Процесс. Глава 42. Шатун

Декабрь 1937 года. Москва — Перово.

Сборы были недолгими. Я готовился к этой охоте месяц — договаривался с егерем, доставал патроны, проверял винтовку. Старую, ещё отцовскую — трёхлинейку, с которой он ходил на медведя ещё до революции. Вместо формы — ватные штаны, простой ватный бушлат, какие носили рабочие на заводе,  поверх него — потрёпанный тулуп, перетянутый сыромятным ремнём. Сапоги я сменил на валенки — в них и теплее, и по снегу идти легче. Шапка — простая ушанка с опущенными ушами. Такой вид не привлекал внимания. В лесу я хотел быть не «старшим лейтенантом госбезопасности», а просто охотником.

Громов, узнав, что я собрался в лес, хмыкнул: «Смотри, Шахфоростов, чтобы тебя там не подстрелили. Ценный кадр». Я отшутился, но его слова засели в голове.

Выехал я затемно. До Перово добрался на электричке, потом пешком через лес до охотничьего хозяйства. Егерь, старый знакомый Петра Ивановича, встретил меня у ворот — коренастый, бородатый, с вечно прищуренными глазами. Звали его Степаныч.

— Один? — спросил он, оглядывая мой рюкзак и винтовку в чехле.

— Один.

— Смелый. Или дурак. В такую погоду шатуны бродят. Голодные, злые. Задерут — костей не соберёшь.

— Я не первый раз в лесу, Степаныч. Справлюсь.

Он покачал головой, но спорить не стал. Дал карту, отметил места, где лучше ставить силки, и предупредил:

— Если шатуна увидишь — не геройствуй. Уходи. С медведем шутки плохи.

Я кивнул и ушёл в лес.

День был серый, тихий, безветренный. Снег лежал пушистый, нетронутый. Я шёл медленно, вслушиваясь в тишину.

К полудню я подстрелил глухаря. Крупный, тяжёлый, он рухнул в снег, взметнув белую пыль. Я подобрал его, связал лапы, повесил на пояс. Хорошая добыча. Анна обрадуется — будет что на праздничный стол.

К вечеру я добрался до охотничьей избушки. Маленькая, приземистая, с печкой и нарами. Я растопил печь, вскипятил чай, поужинал тем, что взял с собой. Глухаря ощипал, выпотрошил, подвесил в сенях.

Ночь наступила быстро. Я лежал на нарах, смотрел в тёмный потолок. Впервые за долгое время я был один.

Проснулся я от шума. Резкий, грузный хруст веток, тяжёлое дыхание, скрежет когтей по дереву. Я сел, схватил винтовку. Шатун.

Я встал, прижался к стене у двери. Снаружи — возня, потом удар лапой по двери. Доски затрещали. Ещё удар — и дверь распахнулась, сорванная с петель.

Он ввалился в избушку — огромный, лохматый, с горящими глазами. В нос ударил запах зверя — мускусный, дикий, страшный. Я выстрелил. Пуля попала в плечо, но он даже не замедлился. Рванул ко мне, сбил с ног.

Мы покатились по полу. Он рвал меня когтями, я бил куда попало — кулаками, ногами, пытался дотянуться до ножа на поясе. Левая нога взорвалась болью — он вцепился в бедро, рванул. Я закричал, но не от страха — от ярости. Нашарил нож, выхватил, всадил ему в бок. Раз, другой, третий. Он взревел, отпустил, отшатнулся. Я ударил снова — в шею. Кровь хлынула горячей струёй, залила бушлат, лицо, руки.

Он рухнул. Избушка содрогнулась. Я лежал рядом, глядя, как гаснут его глаза.

Я попытался встать. Левая нога не слушалась. Я стянул с себя рубаху, кое-как перетянул бедро, остановил кровь. Потом, опираясь на винтовку как на костыль, выбрался из избушки.

До шоссе было километра три. Я шёл, падал, поднимался, снова шёл. Мороз кусал лицо, нога горела огнём, но я не останавливался.

На шоссе я выполз уже в полубреду. Машин не было — раннее утро, воскресенье. Я сидел на обочине, привалившись к столбу, и ждал. Через час показалась попутка — грузовик с брезентовым верхом. Водитель, пожилой мужик в тулупе, высунулся, увидел меня, перекрестился.

— О, господи! Живой?

— Живой. До больницы довезёшь?

В больнице меня приняли быстро. Врач, молодой парень в очках, осмотрел рану.

— Когтями рваная. Глубокая. Кость не задета, но шить надо. Вы как вообще дошли?

— На характере.

Он хмыкнул, зашил, наложил повязку. Я попросил телефон, позвонил на службу. Трубку взял Громов.

— Шахфоростов? Ты где?

— Товарищ майор, я в больнице. Медведь.

В трубке повисла пауза. Потом Громов разразился матом.

— Ты, ё... твою мать, чем думал, баран?! Один, в лес? Я тебе что говорил? Ты где? В Перово? Сиди, жди. Машину пришлю.

Через час пришла машина. Меня погрузили на заднее сиденье, повезли домой.

Дома было пусто. Анна на работе, Серёжа в саду. Я доковылял до дивана, рухнул, закрыл глаза.

Через полчаса пришёл врач из ведомственной поликлиники — Громов распорядился. Осмотрел швы, сменил повязку.

— Недели две минимум. И никаких медведей.

Я кивнул.

Анна пришла в седьмом часу. Увидела меня на диване, замерла.

— Костя? Ты дома? Почему лежишь?

— Да так, прилёг. Устал. С охоты вернулся. Глухаря подстрелил. На балконе висит. Так что, Аннушка, на этот Новый год мы с дичью. Иди, глянь, какой красавец!

Она не ответила. Подошла ближе, и я увидел, как её взгляд упал на повязку, на мою ногу.

— Что с тобой?

— Ничего. Ногу подвернул. В лесу коряга попалась.

— Подвернул? — она прищурилась. — И поэтому тебя с охоты на машине привезли? И ты сейчас лежишь бледный и перевязанный? Костя, что случилось на самом деле?

— Да говорю же — ничего.

Она села рядом, взяла моё лицо в ладони.

— Константин Сергеевич. Я. Твоя. Жена.  Скажи правду.

Я вздохнул.

— Медведь. Шатун. В избушку вломился.

Она побледнела.

— Ты дрался с медведем? Один?

— Он сам пришёл, Аннушка. Я не хотел. Но выбора не было.

Она отпустила меня, встала, отошла к окну. Потом обернулась.

— Слушай, Шахфоростов, ты вообще в своём уме? Ты соображаешь, что ты делаешь? Ты понимаешь, что бы было, если бы ты не вернулся? Что Серёжа остался бы без отца?

— Понимаю. Но я не мог иначе. Должен был проверить себя.

— Проверить себя? — она почти кричала. — Ты эгоист, Костя. Ты думаешь только о себе. А о нас ты думаешь? Нет, ну если тебе на нас наплевать, пожалуйста! Я могу собраться с Серёжей и уйти к маме. Живи как хочешь, охоться когда хочешь и на кого хочешь. С медведями дерись сколько хочешь! Эгоист несчастный!

— Я думаю о вас. Постоянно.

Она долго смотрела на меня, потом подошла, села рядом, взяла мою руку.

— Обещай мне, Костя. Обещай, что больше не будешь так рисковать.

— Обещаю, — сказал я. И сам не знал, смогу ли сдержать слово.

Она вздохнула, прижалась к моему плечу.

Мы сидели так долго, молча. За окном темнело. Где-то в пустой избушке лежал мёртвый медведь. А здесь, в нашей квартире, на балконе висел глухарь. И мы были вместе.