Хрустальный шлем Протея. гл. 3

3. Лёнька велосипедист 


Дорога вилась между ветхих полуразрушенных строений, и не прошел он по ней и двухсот метров, как из бокового переулка вынырнула какая-то согбенная старуха с клюкой. Все ещё находясь под впечатлением от общения с прославенными французскими писателями, он не обратил на неё особого внимания, однако же та бойко просеменила к нему и, преградив ему путь, спросила, пристально всматриваясь ему в лицо.

– Вы ведь тут рядом живете, не так ли?

Одета она была в какое-то тёмное старушечье тряпье, и лицо у неё было мрачное и костлявое, с большим крючковатым носом.

– Ну, не совсем чтобы так уж и рядом… – пробормотал он.

– Но Люду Майбороду вы знаете?

– Какую Люду?

– Как какую? – старуха выпучила глаза. – Ту, что что в Сибирском живет.

– В Сибирском? 

Конфеткин почесал за ухом.

– Естественно, в Сибирском, – злобно огрызнулась старуха. – А в каком же ещё. Смотрите: на углу Витька-матрос живет, за ним Ларчик, а за его голубятней – Людка Майборода.   

– А! – сказал Конфеткин.

Он знал и выпивоху Витьку-матроса, и голубятника Ларчика, работавшим шеф-поваром на плавучем дебаркадере «Чайка», и его отпрыска Илюху, с которым он в детстве гонял футбольный мяч. Славные это были денечки! Но всё это происходило совсем в другом мире, в ином бытии.

– Ну, так вот, – прорекла старуха, приподнимая палец, – у Людки пропала кошка, Багира, и Людка никак не может её найти. И так она за неё переживает, так переживает, бедняжечка, прямо места себе не находит. Думает, что её кошка ушла из дому и сдохла. Так вот, если вы увидите Людку, скажите ей, что её Багира живая, и что я видела её у Ламы.      

– У какого Ламы?

– Да ну вас! – Старушенция сердито махнула на него сухонькой ладонью. – Некогда мне тут с вами тары бары разводить. У меня и своих дел хватает.

С весьма недовольным видом она засеменило прочь от него.

Конфеткин так ничего и не понял из этого странного диалога, но ему почему-то подумалось, что эта встреча со старухой была отнюдь не случайной. Что-то она собою знаменовала. Но что?

Он топал по полутемной улице, погруженный в свои размышления, когда услышал раскатисто-радостный голос:

– Лучшим людям Блэкфилда – наше почтение!

Комиссар поднял голову. К нему, с длинной полупьяной ухмылкой на лице, приближалось новое действующее лицо – Лёнька-велосипедист. Рядом с собой он катил свой неизменный велосипед.

Этот Ленька-велосипедист был высоким кряжистым здоровяком, лет де-то на десять старше его, но, тем не менее, он неизменно величал комиссара по имени отчеству. Бывал ли этот человек когда-нибудь абсолютно трезв? Возможно. Но такого явления комиссар на своей памяти припомнить не мог. Впрочем, надо отдать Леньке должное, и в стельку пьяным его он тоже никогда не видел.   

Лёнька знал свою меру. Или, как он говаривал, знал свою норму. Обычно эта норма составляла два-три стакана самогона в день – и этим он ограничивался.

Сейчас, похоже, он тоже был под мухой. Но сколько он успел тяпнуть определить на глаз было невозможно.

Задрипанный велосипед времен Очаковских и покорений Крыма, как и в большинстве случаев, и на этот раз был при нём. И, как и в большинстве случаев, он никуда на нём не ехал.   

Отдавая дань традиции, Лёнька-велосипедист катил велосипед рядом с собой.

Обычно к багажнику, или к раме велосипедист привязывал бечёвкой какую-нибудь торбу, либо плинтус, или кусок трубы, или ещё что-нибудь в этом роде. И сейчас на его багажнике было тоже что-то присобачено.

Весельчак и балагур, специалист самого широкого спектра – от футбольного тренера заводской команды, каменщика и сантехника, массажиста и костоправа, до гадателя по картам Таро и ясновидца – он являлся неисчерпаемым кладезем информации обо всех обитателях своего района.

Был он весьма словоохотлив и прилипчив, как осенняя муха, так что отделаться от него при встрече было не так-то легко. И увертки комиссара типа: «извини, Леня, но я очень спешу, давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз», или же: «Рад, очень рад видеть тебя, старина, но сейчас я опаздываю на одну очень важную встречу» с ним не прокатывали. Ленька-велосипедист хватал его за пуговицу, не позволяя улизнуть и, рассказав несколько сплетен местного масштаба, приступал к попыткам выкачать из комиссара хоть какую-нибудь информацию из его личной жизни.   

Но комиссар оставался начеку, по опыту зная, что Лёнька велосипедист непременно разнесет его слова по всей округе, ещё и прибавив к ним какую-нибудь дичь.

Лишь однажды Конфеткину довелось увидеть Леньку велосипедиста безмолвным, и случалось это на похоронах. Ленька лежал в гробу, с синими, плотно сомкнутыми устами и… ни единого слова не вырывалось из его уст!

И вот теперь они повстречались здесь, в Блэкфилде.

Они сошлись. Протянули друг другу руки, и Лёнька-велосипедист, придерживая левою рукой велосипед за раму, с довольной полупьяной рожей и с очень большим воодушевлением принялся трясти комиссару ладонь правою рукой. На этот раз Конфеткин уже смог разглядеть, что на багажнике велосипеда стояла плетённая корзина с откидной крышкой.

Лёнька-велосипедист спросил:

– И давно ты прибыл в наши края?

– Да только что с вокзала, – сказал Конфеткин.

– А на чём ты приехал?

– На Фантомасе.

– А-а! – глубокомысленно изрёк Лёнька-велосипедист.

Что-то двусмысленное проскользнуло в этом его многозначительном «А-а».

– Что – а? – спросил Конфеткин.

– Так, ничего, – сказал Лёнька-велосипедист, жмуря маслянистые очи. – Жёлтые ботинки.

Конфеткин спросил, кивая на корзину:

– А ты что же, по грибы собрался, а?

– Ага! В самый корень зришь, Виктор Иванович! – заулыбался Лёнька-велосипедист и, продолжая придерживать велосипед за раму, приподнял палец правой руки: – Сейчас как раз сыроежки пошли!

Эти слова могли означать что угодно, а могли не значить ничего, ибо Лёнька-велосипедист мог ляпать языком всё, что только взбредёт ему в голову, находя свои выдумки очень остроумными. 

Во всяком случае, грибником он точно не был, и его очень трудно было представить себе в лесу с лукошком в руке.  С бутылкой – другое дело.

– Ну, так что? – предложил велосипедист. – Примем по десять капель на душу населения за нашу встречу?

– Лёня, ты же прекрасно знаешь мое отношение к алкоголю. Я не пью.

Велосипедист с дурашливым удивлением выкатил зенки:

– А кто пьёт? Я пью? Мы же чисто символически.

– Нет, Лёня, извини, но не могу.

Произнося эти слова, Конфеткин невольно поморщился, приложив руку к грудной клетке. Лёнька-велосипедист тотчас подметил это, заулыбалась, лукаво подмигнул комиссару:

– Что, не ндравится здешняя атмосфера, а? Мне тоже поначалу воняло. А потом ничего, втянулся, и теперь кайф ловлю. Дышу – и надышаться не могу. И ты тоже втянешься, не бзди. 

– Сомневаюсь в этом, – заметил Конфеткин.

Воздух был тяжелым, спертым, удушливым, с каким-то сладковато-тошнотворном привкусом… И как к такому можно было привыкнуть? 

– Ничего, ничего, – заверил его Лёнька-велосипедист, – пообтешешься, пообвыкнешь, и станешь таким же, как и все… Этот мир – он ещё и не таких, как ты, бляха-муха, обламывал.

– А что это за мир?

– О! – Лёнька-велосипедист воздел палец. – Страна Аркадия! Мир, в котором живут такие продвинутые чуваки, как мы с тобой.

– Ладно, Лёня, кончай свой трёп. Я только что сошёл с поезда, и хотел бы знать, куда попал. 

– Ну, это вопрос сложный, – заметил Лёнька-велосипедист. ¬– Его без пол-литра не разрешить. Пошли, у нас тут есть рядом одна пятизвёздочная наливайка, там обо всем и потолкуем. 

Сказать по совести, идти с велосипедистом Конфеткину не хотелось… Но, с другой стороны…

Комиссар колебался.

Они стояли у каких-то полуразрушенных домов, от которых падали густые тени. Грязные тучи пенились над их головами, и сквозь их лохматые космы скупо сочилось мертвенно-серое солнце. 

– Ну, что ты раздумываешь, как Ботвинник? Пошли… – Ленька-велосипедист ухватил Конфеткина за локоть и повлек за собой.

Он повёл его невесть куда через какие-то развалины, с трудом протискивая свой допотопный велосипед сквозь пустые глазницы каменных проемов.

В конце концов он достиг какой-то только ему ведомой точки, осмотрелся, прислонил велосипед к кирпичной стене, присел перед ним на корточки, отстегнул крышку потёртой подрамной сумки и извлек из неё складной пластмассовый стаканчик и бутылку с мутной жидкостью, заткнутую бумажной затычкой. Держа бутылку в одной руке, а стаканчик в другой, Лёнька-велосипедист уселся на бетонный обломок столба, лежавшего вдоль другой стены развалин, раздвинул кольца походного стаканчика и, налив в него жидкости из бутылки, сказал:

– Присаживайся, Виктор Иванович. В ногах правды нет.

Конфеткин уселся на лежащий столбик рядом с велосипедистом.

– Ну что, с прибытием?

Он протянул комиссару стаканчик, и тому шибанул в нос отвратный запах сивухи. 

– Не, Лёня. Я пас, – замотал головой Конфета.

Велосипедист не стал его упрашивать:

– Ну, как хочешь… А я, с твоего позволения…

После выпитой сивухи Ленькина рожа расплылась в самодовольной улыбке. Конфеткин решил, что наступил благоприятный момент выяснить у него хоть что-нибудь. И он спросил:

– И как же ты сюда попал, Лёня? Я слыхал, что ты в реке утонул… 

– Ну, утонул, – сказал Лёнька-велосипедист. – И что? Бог дал – Бог взял.

– А как же ты сюда попал?

– А я знаю? – длинно ухмыльнулся Лёнька-велосипедист. – Пошли мы на природу культурно отдохнуть, разбили лагерь на берегу реки. Ну, выпивон, закусон, девочки, и всякое такое, как ты и сам понимаешь. Меня же, блин, развезло, и я решил немного освежиться. И вроде бы не такой уж и пьяный был, и зашёл в воду неглубоко, по грудь всего, а вот поди ж ты… захлебнулся и стал тонуть, а на берегу никто этого и не просек даже. Представляешь? В общем, пошёл я на дно, как тот топор из села Чугуева. Когда открываю глаза, и что же вижу? Сижу я на дне какого-то водоёма, и вода в нём синяя-синяя и такая прозрачная, и плавают вокруг меня какие-то рыбы здоровенные, такие, знаешь ли, с усами, как у сомов, а потом две русалки подплыли, ухватили меня под локти и потянули куда-то. Дотащили они меня до отмели и уплыли. Ну, выбрался я на косу, оклемался маленько. Гляжу, вдалеке дома виднеются какие-то. Я и попёр к ним. 

– А велосипед? Он-то откуда у тебя взялся?

– Понятия не имею. Топал я как-то по городу, топал – когда гляжу, а он стоит, прислонённый к стене. Ну, я его – цап-царап.

– А как тут у вас вообще?

– Нищак! 

– И где ж ты подвизаешься?

– Да так… – уклончиво ответил Лёнька-велосипедист, хитро прищуривая левое око и шевеля пальцами руки, – клюем помаленьку то тут, то там… по зёрнышку, по зёрнышку… Здесь, знаешь ли, тоже можно неплохо пристроиться, если есть масло в голове. 

Он покрутил растопыренными пальцами у своего виска. Потом потянулся к бутылке, плеснул в стаканчик самогона, протянул выпивку комиссару:

– Дернешь?      

– Нет.

– Ну, а я, с твоего позволения…

Его кадык задвигался в такт глоткам.

Осушив стакан, Лёнька-велосипедист утер лоснящиеся губы рукавом. Крякнул. С видом заговорщика поманил к себе Конфеткина пальцем и таинственно прищурил око:

– И вот что я тебе скажу, Виктор Иванович. – Велосипедист поднял палец. – Здесь тоже можно делать дела... Большие дела, Виктор Иванович!

– И какие же?

Его визави продолжал таинственно щуриться:

– Ты же ведь по сыскной части работал, не так ли?

– И что? 

– И всякие дела мудрёные распутывал, а?

Конфеткин оставил его вопрос без ответа. Лёнька-велосипедист погрозил ему пальцем с шутливым видом:

– Ты оживлял окаменевших людей, часы Времени запускал на раз-два, влюблённых расколдовывал на пару со своим корефаном из волшебной лампы аль-Амином, находил Живую Воду и, можно сказать, у чёрта на рогах отыскал украденного медвежонка и по-пацански разобрался с этой старой ведьмой Кривогорбатовой. Так что, как видишь, я тоже книжки почитываю и о тебе наслышан… так вот, Виктор Иванович, тут такие специалисты, как ты, нарасхват. И если иметь подходы нужным людям…

– И ты их имеешь.

Эти слова комиссар произнес утвердительным тоном.

– Имею, – подтвердил Лёнька-велосипедист. – Я тут наладил контакт с одним чуваком…  С очень крутым чуваком… И этот чувак во как – велосипедист приставил ребро ладони к горлу, – нуждается в твоих услугах. И если мы всё провернем по уму… 

– Мы?

– Ну, да. Ты и я.

– И что же это за чувак?

– О! Большой перец! Мастер Лама. Он ходит по воде, летает по воздуху, прорицает будущее, повелевает ветрами и молниями, может становиться незримым и превращать в живых существ в кого угодно – хоть в кота, хоть в камень. В общем, это ¬– великий маг и чародей. Но ему недостаёт для полного счастья ещё одной вещицы…

Лёнька велосипед сделал паузу, ожидая от комиссара реакции, но тот молчал.

 – Так вот, для полного счастья ему недостает хрустального шлема. Догоняешь? 

– Нет.

– Так я же тебе толкую, ему позарез как нужен этот хрустальный шлем для каких-то там его колдовских дел. И если мы ему его подгоним, нам с тобою нехило отломится…

Он впился испытующим взглядом в лицо комиссару:

 – Ну, так что, Виктор Иванович, по рукам? – Лёнька-велосипедист протянул Конфеткину крепкую мускулистую руку. ¬– Прокрутим это дельце, а? 

– Нет.

– Почему? В прогаре не останемся…

– Меня это не интересует.

– Но это же как раз твоя тема, Виктор Иванович… Ты же как раз по части таких дел.

– Нет, Лёня, нет. Я не работаю на магов, колдунов, и прочую нечисть.

– Уверен в этом?

– Конечно.

К его удивлению, Лёнька велосипедист не стал настаивать.

– Ну, как знаешь, – миролюбиво согласился он. – Дело твоё...

С этими словами он вдруг растворился в воздухе.

Продолжение следует