Процесс. Глава 55. Прогулка

Я вернулся домой поздно. В кармане лежали газеты — вечерние выпуски, которые я купил у киоска на Лубянке, уже на выходе. «Правда», «Известия», ещё какие-то. На первых полосах — крупные, жирные буквы: «ПРИГОВОР ПРИВЕДЁН В ИСПОЛНЕНИЕ». «СМЕРТЬ ВРАГАМ НАРОДА!». «СУД СВЕРШИЛСЯ».

Я бросил пачку на кухонный стол. Анна сидела за столом, смотрела на них, но не брала в руки. Серёжа уже спал в своей комнате. Тишина была такой плотной, что я слышал, как тикают часы на стене.

— Ну что, Аннушка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, как ни в чём не бывало. — Завтра выходной. Пойдём гулять. Втроём. Как раньше.

Она подняла на меня глаза. В них была тревога, но я уже привык к этому взгляду. Я привык ко всему.

— Пойдём? — переспросила она.

— Пойдём. Серёжку возьмём. В парк. Мороженое купим. Помнишь, как в прошлом году ходили? Он ещё просил «пломбир», а у нас мелочи не оказалось.
Я улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему, не через силу. Мне хотелось, чтобы этот вечер стал другим. Чтобы эта прогулка стёрла всё. Газеты, приговоры, подписи, протоколы. Чтобы я снова стал тем Константином, который играл с Серёжей в солдатиков и крутил Анну на руках посреди заснеженной Тверской.

— И правда, — тихо сказала Анна, и уголки её губ чуть дрогнули. — Помню. Он ещё кричал на всю улицу: «Мама, дай!»

— Вот видишь. — Я сел рядом, взял её за руку. — Завтра и купим. Целых три порции. Себе, тебе и Серёже. И в кино сходим. Я слышал, новую комедию привезли. Хочешь?

Она кивнула.

— Хочу, — сказала, но в её голосе не было прежней теплоты.

Я не придал этому значения.

---

Утром я встал рано. Побрился, надел свежую рубашку, не форменную, штатскую. Анна долго возилась с Серёжей: умывала, одевала, затягивала шарф. Мальчик вертелся, смеялся, дрыгал ногами.

— Папа, мы куда идём?

— В парк, сынок. Мороженое будем есть.

— Ура-а-а!

Он летел по лестнице, обгоняя нас. Мы с Анной шли следом, я держал её под руку. Улица была солнечная, мартовская, снег уже оседал, с крыш капало. Пахло весной.

В парке было людно. Горожане гуляли семьями, женщины с колясками, мужчины в выходных костюмах. Дети носились по дорожкам, кричали, смеялись. Серёжа сразу убежал к качелям.

— Аннушка, — сказал я, — давай сядем. Посмотрим на него.

Мы сели на скамейку. Я обнял её за плечи, она прижалась ко мне — но как-то неловко, будто примерялась, вспоминала, как это делается. Я не стал ничего говорить. Просто сидел и смотрел на сына.

Он раскачивался на качелях, высоко, выше всех. Кричал: «Папа, смотри!».

Я махал ему рукой. Улыбался. Чувствовал, как солнце греет лицо, как ветер шевелит волосы. Всё было правильно. Всё было почти как раньше.

Потом мы купили мороженое. Серёжа ел с восторгом, перемазался в шоколаде, хохотал. Анна вытирала его платком, причитала, улыбалась. Она улыбалась. Я смотрел на них и думал: вот оно. Вот что я спас. Вот ради чего я всё это делал.

Мы пошли в кино. Комедия была глупой — про колхозного конюха, который случайно выиграл в лотерею. Серёжа смеялся, Анна иногда — тоже. Я смеялся вместе с ними, но внутри было пусто. Я чувствовал своё лицо — напряжённое, застывшее — и не мог расслабить мышцы. Даже когда улыбался, я видел, что улыбка не доходит до глаз.

После кино мы пошли домой. Серёжа быстро устал, я взял его на руки, он прижался мне в шею, почти заснул. Анна шла рядом, молча.

— Хороший день, — сказал я.

— Хороший, — ответила она.

В подъезде я опустил Серёжу, он открыл глаза, попросил, чтобы я нёс его дальше. Я взял его снова. У двери нашей квартиры Анна повернулась ко мне.

— Костя, — сказала она. — Посмотри на меня.

Я посмотрел.

Она смотрела на меня в упор. В её глазах не было страха, не было укора. Было что-то другое, что я не мог понять. Она подняла руку и дотронулась до моего лица. Провела пальцами по щеке, по губам, по глазам.

— Ты не с нами, — сказала она тихо. — Ты всё ещё там. С ними.

Я хотел возразить, сказать, что это не так, что я здесь, с ней, с Серёжей. Но я посмотрел на свои руки — они не дрожали. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле двери — бледное, застывшее, неживое лицо. Пустые глаза человека, который идёт по улице, улыбается, ест мороженое, — но которого уже нет.

— Костя, — прошептала Анна. — Где ты?

Я не знал, что ответить.

---

Мы вошли в квартиру. Анна уложила Серёжу, я прошёл на кухню, сел за стол. Достал папиросу, закурил. Потом ещё одну. Потом ещё.

За окном темнело. Я сидел в темноте, только огонёк папиросы мерцал, отражаясь в стекле. Анна заглянула в дверь, постояла, хотела что-то сказать, но не сказала. Ушла.

Я курил до утра. Пачка опустела, я достал вторую. Мысли не шли — они кружились на одном месте, как заведённые. Я вспоминал её лицо, когда она дотронулась до меня. Её вопрос: «Где ты?». И понимал, что не могу ответить. Потому что меня не было.

Был следователь Шахфоростов. Был старший лейтенант госбезопасности. Был человек, который подписывал протоколы. Был инструмент. А того Кости, который катал Серёжу с горки и кружил Анну посреди Тверской, — его больше не было. Он умер там, в кабинетах. Или ещё раньше. Или его вообще никогда не было — а был только этот, теперешний, с пустыми глазами.

На рассвете я затушил последнюю папиросу. Встал, подошёл к окну. За окном светало. Мокрый снег падал на карниз.

Я пошёл в спальню. Анна и Серёжа спали.

Я постоял в дверях. Потом повернулся и пошёл одеваться. На службу. К своим протоколам. К своей работе.

К своей пустоте.