий характер хорош при наличии духовного зрения, - а Оля, казалось, внутренне ослепла, не реагируя ни на чью, а только на свою боль, и потакая исключительно своим сиюминутным желаниям и потребностям.